Тени Его Разрушенного Мира

[Сатору]

Поездка на карете обратно в поместье Карстенов заняла тридцать минут. Это были самые тихие тридцать минут, которые я провел с момента прибытия в эту эпоху. Эмилия сидела напротив меня. У нее на коленях лежала раскрытая книга, в которой она не перевернула ни одной страницы в течение первых десяти минут, а спустя некоторое время без слов закрыла. Она не отрывала взгляда от окна. Город проплывал мимо — торговцы убирали свои лавки, детей загоняли в дома, вдоль главного бульвара зажигали факелы. Она наблюдала за всем этим с сосредоточенным вниманием человека, нашедшего очень вескую причину смотреть на что угодно, только не на меня. Я не пытался исправить ситуацию. Хоть мне и было больно внутри. Сейчас нечего было исправлять. Сказать что-то создало бы видимость решения проблемы, хотя на самом деле это было бы просто заполнением тишины, а Эмилия заслуживала большего. Тишина была честной. Я позволил ей остаться. Когда она все-таки взглянула на меня — один раз, на повороте перед воротами в поместье Карстен — а затем сразу отвернулась, я заметил это и отложил в ту же папку, куда складывал все с момента выхода из коридора за пределами арены. Мы прибыли. Рем стояла у входа с той сдержанной эффективностью, с которой она подходила ко всему, сложив руки, с вполне разумным выражением лица, которое сохранялось, пока она не посмотрела на нас. Горничная до мозга костей. — Приветствую, Эмилия-сама. Сатору-сан. — Она сделала паузу на долю секунды. — Как прошла встреча? Никто из нас не ответил. Эмилия уже была внутри, еще до того, как вопрос до конца долетел до нас. Я последовал за ней. Взгляд Рем перемещался между нами, и что-то в ее лице изменилось — осторожная, быстрая переоценка ситуации. Она посмотрела на спину Эмилии, затем на меня. — Ты уезжаешь прямо сейчас? — спросил я, обращаясь к Эмилии. Она остановилась. Повернулась наполовину. — Не прямо сейчас. Но сегодня. Мне нужно сначала поговорить с Розваалем. — Ровный тон. Точность. Затем дверь ее комнаты закрылась. Я стоял в прихожей и на мгновение посмотрел на закрытую дверь. Рем все еще стояла позади меня. Когда я обернулся, на ее лице было выражение человека, который стал свидетелем чего-то, к чему он не был готов, и пытался решить, что с этим делать. — Вы поссорились? — осторожно спросила она. — Что-то в этом роде. — Я встретил ее взгляд. — Это моя вина. — Что случилось? Ты ушел сегодня утром с… — Она замялась, подбирая слово. — Вы оба казались готовыми. Настроенными. А вернулся вот в таком состоянии. — Я принял неправильные решения. Вот и все объяснение. — Я повернулся к лестнице. — Оставь это, Рем. Она не стала настаивать. Это было одной из тех вещей, на которые я привык полагаться в ней — она умела понять, когда дверь закрыта. Я пошел в свою комнату и прижался спиной к двери. Комната была точно такой же, как и утром. Тот же стол, то же окно, тот же оттенок дневного света, переходящего в вечерний. У предметов было это свойство — они оставались точно там, где ты их оставил, независимо от того, что ты делал в промежутке. Столы не переставлялись сами по себе в зависимости от моральных соображений. Я сел на пол, прижавшись спиной к двери, и позволил потолку быть просто потолком на некоторое время. Я пытался заснуть. Не смог. Пытался думать. Это сработало лучше, но не принесло ничего полезного. В конце концов я просто сидел с этими мыслями — лицом Юлиуса, рукой Эмилии, прижатой ко рту, ровным и уверенным голосом Гордыни, моим собственным удовлетворением в тот момент, прежде чем это удовлетворение сквасилось. Перебирая все это в голове, не приходя ни к чему иному, кроме того, к чему я уже пришел. В конце концов я услышал шум внизу. Особый ритм домохозяйства в движении, звук, означавший ужин. Я встал. Вышел. С лестничной площадки у меня был хороший обзор прихожей. Там была Эмилия — в белом пальто, с сумкой в руке. Круш стояла на несколько шагов позади, заканчивая то, что она говорила. Вильгельм стоял у дальней стены с неподвижностью человека, решившего, что его роль в этот момент — быть наготове, а не участвовать. Эмилия подняла глаза. Наши взгляды встретились ровно на две секунды. Не твоя вина, Эмилия. Затем она посмотрела на дверь и прошла через нее. — О~. Если позволите, я отлучусь~. По-моему, мне нужно сказать пару слов охраннику Эмилии~. Розвааль материализовался откуда-то с той непринужденностью, которую он демонстрировал, когда хотел казаться менее расчетливым, чем был на самом деле. Круш склонила голову. Он поднялся по лестнице ко мне. — Чего тебе нужно, клоун? — спросил я. — Какая агрессия~. Он дошел до верхней ступеньки и посмотрел на меня глазами, за которыми всегда что-то скрывалось за маской. — А я-то думал, что у нас зарождается нечто вроде дружбы~. — Друзья не поджигают друг друга в королевских залах. — Но это дало результат~! Сегодня в его театральности чувствовалась особая напряженность. Он был доволен. Именно это меня раздражало больше всего — он был искренне доволен. — Теперь все в зале точно знают, какого рода человек стоит за Эмилией-сама~. В этом и был смысл~. — Теперь все в зале меня ненавидят или боятся. Не уверен, как это ей поможет. — С политической точки зрения эти два чувства не так уж и отличаются~. — Он наклонил голову. — Но я пришел сюда не за этим~. Я ждал продолжения. — Я заметил определенные тенденции в покупках в столице~. Стальные мечи. Снаряжение. Оптовые заказы на нескольких рынках оружия~, в объемах, не соответствующих стандартной домашней охране. — Он дал фразе осесть. — А еще есть вопрос о недавнем найме Демона Меча в лагерь Круш Карстен~. Человека, чью жену забрал Белый кит~». Он развел руки в мягком жесте. — Если рассмотреть эти два фактора вместе~— — Круш организует охоту на Белого Кита, — сказал я, как будто это была самая очевидная вещь в мире. — Гипотеза~. — Он ни подтвердил, ни опроверг. — Держится ли она, я не могу сказать с уверенностью~. Но я подумал, что тебе это наблюдение может показаться интересным~. Я обдумал это. Объем стали. Меч Вильгельма, его рабочая кромка, история использования. То, как он описал то, что еще предстояло убить, при этом его голос ничуть не изменился. Это было лаконично. И в то же время связно. — Почему ты мне это рассказываешь? — Потому что считаю полезным проинформировать тебя~. — Пауза. — И потому что информация, предоставленная добровольно, ничего не стоит~, но, как правило, запоминается~. Он спустился, не дождавшись моего ответа, проплыл через прихожую с плавностью того, кто решил, что быстрое движение ниже его достоинства, сказал что-то любезное Круш и исчез. Как всегда, жуткий клоун делает или говорит странные вещи. Рем тоже ушла. В прихожей остались только Круш, Вильгельм и я. Круш подняла глаза. — Миками-сан. — Прямо. Неспешно. — Второй этаж. Ужин почти готов. Я последовал за ней наверх.

***

В комнате, куда она меня провела, две балконные двери были приоткрыты, впуская вечерний воздух. Стол был накрыт на двоих, а горничные двигались с той тихой эффективностью, которая свойственна людям, которых уже давно не интересуют подробности о гостях своего хозяина. Я сел. Она села напротив. — Полагаю, — сказал я, — вы собираетесь сказать мне, как долго я могу здесь оставаться. — Четыре дня. — Последовало практически мгновенно. Она налила что-то из графина, стоявшего у нее под рукой — вино, темно-красное — и не предложила мне, что я расценил как верную оценку ситуации. — По договоренности с маркграфом Мейзерсом. Питание включено. В доме к тебе будут относиться к вам как к гостю. — Четыре дня. — Я посмотрел на стол. — Это щедро. — Это практично. Розвааль считает, что четырех дней достаточно. Возможно, он прав. — Она поставила стакан на стол. — А вот то, хорошо ли ты используешь это время — это уже другой вопрос. Мы некоторое время ели в тишине. Еда была хороша — в этом доме она всегда была хороша; ко всему подходили с той же спокойной компетентностью. Я нашел в корзине с хлебом нечто, напоминавшее круассан, и съел это, не комментируя. — Где Феликс? — спросил я через некоторое время. Круш посмотрела на меня. Один взгляд, проверяя намерения. — Он был с Юлиусом. В королевском квартале. Он уже должен был вернуться. При упоминании Юлиуса я почувствовал это — небольшое, отчетливое напряжение в плечах, которое не было физическим. — Я, наверное, должен перед ним извиниться. Или нет. — Это тебе решать, — сказала Круш. — Юлиус не подчиняется мне. Я не ответил. Она была права и в то же время не особо помогала, но эти две вещи могли быть верны одновременно. Затем она поставила стакан и посмотрела на меня с той же твердой, оценивающей интонацией, с которой она относилась ко всему — словно просчитывала цифры. — Как кандидатка на престол, я скажу это один раз. Не угроза. Не совсем безразличие. Что-то между этими двумя, настолько точное, что я не мог определить, что именно. — Твои глаза затуманены. Чувствами, суждениями, чем-то, с чем ты еще не разобрался до конца. Можешь поступать с этим как хочешь. Но твои действия имеют последствия, выходящие за пределы тебя самого. — Я знаю, — сказал я. — Тогда действуй соответственно. — Она снова взяла бокал в руки. На этом все закончилось. Мы доели ужин в той особой тишине, которая бывает между двумя людьми, которым не нужно ничего доказывать друг другу и которые оба смирились с этим фактом.

***

Феликс застал меня в коридоре у моей комнаты. Он подошел незаметно — или, по крайней мере, пытался. Кошачьи уши прижаты, челюсть сжата, ни следа вчерашней бодрости. Углы его глаз были покрасневшими — возможно, от слез, от длительного сосредоточения при применении магии исцеления, а может, и от того, и от другого. — Я хочу кое-что сказать, — произнес он. Его голос был тихим и сдержанным, и он явно не ждал моего разрешения. Отсутствовала игривость и привычное окончание —ня. — Говори. — Юлиус — один из лучших людей, которых я знаю. — Ровный тон. Каждое слово выверенно. — Он вышел на ту арену, потому что считал это правильным. Потому что Юлиус всегда так поступает — он решает, что что-то правильно, и полностью посвящает себя этому, даже когда разумнее было бы уйти. — Его руки висели вдоль тела. — И ты это знал. Ты это видел. И ты все равно... — Он замолчал. Начал снова. — Ты перешел черту, за которой уже не было оправдания. Я не стал с ним спорить. — Ня. — Он выдохнул через нос — не с той театральной интонацией, которую обычно использовал, а просто выдохнул. — Я не могу заставить тебя пожалеть. Я это знаю. Но я все равно тебе это говорю. — Он посмотрел на меня прямо в глаза. — У тебя есть сила, о которой большинство людей в этой стране даже представить себе не могут. И то, как ты ее используешь, имеет значение. А сегодня ты использовал ее так, будто это не так. Он развернулся и пошел обратно по коридору. Он явно сдерживался. Я не был бы удивлен, если он меня ненавидит всем своим сердцем. Я смотрел, как он уходит. Он ни в чем не ошибался. Вот в этом я не мог найти себе оправдания.

***

Через час ко мне пришёл Вильгельм. Я сидел на земле, прислонившись спиной к каменной стене, в небольшом дворике, выходящем из восточного крыла — на том самом тренировочном площадке, где две ночи назад, теперь пустом, на стойке для тренировочного оружия всё ещё висело несколько целых клинков. Я сидел, уставившись в никуда, когда раздались его шаги. — Миками-сан. Он стоял у входа во двор. Тот же меч, та же поза, те же серебристо-белые волосы, отражающие свет факела. Он сменил парадную форму на что-то более практичное, а это означало, что он пришел сюда с определенным намерением. — Спарринг? Я посмотрел на него на мгновение. — Почему бы и нет? Затем встал и взял с подставки один из деревянных мечей. Первые два обмена были короткими. Он атаковал чисто — по учебнику, с характерной для Вильгельма экономией движений, без лишнего, без растраты сил. Я пропускал каждый удар, не нанося ответных. Менял позицию, уклонялся от ударов, не давал его клинку ничего найти. Он перестроился. Его взгляд уже изменился. Второй раунд. Он изменил подход — более низкий угол, другой темп, выжидая, когда я наконец вступлю в бой. Я по-прежнему не вступал в бой. Шаги, скольжение, поддержание пространства между нами в движении, не давая ему возможности предсказать мои действия. Через три минуты он остановился. Он опустил деревянный меч у себя на боку и посмотрел на меня. — Ты не сражаешься, — сказал он. Не обвинение. Наблюдение. — Нет. — Почему? Я перевернул деревянный меч в руках. Баланс был в порядке. Рукоятка была в порядке. Моя рука не знала, что с ним делать, точно так же, как две ночи назад, как и всегда. — Я проиграл последний бой, — сказал я. — Ты проиграл последний бой, потому что не имел достаточно опыта в равном бою на мечах, — сказал Вильгельм. В его словах была чистая прямота. — Это не то же самое, что быть побежденным. Я не ответил. Он снова взял свой меч. — Третий раунд. Я делал движения механически. Он это заметил. Я понял, что он это заметил. Мы прошли половину раунда — он искренне старался, а я присутствовал телом, но отсутствовал всем остальным — прежде чем он снова остановился, посреди обмена ударами, широко раскрыв клинок. — Достаточно. — Он резко сказал. Он вернул деревянный меч на стойку с той заботой, с которой человек обращается с инструментами, даже когда разочарован окружающей ситуацией. Я сделал то же самое. — Я сражался со многими людьми, — сказал он, глядя на стойку, а не на меня. — С людьми, боящимися клинка. С людьми, прошедшими свой расцвет и научившимися это скрывать. С людьми, пребывающими в скорби. С людьми, совершившими что-то, за что они еще не расплатились. — Он повернулся. — Я знаю, как выглядит человек, который не сражается со мной. Я знаю, как выглядит человек, который не сражается ни с чем. — Я не уверен, что знаю, с чем я должен сражаться, — сказал я. Ровно. Честно, что слегка удивило меня. — Я знаю. — Он скрестил руки. — В этом и проблема. Честно говоря, я видел мало смысла в своей жизни. У меня была только одна задача — спасти Сателлу. Однако, кем я был вне этой задачи? Он посмотрел на меня с прямотой человека, который решил, что этот разговор должен состояться, и собирался его провести, независимо от моего сотрудничества. — Сегодня ты принял решения, которые дорого обошлись другим людям. Ты это знаешь. Я вижу, что ты это знаешь — тяжесть этого лежит на тебе достаточно явно. Но знать об этом и сидеть в своей комнате, обдумывая это в темноте, — не то же самое, что решить проблему. Он сделал паузу. — То, что ты делаешь сейчас, — это второе. Мне нечего было на это ответить. — Иди в город, — сказал он. Я посмотрел на него. — Столица ночью — это не то, чем она является днем. Прогуляйся куда-нибудь без кого-либо из этого дома, без кого-либо из той тронной залы, без обязательств перед кем-либо. Пусть город будет городом. — Он поднял перчатки, которые отложил вначале, и надел их. — У тебя здесь четыре дня. Тебе не нужно все исправлять сегодня ночью. Но ты ничего не исправишь, оставаясь в этом дворе и проигрывая самому себе. Он направился к входу в усадьбу. Затем остановился. — Если это имеет какое-то значение, — сказал он, не оборачиваясь, — то, что ты сделал в том тронном зале — перед ареной — я понял. Я не считаю, что это было неправильно. В своей молодости, ради любимой женщины, я бы совершил тоже самое будь в такой же ситуации. Ради любимой женщины? Сильные слова, но я не верю, что люблю Эмилию. Я оставался верен Сателле по сей день. Он вошел внутрь. Я стоял в пустом дворе и на мгновение задержался в этом состоянии. Затем я поднял с земли повязку, которую там оставил, и надел ее.

***

Ночная Королевская столица приобретала иной облик. Не то чтобы становилась темнее — факелы, освещенные окна и редкие фонари придавали улицам теплый, прерывистый характер, словно предложение с паузами. Но толпа редела, шум стихал, характерная для торгового города суета улетучивалась, открывая под собой нечто более тихое. Я шел, не имея конкретной цели. Бульвар возле рыночного квартала все еще был оживлен, но движение было медленным — люди направлялись домой, а некоторые — в обратную сторону. Я прошел мимо ларька с едой, откуда доносился запах чего-то жареного и сладкого, и купил это, не глядя слишком внимательно. Ел, не останавливаясь. Было неплохо. Я думал о руках Вильгельма на тренировочном мече. О том, как он держал его, словно это было чем-то, с чем он примирился давным-давно. О том, что он сказал о ком-то, унесенном Белым Китом, о своей жене — одно предложение, произнесенное без интонации, а потом разговор перешел на другую тему, как будто это предложение ничего не стоило. Как будто он научился нести это бремя эффективно. Я думал о глазах Феликса. Красных в уголках. О безэмоциональности в его голосе, когда он сказал «лучший человек, которого я знаю», о том, как это прозвучало скорее как констатация факта, чем как оправдание. Я думал о руке Эмилии, прижатой ко рту. Город продолжал двигаться вокруг меня. Я уже не был тем человеком, который прибыл в эту столицу шесть недель назад. Или я был тем же человеком, и именно над этим стоило поразмыслить. Шесть недель чего-то, что казалось успокоением. Обеды за столом, тренировки в лесу, голос Эмилии, прорабатывающий политические тексты вслух, потому что она лучше думала при шуме, библиотека Беатрис и то, как она закрывала книги, когда я приходил, Рем, поливающий цветы в час ночи. Пространственная логика особняка, Рам, читающая на диване и иногда работающая, и Пак, растворяющийся в ожерелье Эмилии каждую ночь с той же рутинной прощальной фразой. Шесть недель этого, и я вошел в тронный зал и обнаружил, что ничто из этого не изменило то, к чему я стремился, когда все началось. Улица выходила на площадь. Фонтан в центре, каменные рыбы, устремленные в небо, вода темная и неподвижная. Несколько пар. Старик на скамейке, смотрящий в никуда. Я сел на край фонтана и посмотрел на замок, видневшийся над линией крыш на севере; в некоторых его окнах все еще двигались огни. Четыре дня. Вильгельм был прав: я не собирался ничего исправлять сегодня вечером. Я это знал. Ясность, которую я обрёл в коридоре после арены, все еще была со мной — она не сдвинулась с места и никуда не уходила. Но ясность не решала проблем. Она просто давала более четкое представление о том, что нужно решить. Я слишком привык к тому, кем я был на дне своего горя. К той самой эффективности, к холодной логике человека, который решил, что чувства — это обуза, и четыре года практиковал это решение, пока оно не стало частью его характера. Ведь я должен был быть сильным, ради нее. А потом шесть недель в особняке начали тихо разрушать этот образ, и сегодня я обнаружил, что то, что было под ним, еще не закончено. Не хорошо. Не плохо. Просто так. Вода в фонтане отразила свет факела и удержала его — неподвижно, безразлично, никуда не уходя. Старик на скамейке заснул. Все было так спокойно.

***

Это заведение не было рестораном в обычном понимании. Ни вывески над дверью, ни вырезанного на доске меню — только одна лампа, свисавшая снаружи, и запах чего-то теплого, доносившийся изнутри. Такое заведение, каких было в каждом городе в любой эпоху: комната со столами, что-нибудь выпить и негласное соглашение, что никто не станет спрашивать у других, что они делают на улице в такой поздний час. Я нашел его, следуя за светом лампы. Было уже далеко за полночь. Я знал это, даже не проверяя — характер тишины снаружи изменился, город погрузился в ту особую тишину, которая наступает после того, как затихают даже ночные рынки. Внутри было, может быть, с дюжину человек. Мужчина в рабочей куртке, спавший сидя, подбородком упершись в грудь. Две женщины, тихо разговаривавшие при свете одной-единственной свечи. Мальчик, который выглядел слишком молодым, чтобы не спать так поздно, и который с изнурительной сосредоточенностью человека, отрабатывающего долг, оттирал стол. Я заказал сок аппа, потому что не был настроен на что-либо, что могло бы усложнить мои мысли, а мысли и без того были достаточно сложными. Я пил уже второй стакан, перебирая в голове воспоминания о фонтане — воду, тишину, старика на скамейке — когда услышал приближающиеся шаги. Мерные, размеренные, с той особой ритмичностью, которая свойственна человеку, уже решившему сесть и просто выполняющему формальность — сначала дойти до места. Я заметил их и не отрывал глаз от стола. Потом стул напротив меня сдвинулся. Я поднял глаза. Анастасия Хошин. Фиолетовые волосы, острый взгляд, меховой шарф, который, наверное, стоил больше, чем само здание, в котором мы сидели. Она устроилась в кресле с той непринужденностью, с которой человек заявляет о своей территории, которую уже решила считать своей. — Не ожидала тебя здесь увидеть, — сказала она. — Думала, ты уже вернулся в поместье Карстен. — Это тебя беспокоит? — Я говорил ровным голосом. — Меня все беспокоит. Я торговец. — Она помахала мальчику одним пальцем — единственным, экономным жестом. — Что ты пьешь? — Цитрусовый сок. Она коротко посмотрела на меня, переоценивая что-то, а затем заказала то же самое. Когда мальчик ушел, она сложила руки на столе и посмотрела на меня с вниманием человека, проводящего оценку. Что-то здесь было не так. Я почувствовал сигнатуры маны на улице. Две, может быть три, на уровне, говорящем скорее о подготовке, чем об исключительных способностях. Ее люди, держащиеся на расстоянии, но не теряющие меня из виду. Она планировала эту встречу достаточно долго, чтобы привести с собой охрану. — Я буду кратка, — сказала она. — Эффективность — это добродетель там, откуда я родом. — Ты из Карараги, — сказал я. — Я знаю общие черты. Что-то мелькнуло в ее глазах — не обида, а острая, тихая переоценка. — Тогда ты знаешь, что я не трачу время на вещи, которые не приносят выгоды. Вечный Воин ценил время и эффективность больше всего. Я поступаю так же. Так что я не буду слишком сильно тратить твое время. Я перенес вес с одной ноги на другую. Титул был новым, острым кусочком истории, который не вписывался в местные предания. — Вечный Воин? Кто это? Она посмотрела на меня, будто вспоминая что-то, а затем заговорила. — Полагаю, эта история здесь не слишком известна, — сказала она, откидываясь назад, когда принесли сок. Она сделала глоток и поставила стакан, не глядя на него. — У нас на родине это легенда. Он сражался с тремя богинями на землях Карараги, когда те еще были дикими, — и победил. Помог заложить основу для всего, чем мы стали. Она наклонила голову, ее взгляд был твердым и неподвижным. — В некоторых версиях говорят, что он встречался с самим Алеком Хошином. Говорят, даже сидел за одним столом с Великим Мудрецом. Нет записей, подтверждающих это, но легенда живет. Человек, изменивший мир, потому что не тратил ни одного вздоха и ни одного движения впустую. Она позволила тишине висеть между нами, ища трещину в моем самообладании. Я не дал ей ничего. Вечный Воин, — подумал я. Вот какая история сохранилась тогда. Три богини — Астерия, Меланта, Мортиана, ведьмы Карараги. Хошин взял то, что я ему дал, и построил нечто, что просуществовало четыре столетия. И сражение, которое я запомнил как одно из самых тяжелых в моей жизни, стало легендой о воине, победившем богов. История — странная штука. — Интересная история, — сказал я. — Так к чему ты клонишь? Она улыбнулась — небольшой, точной улыбкой. Улыбкой человека, который ждал реакции и отметил ее отсутствие. — Я хочу, чтобы ты присоединился к моему лагерю. Я посмотрел на нее на мгновение. Потом я фыркнул. — Твой рыцарь сейчас лечится от того, что я с ним сделал, — сказал я. — Ты это видела. И твоя реакция — прийти ко мне в ночной соковый бар и попросить меня присоединиться? — Я не позволяю личным симпатиям мешать оценке ценности, — сказала она. — А у тебя есть ценность. И немалая. — Какая ценность, конкретно? — Такой ценности, которая входит в тронный зал, говорит точно то, что думает, принимает лучшее заклинание мага в упор и не моргает глазом, а потом уходит собственными силами. Она подняла стакан, выпила, поставила его. — Это не просто охранник, Миками-сан. Это оружие с собственным мнением. Я предпочла бы, чтобы оно было направлено на мои проблемы, а не на моих союзников. — Торговая шваль. — Голос прозвучал тихо и ровно, с моим точным тембром. Я не стал спорить с этим мнением. Описание меня как оружия со своим мнением было именно тем упрощением, которое точно проясняло, как она воспринимала наше взаимодействие. — Никакой компенсации не требуется, — сказал я с видимым сарказмом, спрашивая о ее мотивах. — Никаких условий. Ты просто хочешь, чтобы я пришел в твой лагерь и делал всё, что ты мне укажешь. — Вознаграждение будет. Я не скупа. — Она поставила стакан. — Просто не думала, что ты из тех, кто сначала об этом договаривается. — Я вообще не из тех, кто договаривается. — Я встал. Положил на стол монету за сок. — Чтобы ответить тебе той же любезностью, что и ты мне: пошла нахуй, Анастасия Хошин. Я вышел. Она не позвала меня. Я услышал, как скрипнул ее стул — она повернулась, чтобы посмотреть, как я ухожу, — и потом ничего. Через двадцать метров я заметил, что ее охранники сдвинулись с места, не следуя за мной, а перегруппировавшись у входа. Она оставалась. — Жаль, — услышал я ее шепот, едва уловимый на границе слышимости. Ночной воздух был прохладным и неподвижным. Я повернул в сторону квартала с поместьем Карстен и пошел.

***

Кратчайшие пути позволяли сэкономить время, но заставляли меня бродить по узким улочкам — за рыночным кварталом планировка становилась нерегулярной, старые здания теснились друг к другу, словно не заботясь о тех, кому впоследствии придётся по ним передвигаться. Я пробирался по этим коридорам шагом, где-то между прогулкой и целеустремлённой ходьбой, с руками в карманах, обдумывая разговор, не имея конкретной цели. Оружие с собственным мнением. Так она меня назвала. Я все еще раздумывал, что с этим делать, когда почувствовал сигнатуры. Множественные. Двигающиеся в поперечном измерении — не на уровне улицы, а над ней, перемещаясь по крышам с особой осторожностью людей, не желающих, чтобы их услышали. Я сосчитал их, не замедляя шага и не поднимая головы. Шесть. Расположились дугой позади меня, постепенно сужая угол. Еще один впереди, неподвижный, стоял на перекрестке, где переулок, в котором я находился, выходил на более широкую улицу. До перекрестка оставалось десять метров. Я продолжал идти. Фигура в плаще спрыгнула с крыши и приземлилась в центре перекрестка с контролируемым ударом человека, который тренировался в приземлении достаточно раз, чтобы сделать его бесшумным. Клинок выскочил, еще не успев приземлиться. Сигнатура маны была выше базового уровня для гражданских лиц — тренированная, стабильная, такая, которая была результатом многолетних регулярных тренировок, а не природного таланта. Я узнал эту осанку. Белого плаща уже не было, но мышечная память о том, как королевский рыцарь занимал пространство, была сложнее избавиться, чем от униформы. — Ты должен заплатить за то, что наделал, — сказала фигура. Я остановился. Посмотрел на них. — Ты был в ряду рыцарей, — сказал я. — Задний ряд, левая сторона. Я помню, как ты стоял. — Я наклонил голову. — Ну, что сказать, ты влип здесь в неприятности, приятель. Позади меня клинки выскользнули из ножен — шесть четких звуков, с интервалом в полсекунды каждый. Стены по обеим сторонам поднимались на два этажа. Ни выхода слева, ни справа. Впереди — один. Сзади — шесть. Я бывал в гораздо худших положениях. Фигура в плаще двинулась первой. Быстро, как для обычного человека — диагональный подход, клинок наклонен в сторону, где защита могла бы создать брешь. Я без спешки сделал шаг в сторону. Клинок ни в что не попал. Мой кулак нашел его торс с силой, рассчитанной скорее на то, чтобы вырубить его, чем вывести из строя навсегда, и он описал короткую, незапланированную дугу в сторону стены. Удар оставил заметный след на камне. Он остался лежать. — Дона! Заклинание ограничения пришло справа от меня — сжатая магия земли в виде бетонной руки, тянущей мою правую ногу, пытаясь приковать меня к месту, пока скоординированная атака с трех сторон приближалась. Заклинатели действовали последовательно, классическая схема «подавление-удар». Хорошая форма. Я подождал, пока все трое не заняли свои позиции, и исчез. Не стал невидимым — переместился. Мир вокруг меня на долю секунды размылся, превратившись в нечто, что невозможно было обработать при человеческой скорости реакции. Я появился позади мужчины, наложившего «Дона», вонзил кулак ему в солнечное сплетение с силой, достаточной, чтобы чисто покончить с разговором, и уже поворачивался, когда двое, окружавшие его, осознали, что цель переместилась. Я ударил их, прежде чем они успели это осознать до конца. Один точный удар по сонной артерии — легкое прикосновение, всего лишь прикосновение, достаточное, чтобы нарушить регуляцию кровяного давления и сбить человека с ног, не сломав ничего. Второй получил чистый удар в живот, и больше ничего не потребовалось. Трое оставшихся фигур позади меня засомневались. В этом и была ошибка. Колебания полезны только в том случае, если у тебя есть чем занять время, которое они дают. Я преодолел расстояние с такой скоростью, что оно перестало иметь значение. Один, два, три — каждый обмен ударами длился менее секунды. Солнечное сплетение, висок, затылок у основания шеи — приемы, отточенные двенадцатью годами опыта, когда я точно знал, какая сила нужна человеческому телу для конкретного результата: потери сознания без дополнительных повреждений. Семь сбито. В переулке тишина. Я стоял в его центре и рассматривал архитектуру того, что они устроили — расположение на крышах, узкие места, координацию подавления и ударов. Они не сдерживались. Будь я обычным человеком, даже способным, сочетание ограничительного поля и трех одновременных атак было бы действительно сложной задачей. Если бы я затянул бой настолько, чтобы маги среди них смогли применить свои способности в полную силу, побочный ущерб окружающим зданиям стал бы реальной проблемой. Они хорошо рассчитали время. Отсутствие Эмилии, поздний час, узкая улица, численное превосходство. Но они выбрали не того противника. Я перешагнул через ближайшее без сознания тело и вышел из переулка.

***

Усадьба Карстен была погружена в темноту, за исключением двух окон на первом этаже и лампы у входа. Я вошел, не разбудив никого, нашел свою комнату и сел на край кровати. Этот день требовал подведения итогов. Я подумывал заняться этим, но потом решил, что за последние шесть часов я уже трижды прокручивал всё в голове, и польза от этого становилась всё меньше. Некоторые вещи нужно перебирать в уме до тех пор, пока они не станут ясными, а потом просто отложить в сторону. Я прилег. Посмотрел на потолок. Сегодня мне напомнили о том, что, как я себе говорил, я уже оставил в прошлом. Напоминание пришло в виде человека с деревянным мечом и принципиальным характером, и я не справился с ним достойно. Вот и весь отчет. Я закрыл глаза.

***

Сон нахлынул, словно кто-то переключил выключатель — черный, мгновенный, полный. Был ли это сон? Или его отсутствие? Потом пришло легкое осознание. В этой тьме было что-то не так. Потом тьма исказилась. Я открыл глаза, стоя на пустоте. Пол казался твердым, но странным, словно он лишь притворялся, что существует. Ни стен. Ни потолка. Ни света, кроме слабого фиолетового сияния, которое просачивалось одновременно отовсюду и ниоткуда. Ни света. Ни горизонта. Ни ориентиров ни в каком направлении. Я сорвал с глаз повязку. Глаза Короля распахнулись, готовые к бою. Она уже была там. Мана была огромной — та самая, которую я узнал по памяти и надеялся больше не встретить, масштабом, при котором другие огромные вещи казались будто бы измеряемыми в других единицах. Она исходила сверху, снизу и из самой тьмы, и она двигалась. Тогда я увидел это более ясно. Огромное. Возвышающееся. Полная форма Ведьмы Зависти — тени, извивающиеся, как живая нефть, глаза, горящие фиолетовым, миазмы настолько густые, что давили на мою кожу, как мокрый бетон. Голос обрушился на меня со всех сторон сразу. — Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Люби меня. Без паузы. Без передышки. Только этот бесконечный, прерывистый напев. Эмоция в ее голосе была странной. Застывшая на поверхности, настоящая под ней. Противоречие не имело разрешения. Никогда не имело. Я двинулся, еще до того как первая теневая щупальца успела сформироваться. Термическое ускорение зажгло мои нервы. Мир размылся. Я оказался в тридцати метрах в сторону за время, которое потребовалось ей, чтобы выкрикнуть следующее слово. Тени пронеслись мимо того места, где я только что был. Плюс. Я выпустил отталкивающий импульс наружу — не мягко, не контролируемо. Полная мощность. Ударная волна прорвала ближайшую массу тьмы, разрывая ее на черный туман. Она почти мгновенно восстановилась, стала гуще, злее. Она бросилась вперед. Не то медленное, величественное снижение, что было четыреста лет назад. Это было дико. Быстро. Фактор Зависти грыз себя в той печати веками, и он был голоден. Тени игнорировали барьер Зенона. Не проникали — игнорировали, обходя его геометрию под углами, не учтенными математической моделью, находя пути, до которых не доходило бесконечное деление пополам. Первый удар, который действительно достиг цели, попал мне в левое плечо, и от удара пошло холодное ощущение. Она не пыталась меня убить, точно также как и 400 лет назад. Хотела ослабить. Я пригнулся, вонзил кулак в центр её туловища. Удар прошел по моей руке, словно я ударил по живой стали, обернутой влажной тенью. Она поглотила его, тени обхватили мое запястье, пытаясь втянуть меня внутрь. Я вырвался. Тени не остановились. Они следовали за мной — не преследуя, а втягивая, гравитационное притяжение, которое не имело ничего общего с физикой и было полностью связано с Фактором под ней. Каждый раз, когда я увеличивал расстояние, расстояние между нами становилось тяжелее. Гуще. Само пространство пыталось сжаться. Она хотела, чтобы я оказался внутри этой миазмы. В этом и заключался ее замысел. Не просто Фактор Зависти, делающий то, что делают Факторы — нечто более специфическое для нее, четыре столетия изоляции, сжавшиеся в одну ужасную потребность. Подойди ближе. Растворись во мне. Останься. Навсегда. Со мной. Как единое целое. Я имел другое мнение этот счет. Ул Фура. Лезвие ветра пронзительно взревело по диагонали — не в ее тело, а в щупальца, сходившиеся к моей позиции одновременно с трех сторон. Они разрезали их. Четкие линии сквозь теневую материю, отрезанные концы закручивались назад, прежде чем восстанавливаться. Это дало несколько мгновений. Я их использовал. Три быстрых удара — ребра, плечо, основание горла. Каждый пришелся с такой силой, что звук, который он произвел, был неправильным, слишком твердым для чего-то, сделанного из тени. Она была твердой. Что бы ни делало это пространство-сон, оно решило, что правила ее формы реальны. Мои руки это зарегистрировали. Так же как и её. — ЛЮБИ МЕНЯ... Голос полностью отказался от языка. То, что вырвалось наружу, было обнажённым Фактором Зависти — сырым, полным, звуком того, что было запечатано под землёй на протяжении четырёх столетий и всё ещё не перестало желать. Руки вырвались из темноты подо мной. Несколько десятков, возможно, но каждая размером с дверь, взрываясь вверх сквозь фальшпол. Я соскочил с одной из них, когда она поднялась, использовал импульс, чтобы встать вертикально, и нанес удар пяткой по ближайшей, прежде чем она успела опуститься. Она воссоздалась надо мной. Миазма проникла в пространство. Не просто присутствовала — она была активна, давила, пытаясь найти щель. Я чувствовал, как она упирается в поверхность моего барьера из маны с терпением не присущим ей. Это не была взрывная агрессия атак щупалец. Это было медленнее. Настойчиво. Так, как вода находит трещины. Я укрепил барьер и почувствовал, во что это обошлось — реальные затраты, больше, чем я ожидал. Это не была стандартная логика сна. Что бы ни делал со мной «Фактор Ведьмы», пока я спал, он работал с реальными цифрами. Записано. Разберусь с этим позже. Она снова набросилась — обе руки размахивали по горизонтали, теневая масса выходила за пределы физических ограничений, пытаясь загнать меня в угол пространства, у которого не должно было быть углов. Я уклонился под первым ударом, уперся ногами и взлетел вверх, на пути второго. Не в сторону от него. Навстречу ему. Мое плечо ударилось о нижнюю часть ее размахивающей руки на полном ускорении. Сила перешла на нее. Ее рука отлетела вверх и назад, сбившись с намеченной траектории. Она пошатнулась — не потеряла равновесие, у нее не было равновесия, которое можно было бы потерять, но импульс. Направление ее массы было прервано. Одна секунда, когда она стояла лицом в неправильную сторону. Уль Фура — два разреза, пересекающиеся в ее середине. Линии пересекались в точке чуть левее центра, и там, где они встречались, теневая материя не просто расходилась, она сопротивлялась. Она закричала. Я ударил её сквозь крик. Тело к телу. Локоть в линию её плеча, колено в то, что было её средней частью, короткий прямой удар в лицо, который пробил слой тени и нашел что-то за ним, что зарегистрировало удар и не понравилось ему. Она схватила меня. Обеими руками. Хватка была полной — руки сцеплены, тени хлещут вокруг моих, миазма теперь в упор, и между ней и моим барьером нет ничего. Я почувствовал давление, как будто стоял у двери, а с другой стороны на нее наклонилось что-то огромное. Поглотить. Это было слово, описывающее то, что она пыталась сделать. Не убить. Не уничтожить. Поглотить. Затащить меня внутрь тьмы и удержать там — целую вечность. Я потянул Минус внутрь, а не наружу — обратное применение, притягивая силу к своей собственной центральной точке, а не проецируя ее наружу. Локальное пространство резко сжалось вокруг меня. Ее хватка лишилась опоры, потому что я только что удалил пространственную точку отсчета, к которой она была привязана. Сжатие разорвало ее хватку на долю секунды, обе руки дернулись в стороны, когда опора под ними сдвинулась. Я вырвался. Между нами снова было десять метров пространства, но само пространство изменилось. Ее Территория развернулась вокруг нас, как черный цветок, распускающийся в обратном направлении — реальность искривлялась, углы складывались не так, как надо, пространство решало, что теперь оно принадлежит ей. Я почувствовал тягу к своей мане в тот же миг, как она активировалась. Давление удвоилось. Эффект поглощения больше не ограничивался только руками — это была окружающая среда, все пространство между нами теперь было нацелено на то, чтобы втянуть меня внутрь. Во всех направлениях, кроме прямого от неё, появился наклон. Иди вбок: дрейфуешь к ней. Прыгай вверх: дрейфуешь к ней. Стой на месте: дрейфуешь к ней. Она переписала локальные законы физики, определив, где находится «вперед». РАЗРЕЗ Без заклинания. Клинок Инь вырвался из моей ладони, оставив след, острый как бритва. Он прорезал геометрию её Территории, разделив пространство, которое она только что создала. В течение двух ударов сердца пространство закричало, пытаясь вновь соединиться, пока я уже находился внутри ее защиты. Тело к телу. Я вонзил кулак в центр ее туловища. Удар прошел по моей руке, словно я ударил по живой стали, обернутой влажной тенью. Опять. Она поглотила его, тени сжимались вокруг моего запястья, пытаясь втянуть меня внутрь. Я вырвался, развернулся и врезал локоть в линию ее плеча. РАЗРЕЗ Невидимое лезвие нацеленное на самое пространство пронзило ее с близкого расстояния. Ее рука отвалилась. Брызнула черная ихора. Она взвизгнула — уже не словами, а просто громким звуком. — ЛЮБИ МЕНЯ! ЛЮБИ МЕНЯ! ЛЮБИ МЕНЯ! ЛЮБИ МЕНЯ! ЛЮБИ МЕНЯ! ЛЮБИ МЕНЯ! Территория сжалась, как кулак. У меня была одна секунда. Тройной Плюс — полная мощность. Отталкивание взорвалось наружу со всей моей силой. Я нанес ей достаточно повреждений. Стены Территории выпучились, треснули, а затем взорвались наружу в яростном расцвете разбитого пространства. В этой разломанной бреши я заставил открыться свою собственную Территорию — меньшую, острее, построенную на правилах, прямо противоречащих её. Реальность сильно сбилась. Чёрное перевернулось в белое. Гравитация забыла, где вниз. Тени пытались сформироваться и не находили, где закрепиться. Она двинулась вперед. Она двинулась назад. Ее рывок развернулся в обратную сторону, унося ее от меня с той же скоростью, с которой она намеревалась сократить расстояние. На мгновение она не поняла этого — Фактор Зависти, четыре столетия запечатанный и яростный, не имел представления о пространстве, где движение вперед не работало. Она попробовала снова. Обратное уловило это. Отправило ее назад через белый свет, как что-то, отраженное в разбивающемся зеркале. Разрезы последовали. Моя Территория создавала их пассивно — края разрезанного пространства, расходящиеся во все стороны от каждой точки, которую я занимал, сама геометрия превратилась в лезвие. Ее снова и снова разрезали на куски. Каждый раз она заставляла себя отступать, игнорируя повреждения. Она все еще была там, в хаосе — я чувствовал Фактор Зависти, как черное солнце. Я сократил расстояние в мгновение ока. Удар кулаком. Локоть. Колено. Еще одна Уль Фура — два разреза, пересекающиеся в ее сердцевине. Я проскользнул за ее спину, опустился и нанес удар ногой вниз сквозь то, чем бы ни был пол в данный момент. Она проломила его. Руки вырвались отовсюду — тысячи рук, вырывающихся из раздробленной тьмы, тянущихся, хватающих, пытающихся втянуть меня в нее. Позади них собрался теневой свет — сжатый, смертоносный, направленный прямо на меня. Один удар сердца. Один выбор. Магия Ян. Шестикратный Аль Дживальд. Чистый противоположный свет взорвался из моей ладони. Он встретил ее сконцентрированную атаку лоб в лоб. Две силы не могли делить одно пространство. Вселенная решила проблему, разорвавшись. Тьма стала белой. Оглушительный треск разорвал пространство. Тень-свет разлетелась, как стекло. Ее крик пронзил все — грубый, бесконечный, яростный. — ЛЮБИ МЕНЯЯЯ....! Мир рухнул вокруг нас на куски.

***

Я открыл глаза — и увидел потолок. Штукатурка. Камень. Тонкая полоска утреннего света под шторами. Усадьба Карстен. Восточное крыло. Моя комната. Стул у стола, на который я положил свою одежду, стоял на месте. Почти-кимоно все еще висело на нем. Я на мгновение остался лежать на спине и проверил: циркуляцию маны, целостность Од, специфическое сканирование, которое я разработал за годы борьбы с существами, способными нанести структурный ущерб Вратам человека без видимых повреждений. Все работало. Ничего плохого я не обнаружил. — Тяжело, — заключил я, обращаясь ни к кому в частности. Сон — если это был сон — имел текстуру чего-то большего, чем просто сон, и у меня не было слов, чтобы выразиться точнее. Она была запечатана. Песчаные дюны Аугрии существовали и по сей день. Она не была на свободе. Что бы ни было тем пространством, в котором я только что находился, это не было буквальным пространством под сторожевой башней. Но это ощущалось как она. Не те призрачные проекции из Сторожевой башни — те были моей памятью, сложенной из горя. Это был Фактор Ведьмы. Особый вес Зависти, настоящий и реальный, произносящий те же слова, что и всегда, тем голосом, который я четыре года пытался перестать слышать в каждой тихой комнате. Я приподнялся. Свет под занавесками говорил о раннем утре — об особом качестве света, приходящем до того, как город начинает шуметь. Я потеребил лицо обеими руками и замер на мгновение. — Все еще здесь, — подумал я о печати. — Все еще держится. И она все еще в ней. Четыреста лет. Фактор Ведьмы не изменился. Любовь в том голосе — застывшая на том же месте, где всегда была, идущая по той же дорожке, ищущая то же самое — тоже не изменилась. Я встал. Нашел повязку на тумбочке, где оставил ее. Надел ее. За занавесками город начинал пробуждаться — первая повозка на бульваре, где-то земляной дракон, решивший, что пора, характерный неровный ритм мира, переходящего от сна к движению. Осталось три дня в поместье Карстен. Я пошел искать кухню, пока никто еще не проснулся, сел с чашкой чего-то теплого и позволил утру наступить в своем собственном темпе.

***

Прошло два дня без каких-либо происшествий. Таков был точный отчет. Два дня, в течение которых я обедал за столом Карстен, спал в их гостевой комнате, читал всё, что попадалось на полках в небольшой гостиной, выходящей из главного коридора. Эмилии не было. Усадьба функционировала с той же безупречной эффективностью, что и всегда; персонал поддерживал порядок с тихой тщательностью людей, работающих по одним и тем же стандартам, независимо от того, кто на них смотрит. Сон — или что бы это ни было — не повторился. Я не был уверен, успокаивает меня это или нет. Ведьма Зависти была запечатана. Песчаные дюны Аугрии удерживали этот факт так же надежно, как камень удерживает что-либо. То, в чём я оказался две ночи назад, не было буквально пространством под Сторожевой башней. В этом я был уверен. Что это было на самом деле — побочный эффект Полномочия, передача через общую нить фрагмента души, что-то совсем другое — я не мог сказать. Поэтому я отложил это в долгий ящик. Я сидел на диване в гостиной, изучая историю торговли на территориях Карараги и поедая то, что кухонная служанка определила как цитрусовый фрукт. Это не походило ни на один цитрус, с которым я сталкивался. Цвет был правильный, запах — примерно правильный, но когда кусаешь, что-то во вкусе не соответствовало ожиданиям. Неплохо. Просто постоянно удивляло, по одному дольке за раз. Я съел три штуки, пока читал. Стук раздался у входной двери. Я был единственным человеком, способным передвигаться в ближайшем окружении, поэтому отложил книгу и пошел проверить. Я открыл дверь. Одна рука. Наемническая одежда, изношенная по швам так, как бывает с одеждой, в которой путешествовали, а не выставляли напоказ. Железный шлем, который ничего не говорил о том, что под ним. Телосложение было крепким, осанка — непринужденной и расслабленной, как у человека, который побывал в достаточном количестве ситуаций, чтобы стоять у двери незнакомца не вызывало у него особого беспокойства на его внутренней шкале угроз. Ал. Что он здесь забыл? — Привет, приятель. — Он поднял руку — ту, что у него была. — Привет, — сказал я. — Ты сейчас свободен или у тебя что-то запланировано? Я посмотрел на него на мгновение. Шлем не позволял прочитать привычные вещи — выражение лица, зрительный контакт, непроизвольные сигналы, которые издает лицо. У меня были только осанка и голос, и оба говорили о том, что есть что-то, о чем он не говорит. — Свободен, — сказал я. — Что тебе нужно? — Подумал, что мы могли бы прогуляться. Подышать свежим воздухом. — Он слегка наклонил голову. — Ничего срочного. У меня есть время, пока принцесса не потребует моего возвращения, а днем в городе неплохо. Я обдумал альтернативу — диван и третью главу истории торговли Карараги. — Пойдем сейчас? — спросил я. — Мне подходит.

***

Улица за пределами квартала Карстен пролегала через жилой район, а затем выходила на более широкую сеть торговых улиц. Мы шли неспешным шагом — не целеустремленно, но и не бесцельно, где-то посередине. Некоторое время ни один из нас ничего не говорил. Это не было неловко. Скорее, это была та тишина, которая возникает между двумя людьми, когда оба решили, что первый слово должен сказать другой. Ал заговорил. — Слышал о том, что произошло на отборе. Сам не видел — все время находился в орбите Присциллы, а ее орбита имеет свойство быть единственной вещью в поле зрения. Но она ввела меня в курс. — Пауза. — Кстати, все это показалось мне довольно забавным. — Понятно, — сказал я. Еще один? — Я здесь не для того, чтобы читать тебе лекции. — Он взглянул в сторону — я заметил, как повернулся шлем. — Просто… ты сделал то, что считал нужным для своей госпожи. В этом нет ничего страшного. Большинство людей в той комнате были слишком заняты тем, чтобы сохранить свои позиции, чтобы сказать хотя бы половину того, что сказал ты. — Я также несколько раз протаранил человека по стене. — Да, эта часть была немного перебор. — Он сказал это без особого осуждения. — Но первая часть — та, что в тронном зале — я понимаю. Даже если это стоило тебе дорого. Я посмотрел на улицу впереди. — Ты бы поступил так же? Ради Присциллы? Он издал звук, где-то между смехом и вздохом. — Дружище, Присцилле не нужно, чтобы я что-то делал для нее. Она входит, и комната просто — сама налаживается. Как будто мир посмотрел на нее и решил уступить дорогу. — Пауза. — Честно говоря, это немного пугающе, если слишком долго об этом думать. Я перестал об этом думать уже давно. — Умно. — Самосохранение. — Он на мгновение повернул ладонь вверх. — Твоя ситуация другая. Эмилия и Присцилла — это совсем разные люди. Не могу сказать, что понимаю это до конца, но я понимаю этот импульс. Мы вышли на более широкую улицу. Левую полосу перегораживала тележка с овощами, и люди обходили ее с той особой раздраженной терпеливостью городских пешеходов, которым нужно куда-то спешить. — Нам, чужакам, в этом мире тяжело. — Ал сказал это небрежно, как будто отмечал погоду. — Не думаешь? Я остановился. Я был прав. Я отстал от него на целый шаг, прежде чем уловил это. Он прошел еще два шага, прежде чем заметил и обернулся. «Чужак. Этот мир». Я посмотрел на него. Он ждал, наклонив шлем ко мне, не давая дальнейших объяснений. — Ты имеешь в виду именно то, о чем я думаю? — спросил я. Осторожно. Слова были странными, но все же объяснимыми — может, местный сленг, может, что-то региональное. Может быть. — На самом деле, тебя сначала выдало твое имя. — Он снова зашагал, и я снова пошел в ногу с ним. — Сатору Миками не отсюда. Не из этих территорий, не из Воллахии, не из Карараги, не из Густеко. — Пауза. — Это японское имя. Я на мгновение промолчал. — Да, — сказал я. — Я из Японии. — Да... — Он сказал это с тяжестью человека, который нес что-то и только что на мгновение опустил это, чтобы проверить, в порядке ли. — Я тоже. Я обдумал это. Двенадцать лет в этом мире — встреча с Хошином, сражения с Ведьмами, потеря Сателлы, написание книг в Сторожевой Башне — и за все это время я впервые стоял рядом с кем-то, кто перешел с той же стороны. — Никогда не думал, что снова встречу кого-то из своего мира, — сказал я. Ровно. Правдиво. — Хм. — В его голосе было что-то, для чего у меня не было подходящего слова. — Ты отнесся к этому легче, чем я ожидал. — В этом мире осталось очень мало вещей, которые могут меня удивить. — И то правда. — Он помолчал. — Как давно? Сколько ты уже здесь? — Двенадцать лет. До моей нынешней ситуации. — Нынешней ситуации. — Казалось, он обдумывал это, не вникая в детали. — Это долго. Ты хорошо помнишь Японию? Я честно задумался. Очертания улиц. Звук поездов. Особую текстуру еды, которую аналоги в этом мире так и не смогли полностью воспроизвести. Звук дождя, барабанящего по окну в ноябре. — Частично, — сказал я. — То, что имело значение. Одно воспоминание у меня промелькнуло в голове, на мгновение. То которое я бы предпочел забыть навсегда. — Да.. — В его голосе прозвучало что-то вроде умиротворения — не совсем печаль, скорее звук человека, примирившегося с определенной утратой. — Где-то около восемнадцати, девятнадцати лет для меня. Начал забывать вещи. Не важные, просто — детали. Цвета вещей. Как ощущались определенные запахи. — Он дал этому просесть. — Странно, что теряешь, а что сохраняешь. Мы шли, не разговаривая, какое-то время. Улица расширилась, превратившись в небольшую площадь — с фонтаном в центре, где дневная толпа людей и полулюдей перемещалась с той непринужденностью, которая свойственна городу, не переживающему кризиса. Ребенок пытался поймать голубей обеими руками и терпел неудачу, вкладывая в это все свои силы. — Тебе чего то не хватает здесь? — спросил я. Не совсем понимая, зачем. Ал задумался. Действительно задумался, что я заметил. — Мини-маркеты, — сказал он. — Поздно ночью, типа в два утра. Горячая еда, холодные напитки, все есть, никто вопросов не задает. — Он наклонил шлем под углом, который можно было бы назвать печальным. — В этом мире много хорошего. Но круглосуточные онигири — не из их числа. Из меня вырвалось нечто, похожее на смех. Невольный смех. Я тоже любил онигири. Я бы даже сказал, что обожал. Шлем Ала тут же повернулся ко мне. — Ты что, только что… это был смех, приятель? Я быстро собрался. — Нет. Абсолютно нет. Тебе показалось. — Это был точно смех. — Продолжим, — сказал я, немного кашляя. Он удовлетворенно хмыкнул и снова посмотрел на площадь. — А ты? По чему скучаешь? Я как следует обдумал вопрос. — Тишина, — сказал я. — Настоящая тишина. В этом мире никогда не бывает полной тишины — всегда есть окружающая мана, Од всего сущего, структура мира, которая присутствует в твоем восприятии, хочешь ты этого или нет. — Я сделал паузу. — В Японии я мог сидеть в комнате, и это была просто комната. Ничто мне ничего не говорило. — Звучит утомительно, — сказал он. — Я имею в виду другую версию. — К этому привыкаешь. — Что было правдой, но и не всей правдой, и он, казалось, понял это, не нуждаясь в разъяснениях. Он остановился у края фонтана и посмотрел на площадь. — Последнее, пока ты здесь. Я подождал. — Присцилла-сама попросила меня попробовать тебя завербовать. — Он звучал примерно так же воодушевленно, как я и ожидал. — Я сказал ей, что это будет пустая трата времени для нас обоих, но она не очень-то принимает «нет» как концепцию, когда речь идет конкретно о ней, так что…— Он пожал плечами. — Вот и все. Можешь сказать мне «нет». — Нет, — сказал я с небольшим ощущением легкости. — Как я и говорил. — Он поднял руку. — Ладно, приятель. Мне пора. Когда-нибудь повторим. Он ушел в толпу на площади, не оглядываясь, пробираясь сквозь нее с легкостью человека, который давно научился оставаться незаметным. Я смотрел, как он уходит. Восемнадцать или девятнадцать лет. Он оказался здесь и построил здесь свою жизнь — нашел госпожу, нашел свое место, нашел равновесие между тем, откуда он пришел, и тем, где он оказался. Он ничего не запечатывал и не сражался с Катастрофами. Он просто жил дальше. В этом было что-то почти умиротворяющее. Но внутри себя я все еще чувствовал странность. При разговоре с ним.

***

Ресторан, в котором я был две ночи назад, был виден с площади у фонтана. Я заметил его совсем случайно — лампу над дверью, парня, расставляющего стулья для вечерней сервировки. Юлиус. Имя пришло без предисловий. Я стоял на краю площади и смотрел ни на что конкретно, пока обдумывал его. Два дня формально не думал об этом, что означало два дня размышлений в подсознании, где я не уделял этому и крупицы внимания, и вот теперь это проявилось в полной мере. Я выбил из него все, что возможно было. Несколько раз. Я продолжал, перейдя ту грань, за которой уже не было оправдания. Я считал себя правым, а потом посмотрел на лицо Эмилии и в реальном времени наблюдал, как эта правота превращалась в нечто иное. Я был должен извинение. Я знал это с той же незыблемой уверенностью, с которой не стоит спорить сам с собой. Я повернул в сторону Королевского квартала. Может быть, сейчас?

***

Охранники у ворот пропустили меня, сохраняя мрачное молчание. Их взгляды следили за мной с жесткой, профессиональной беспристрастностью, которая не до конца скрывала их осуждение. Я оценил их сдержанность и не обратил внимания на остальное. Внутри район казался угнетающим — в воздухе висела густая атмосфера, насыщенная тяжестью тысячи неблагоприятных суждений. Я пробирался сквозь толпу, не сбавляя шага. Я не знал, где размещались Королевские рыцари. Планировка представляла собой грандиозный, строго организованный лабиринт, в котором могли ориентироваться только те, кто здесь родился. Я провел несколько минут, прощупывая проходы и улицы, прежде чем уловил энергетический след Райнхарда. Его было невозможно не узнать: ослепительное, неповторимое присутствие, настолько благословенное миром, что я смог бы отследить его даже с завязанными глазами. — Я это и так делал с завязанными глазами. — Ответил я самому себе. Он вышел из дальнего конца колоннады — вспышка белого плаща и рыжих волос. Он двигался с устойчивой, неторопливой грацией — такой, какая бывает только тогда, когда ты обучался этому всему жизнь. Райнхард уловил мое присутствие еще до того, как его ведущая нога вышла из тени камня. — Сатору-сан. — Искреннее удивление, сдержанное в течение половины секунды. — Я не ожидал тебя в этом квартале. — Ищу кое-кого, — сказал я. — Имя начинается на «Ю» и заканчивается на «С». Он посмотрел на меня. Анализ прошел быстро и, как я подозревал, точно. — Юлиус, — сказал он. — Он. Не мог бы ты мне указать правильное направление? Что-то изменилось в его выражении лица — сдержанное, осторожное. Близкое к облегчению, но не совсем. Как будто это было то, на что он втайне надеялся, но не позволял себе ожидать. — Я провожу тебя, — сказал он. — Иди за мной. Мы прошли через внутренний двор, затем под аркой — в более функциональную часть района: здесь была не брусчатка, а асфальт, а здания — практичные. Люди, мимо которых мы проходили, отвлекались на свои дела. — Вчера вечером произошел инцидент, — сказал Райнхард после некоторой паузы. Взвешенно, как будто сообщая мне что-то, но не совсем спрашивая. — Какого рода? — Семь Королевских рыцарей были найдены ранеными в узкой улочке недалеко от рыночного района. Без сознания. По их словам, это была засада. — Пауза. — Они не уточнили, кто именно устроил засаду. По их словам, это произошло слишком быстро. Упс. — Звучит тревожно, — сказал я. — Надеюсь, кто-то этим занимается. — Расследование идет. — Еще одна пауза, во время которой я почувствовал, что он что-то решает. — Боюсь, я сам не смогу продолжать следить за этим делом. По крайней мере, какое-то время. Я взглянул на него. — Ты уезжаешь? — Сегодня вечером, — подтвердил он. — Я сопровождаю Леди Фелт в путешествии. Политическая поездка, в формальном смысле. — Углы его рта дрогнули. — Она описала это гораздо красочнее. — Она так делает. — Постоянно. Мы подошли к входу в здание, в котором царила атмосфера места, часто посещаемого людьми — функциональное, ухоженное, без каких-либо украшений. Он остановился. — Юлиус на третьем этаже. В конце коридора, слева. Он все еще восстанавливается. — Краткая пауза. — Имей это в виду. — Я знаю, — сказал я. Он наклонил голову — как бы подтверждая что-то, не называя этого вслух — и отступил назад. Я поднялся наверх. Была не была.

***

Первый этаж был пуст. На втором этаже через открытую дверь слева были видны два рыцаря. Их разговор оборвался, как только я вышел на лестничную площадку. Я чувствовал, как их взгляды следят за мной из-за дверного проема, пока я продолжал идти. Третий этаж. Я услышал их ещё до того, как дошёл до площадки. — Это разве не тот парень с отбора? — Тот, у которого были завязаны глаза. Да. — Что он здесь делает? — Тише, но не слишком старательно. — Наверное, пришел доделать дело. — Кто-то должен что-то сказать. Наступила тишина, в которой, по-видимому, никто не хотел быть тем, кто что-то скажет. Я вышел на лестничную площадку и пошел по коридору. Четыре двери. Две открытые, комнаты за ними пустые. Одна закрытая справа. Одна закрытая в дальнем левом конце. Я дошел до конца. Остановился у двери. Я подумал о том, что собирался сказать. «Я зашел дальше, чем следовало». Правда. «Я продолжал идти, проходя мимо точки, где для этого была причина». Тоже правда. «Я знаю, что на самом деле делал». Правда. Извинение было искренним. Это не было представлением. Я два дня перебирал в уме счета, и баланс был ясен. Долг был реальным, и извинение было необходимо. Я поднял руку к двери. И замер в этом положении. Потому что под извинением, идя параллельно ему с равным весом, было еще что-то. Он стоял в том ряду рыцарей и ничего не говорил. Он наблюдал, как аристократы демонстрировали свое презрение к Эмилии с той громкостью, на которую люди способны только тогда, когда чувствуют себя защищенными своим статусом, и он сохранял свою осанку, самообладание и профессиональное молчание, и он называл это достоинством. Он вышел на арену, неся в себе уверенность человека, который всю жизнь стремился к совершенству и в итоге принял совершенство за право решать, что можно говорить, а что нет. Он ошибался насчет молчания. Ошибался насчет арены. Ошибался насчет того, какой ценой мне обходилось сохранение самообладания. И ему нужно было понять, что за эту ошибку приходится платить. — Но ты не остановился, когда суть была изложена, — подумал я. — Ты знаешь разницу. Ты это почувствовал. Да, почувствовал. Достаточно ясно, чтобы это не покидало меня два дня. Моя рука все еще была поднята. Дверь все еще была закрыта. Я стоял за ней с характерной манерой человека, точно знающего, что он делает, и медленно приходящего к ответу, который ему не совсем нравится. Я мог открыть дверь. Войти. Сказать то, ради чего я поднялся на три этажа по лестнице, — то, что было правдой, долгом и реальностью. И тогда я стоял бы в комнате с Юлиусом Юклиусом, и он смотрел бы на меня своим исцеляющим взглядом и говорил бы то, что принципиальный рыцарь, находящийся на пути выздоровления, говорит тому, кто его туда поместил. И мне пришлось бы это принять. Какую бы форму ни приняло это признание, мне пришлось бы сидеть внутри него и позволить ему осесть. Мне пришлось бы стать достаточно маленьким, чтобы принять это. — Я не буду, — подумал я. Не «не могу». «Не буду». Это различие было важным. Я был честен с самим собой. Я опустил руку. Развернулся. Пошел обратно по коридору. Второй этаж. Два рыцаря в открытой дверной проем смотрели, как я спускаюсь. Ни один из них ничего не сказал. Тишина была громче всего, что они говорили до этого. Первый этаж. На улицу, во двор. Райнхард был там, где я его оставил, или почти там. Он выпрямился, когда я вышел. — Сатору-сан… — Он впился в мое лицо, пытаясь понять, что оно выражает или не выражает. — Это было довольно быстро. — Забудь об этом, обо всем, — сказал я. Его выражение лица изменилось. Сначала появилась озабоченность. Затем, тише и под ней, печаль о чем-то, что он чувствовал за другого человека. Он на мгновение опустил взгляд. — Я понимаю, мне жаль, — сказал он. Только это. Я прошел мимо него. В тот момент я был трусом. Я точно это знал, но все равно продолжал идти. Жалкий человек. Жалкий слабак. Это был я.

***

Вечер наступал неспешно. Я полностью отдался городу — бродил по рынкам и переулкам, нашел заведение, где продавали нечто похожее на пельмени, или хинкали, и съел их, стоя у прилавка, наблюдал, как уличный артист увлекал толпу детей фокусами с монетами, которые я мог бы улучшить, но не стал, потому что некоторые вещи лучше оставить в первозданном виде. К тому времени, как я повернул обратно к кварталу Карстен, зажглись фонари, и город погрузился в ночную атмосферу. Поместье Карстен появилось в поле зрения. Что-то было не так с ней, еще до того, как я осознал, что именно. Здание осталось прежним — тот же фасад, те же кованые элементы, та же лампа у ворот. Но ощущение от него было другим. Вес следов внутри изменился. Я остановился у ворот. Снял повязку с глаз. Глаза открыли мир во втором измерении. Я мгновенно просканировал усадьбу. Четыре сигнатуры слуг — горничных, дворецких, легкий Од обычных людей, находящихся в состоянии покоя. Спящих или почти спящих. Нет Феликса. Нет Вильгельма. Нет Круш. Я снова надел повязку и посмотрел на землю у ворот. Там почва была мягче, чем на мощеной улице, и на ней остались отпечатки. Колесные колеи. Характерные следы земных драконов, двигавшихся в темпе путешествия, а не церемониальном. Недавние — максимум несколько часов назад. Я проследовал по следам до улицы. Они повернули на север. Я стоял там и думал о том, что означает «север». Наблюдение Розвааля. Массовые закупки стали. Меч Вильгельма с острием, готовым к бою, и рукоятью, перевязанной дважды. То, как он сказал «еще осталось что-то, что нужно убить», при этом его голос не изменился ни на йоту. Феликс, который лечил Юлиуса в Королевском районе, теперь исчез. Охота на Белого Кита на севере. Я посмотрел на ворота, потом на следы, потом на ночное небо над линией крыш. Сегодня ночью ясно. Звезды начинают пробиваться сквозь просветы между облаками, те же звезды, которые не составляли ни одного созвездия, узнаваемого мне с дома. Круш была где-то там, на северной дороге, двигаясь к чему-то, что отняло у Вильгельма его жену и, по-видимому, требовало достаточно стали, чтобы оправдать подозрительные объемы закупок на нескольких рынках оружия. Армия. Охота. Двигающаяся без меня. Я стоял у усадьбы и позволял городу успокаиваться вокруг меня — отдаленные звуки, прохладный воздух, особенная атмосфера ночи, которая на поверхности вела себя прилично. Но под этим скрывалось какое-то ощущение. Слабое, настойчивое, без источника — такое, которое появляется раньше, чем информация, и сидит в глубине сознания с терпением того, кто знает, что это станет важным. Город был тихим. Следы уходили на север. Все было объяснимо и в порядке. И что-то было не так. Какая-то нить затянулась не так где-то, где я не мог определить. Я это заметил. Отвернулся от этого. Позволил этому остаться там, где было. Сегодня у меня была другая цель.