Тени Его Разрушенного Мира

[3-е Лицо]

В последние дни на владениях Мейзерс царило спокойствие. Отъезд Эмилии, кандидатки на трон, вместе с её охранником, маркграфом и Рем, прошел организованно и целенаправленно. Возвращение же не имело к этому никакого отношения. Карета двигалась ровным шагом по холмистой зелени владений Мейзерс, и тишина внутри нее была тяжелой. Эмилия сидела, сложив руки на коленях, и смотрела ни на что конкретно. Розвааль занимал дальний угол с незаметной манерой мебели, тихо напевая что-то без мелодии. Рем сидела напротив Эмилии, аккуратно сложив руки на коленях, и наблюдала, не давя. Сатору Миками не было.

***

С тех пор как они покинули столицу, его не было рядом. Это отсутствие висело в карете, словно пятый пассажир. Первым заговорил Пак — примерно через час после начала путешествия он материализовался из ожерелья Эмилии в виде небольшого серебристого мерцания. Он поднялся на уровень её глаз, бросил взгляд на её лицо и сказал: — Лия. — Я в порядке, — ответила она. — Признай. С тобой не все в порядке. Она посмотрела в окно. Дорога петляла через поля, еще зеленые от последнего дождя, обычные и безразличные. — Он вел себя не как обычно, — сказал Пак. Его голос был спокоен и прям. Без предисловий. — Что бы ни случилось на той арене — это был не тот человек, который каждый день в течение месяца учил тебя магии огня в лесу. Ты это знаешь. — Я знаю. — Так перестань выглядеть так, будто ты что-то сломала. — Он плавно приблизился, его серебристая шерсть отражала послеполуденный свет. — Это не ты. Это он. И оставить его в столице было верным решением. Эмилия на мгновение замолчала. — Так ли это? — Да. — В голосе Пака не было колебаний. — Он защищал меня, — осторожно сказала Эмилия. — Он вошел в тот зал из-за того, что они мне говорили. Я знаю, что он зашел слишком далеко, я знаю, что то, что он сделал с Юлиусом, было… — Она замолчала, сжав губы. — Но он сделал это из-за меня. Уйти и оставить его там было как… — Как что? — Как наказать его за то, что он заботился. Пак тихонько хмыкнул, не совсем соглашаясь. — Он не заботился так, чтобы помочь тебе. Он напугал тебя. Ему доставило удовольствие причинить кому-то боль на глазах у всех и назвать это справедливостью. Это не ты вызвала, Лия. Это уже было в нем. Эмилия обдумала это. Она не выглядела убежденной. Но и не спорила. — Я не говорю, что он ужасный, — добавил Пак, выбирая слова с осторожностью. — Я говорю, что произошедшее — не твоя вина. Это две разные вещи. — Я знаю, что это не одно и то же, — тихо сказала Эмилия. — Но я все равно чувствую себя неловко из-за того, как я все оставила. Пак посмотрел на нее на мгновение. Его хвост описал медленную дугу. — Вот это, — сказал он наконец, — и есть, вероятно, то, на что стоит обратить внимание. После этого он устроился у нее на плече и не стал настаивать. Эмилия снова повернулась к окну. Мимо проносились поля. Розвааль напевал свою безмелодичную мелодию. Дорога тянулась вперед. В какой-то момент — она не могла сказать точно, когда — тепло на ее плече замерло. Дыхание Пака замедлилось до ритма глубокого сна, его часы контракта наконец истекли. После этого в карете стало тише, свет снаружи сменился с золотистого послеполуденного на более тусклый серый раннего вечера.

***

Тишина продлилась ещё некоторое время, пока Рем её не нарушила. — Эмилия-сама, — начала она осторожным и тихим голосом. Эмилия подняла глаза. — Да, Рем. — Никто не рассказал Рем, что произошло в Королевской столице. — Краткая пауза. — Это случилось так внезапно. Рем просит прощения, если это кажется неуместным, но… это не служебный вопрос. Это личный вопрос. Эмилия на мгновение посмотрела на свои руки. Затем на пол. — Все в порядке, Рем. Все хорошо. Все в порядке, — сказала она легко, отмахиваясь от вопроса, не совсем осознавая это. — Но это неправда, верно? — тихо сказала Рем. Не обвиняя — просто констатируя факт. — Люди не переходят от теплой дружеской атмосферы к такой тишине, если не произошло что-то серьезное. — Если Эмилия-сама не хо-о-чет говорить, — вставил Розвааль из своего угла, мягко растягивая слоги, — то нет никакой при-чи-ны давить, Рем~. Рем склонила голову. — Рем извиняется, Розвааль-сама. Тишина вернулась. Розвааль снова загудел. Затем Эмилия медленно и тихо выдохнула и сказала: — Мы поссорились. После того, как начался Королевский отбор. Она слегка выпрямилась, словно сидячее положение помогало ей говорить. — Фельт объявили пятой кандидаткой. Зал отреагировал негативно — дворяне кричали, называли её подворотной крысой и тому подобное. Присцилла попыталась напасть на неё. Райнхард ее остановил. Я попыталась сказать что-то в защиту Фельт, а потом настала моя очередь говорить, и я высказалась. Искренне. Я имела в виду каждое свое слово. — Она сделала паузу. — А в ответ я получила… то, что обычно. Половина зала называла меня полудьяволом. Сравнивала меня с Ведьмой Зависти. Требовала, чтобы я сняла свою кандидатуру. Рем слушала, сосредоточившись полностью. — Я пыталась держаться, — продолжила Эмилия. — Я знаю, как это делать. У меня есть практика. А потом Сатору — он вышел на середину зала и начал говорить. Громко. О лицемерии знати. О том, как они утверждают, что чтят Дракона, но отвергают кандидатов, которых он выбрал. Он защищал меня, и делал это четко, и на мгновение я подумала... — Она на мгновение замолчала. — Потом у него произошла стычка с Юлиусом. — Какая именно стычка? — спросила Рем. Лицо Эмилии слегка напряглось. — Он избил Юлиуса. Многократно. До такой степени, что это уже было не нужно. Феликс был вынужден вскочить на арену, чтобы остановить его. Карета слегка покачивалась, проезжая по ухабу на дороге. На мгновение все замолчали. — Я никогда не просила его делать ничего из этого, — сказала Эмилия, теперь уже тише. — Ни речи. Ни Юлиуса. Он сделал все это сам по себе. Она посмотрела на свои руки. — И я не знаю, как к этому относиться, потому что часть меня была благодарна, а часть — в ужасе, и я не могу полностью разделить эти два чувства. Рем пристально посмотрела на ее лицо. Ее выражение было задумчивым, но не недобрым. — Эмилия-сама сказала Сатору-сану остаться в столице, — сказала она. — Чтобы дать ситуации улечься. — Да. — Но это была не единственная причина. Эмилия подняла глаза. Рем продолжила, ее голос был ровным: — Эмилия-сама винила себя. Она пришла к выводу, что именно ее близость заставила его вести себя так, и решила, что уйти — это правильный ответ. Эмилия открыла рот, но тут же закрыла его. — Рем не ошибается, правда? — спросила Рем. Это не было вопросом. Пауза. Две. — …Нет, — сказала Эмилия. — Ты не ошибаешься. — Но Эмилия-сама ошибается, — сказала Рем мягко, но без смягчения. — Она не имеет права брать на себя ответственность за выбор, который сделал Сатору-сан. Он взрослый человек. Он сам принял свои решения. Причины, лежащие в их основе, — это его дело, а не её. Эмилия нахмурилась. Она слушала, обдумывала, явно хотела возразить, но не находила весомых аргументов. — Но... — Но, — продолжила Рем, — оставить его там тоже было неправильным решением. Эмилия замолчала. — Он сорвался в том зале. Это правда. И чувства Эмилии-сама по поводу этого реальны. Но решением этой проблемы не было уйти из ситуации и оставить его в том же месте, где это произошло. — Рем сжала руки на коленях чуть сильнее. — Это ничего не решило. Это оставило рану без внимания и надежду, что расстояние затянет ее. Розвааль, который последние несколько минут очень тщательно делал вид, что не слушает, сохранял выражение безмятежного безразличия и ничего не вносил в разговор. Эмилия уставилась на пол кареты. Наступила долгая пауза, такая, которая возникает, когда кто-то переворачивает в руках неприятную правду и обнаруживает, что она одинакова со всех сторон. — Я не знаю, что мне следовало сделать вместо этого, — сказала она наконец. — Рем тоже не знает, — сказала Рем, и в этой честности было что-то почти нежное. — Но Рем думает, что разобраться в этом перед отъездом было бы лучше, чем оставить все как есть. Вот и все. — Небольшая пауза. — У Эмилии-сама будет возможность сделать это, когда они снова встретятся. И Рем верит, что она это сделает. Эмилия посмотрела на нее на мгновение. Затем что-то в ее лице смягчилось, не полностью, но заметно. — Спасибо, Рем. — Рем только сказала то, что считала верным. — Какой душевный разговор~, — сказал Розвааль из своего угла, наклонив голову в их сторону с театральной тоской. — Я чувствую себя совершенно лишним. Пятым лишним, как говорится~. И Эмилия, и Рем повернулись, чтобы посмотреть на него. Один и тот же взгляд. Одно и то же время. Последовала короткая, напряженная тишина, в которой обе женщины, казалось, осознавали тот факт, что он был там все это время. Розвааль улыбался им с безмятежностью человека, которого их реакция совершенно не беспокоила. Карета катилась дальше. До деревни Арлам оставалось тридцать минут. Эмилия смотрела в окно на темнеющие поля и держалась за то маленькое и неуверенное чувство, которое поселилось в ее груди с тех пор, как Рем закончила говорить. Это не было похоже на утешение. Это было скорее направление. Как будто она знала, куда идти, даже если дорога еще не была видна. — Сатору, — тихо подумала она. — Надеюсь, с тобой все в порядке. Остальное она разберет позже.

***

Рам ждала у входа в усадьбу, когда подъехала карета. Она стояла на вершине лестницы, опустив руки вдоль тела, и по ее выражению лица без особых усилий было понятно, что она ждала возвращения всех и заметила отсутствие одного человека. — А где же, — сказала она, глядя на троих людей, выходящих из кареты, — этот болван? — Это долгая история, сестра, — сказала Рем. — У Эмилии-сама и Сатору-сана случился неприятный инцидент в столице. Рем позже объяснит, что ей удалось понять. Взгляд Рам на мгновение переместился на Эмилию, как бы оценивая ситуацию. Затем вернулся к Рем. — Лучше бы это было что-то разумное, — сказала Рам, — иначе я сама отправлюсь в эту столицу и притащу оттуда Бесполезные Глаза за шиворот. — Ей не с кем повздорить», — подумала Эмилия, сохраняя тщательно нейтральное выражение лица. — Она раздражена, потому что ей не с кем ругаться. Она была почти уверена, что Рем, сидящая чуть левее нее, думала точно о том же. Момент их совместного молчания был очень точным. — Это довольно серьезная ситуация, сестра, — торжественно сказала Рем. Выражение лица Рам слегка изменилось — небольшое напряжение, признающее тяжесть ситуации, но не показывающее ее — и она повернулась, чтобы обслужить Розвааля с такой точностью и экономией движений, что вся процедура выглядела легко. Сапоги, оставленные у порога, были убраны. Плащ принят. Все это было сделано до того, как Розвааль полностью переступил порог. — Где Петра-чан? — спросила Эмилия, остановившись у двери. — Спит, — ответила Рам, не оборачиваясь. — Уже? Ох. — Эмилия посмотрела на темное небо, затем снова на освещенный вестибюль. — Может, это и есть лучшая идея. Просто поспать. Она пожелала Рам спокойной ночи, получила в ответ тихое кивание и направилась наверх. Особняк был теплым и знакомым, каким он стал за последние недели. Ее комната была такой, какой она ее оставила — задернутые шторы, маленькая свеча, все еще тихо горевшая, ее запасная книга для чтения, лежащая лицевой стороной вниз на тумбочке на той странице, которую она не успела дочитать перед отъездом в столицу. При виде этого у нее в груди возникло сложное чувство. Человек, оставивший ее там, с нетерпением ждал возвращения домой. Она переоделась, натянула одеяло и лежала неподвижно в тишине. Завтра будет не так, как сегодня. А послезавтра — опять по-другому. Она должна была в это верить. — Сатору. Надеюсь, с тобой ничего не случилось. Лампа тихо горела. Она заснула.

***

Все проходило по плану. Именно этой мыслью Розвааль утешал себя, сидя в одиночестве в своем затемненном кабинете, где одиночная свеча отбрасывала длинные тени на дальнюю стену. «Фолиант мудрости» лежал раскрытым на столе перед ним. Он не читал его. Он уже прочитал его. Он просто находился рядом с ним, что было не то же самое, но порой казалось именно так. Он четко выполнил каждую инструкцию. Розвааль Л. Мейзерс, который потратил больше жизней, чем заслуживают живые, на подготовку к этой единственной конечной цели, выполнил свою часть без ошибок. Он потянулся за чашкой чая. Холодный. Он все равно выпил его. Сатору Миками проявил себя именно так, как и предсказывала Книга. Не неуязвимый — «Фолиант» был ясен в этом, и эта ясность успокаивала — но настолько подавляющий, что слово сильный казалось недостаточным. Существовал разрыв между тем, что жители столицы понимали под словом «сила», и тем, что воплощал Сатору. Розвааль наблюдал издалека, как они пытались это осмыслить, и отмечал тот самый момент, когда внутренние масштабы каждого человека не справлялись с этой информацией. Он сам испытал эту неспособность. Однажды в обеденном зале, когда Сатору повернулся, чтобы посмотреть на него через стол, и мана — старая, сжатая, обладающая плотностью чего-то, пролежавшего четыре столетия, — зафиксировалась в его Од как стена, появившаяся там, где раньше была открытая местность. Маска удержалась. Он думал, что она удержалась. Сатору улыбнулся. Небольшой улыбкой. Подтверждая что-то. С тех пор ни один из них об этом не говорил. До сих пор не говорили. Розвааль поставил холодный чай. «Фолиант» вычислял уже больше суток. Это было необычно. Молчание «Фолианта» не было молчанием пустой страницы — это было молчание механизма, прорабатывающего проблему, слишком сложную для быстрого решения. Сатору Миками был переменной, для обработки которой «Фолиант» не был создан. Не потому, что он был невозможен, а потому, что объем информации, необходимой для его точного моделирования, превышал то, что Книга была рассчитана обрабатывать быстро. Все разрешится. Книга всегда все разрешала. Он ждал. Он допил остывший чай. Он раздумывал, вызывать ли Рам, когда почувствовал это — едва уловимое изменение маны, окружающей страницу, текстура чернил менялась так, что это не имело ничего общего с физическим изменением. Книга была готова. Розвааль наклонился вперед и прочитал. Две строки. Написанные крупными, размеренными штрихами, более жирными, чем обычные записи в Фолианте. Защищай особняк. Она идет. Он прочитал это дважды. Затем он опустил Фолиант с большей осторожностью, чем того требовало движение, и замер. Она. Не они. Не нападение. Ни цифры, ни направления, ни сроков. Просто она, особняк и слово защищай, несущее на себе весь вес того, что оно означало, когда Фолиант решил его использовать. Он не знал, кто она. Фолиант ему не сказал. Это была первая проблема. Он проанализировал вторую: у него не было подтверждения сроков — часов, дней, недель. Третья: особняк не был приспособлен для обороны. Он был приспособлен для проживания, для комфорта, для постоянного ведения хозяйства, основанного на тихом предположении, что любые угрозы, существующие в мире, останутся на расстоянии. Он встал. Стул скрипнул. Ему нужна была Рам. Ему нужно было, чтобы к утру все защитные заклинания были активированы и проверены. Ему нужно было понять, как выглядели реальные оборонительные возможности особняка, и ему нужно было сделать все это, не вызывая паники, не будя тех, кому не нужно было просыпаться, и не показывая домочадцам выражение, которое сейчас было на его лице. Свеча мерцала. Он посмотрел на нее на мгновение. Второй раз с тех пор, как Сатору Миками прибыл в этот особняк, Розвааль почувствовал, как что-то холодное осело у основания его груди. Не совсем страх — он прожил слишком много жизней, чтобы страх мог охватить его так же явно, как раньше. Но нечто, близкое к нему. Нечто, что проникало в него медленно и с огромным терпением, как холодная вода проникает в камень. Она идёт. Он взял Фолиант. Закрыл его. Положил точно по центру стола. Затем он пошёл искать Рам.

***

[Эмилия]

Сначала тьма. Потом — ничто. Потом долгое ничто. Я спала. Я знала, что сплю. Это было единственное, что я знала, и даже это казалось чем-то отдаленным, словно фактом, который я держала на расстоянии вытянутой руки. Потом — белизна. —...лла! Нам нужно убираться отсюда, барьер закроется через считанные минуты! Голос. Мужской. Настоятельный. Направленный куда-то рядом со мной — или на меня — я пока не могла понять. Мои глаза не работали как следует. Все было слишком ярким, потом слишком размытым, а потом картинка стала складываться по частям, как зрение возвращается после того, как слишком долго смотришь на что-то. Жара. Это ощущалось ясно, раньше всего остального. Настоящая жара, такая, что давит на кожу и проникает в легкие. — Почему ты все еще стоишь?! Двигайся! — Ах... Звук вырвался из моих уст. Я не собиралась этого делать. Я моргнула — или как бы то ни было — и мир вокруг меня сложился по кусочкам. Каменные стены. Высокий потолок, наполовину обрушившийся. Полки, или то, что когда-то было полками, горящие с одного конца. Дым, медленно поднимающийся столбами к небу, которое я видела через дыру, которая еще совсем недавно не была дырой. Все оранжевое. Все громко, так, как громко горит огонь, когда его достаточно — не рев, а просто постоянное, жадное поглощение воздуха. — Сатору, что ты наделал... Мой голос. Не мой голос. И то, и другое одновременно. Слова вырвались без моего разрешения. Мои губы шевелились. Мои легкие выталкивали через них воздух. Я думала свои мысли и произносила чужие слова, и я не могла разделить эти два процесса или остановить любой из них. Я повернулась — моя голова повернулась, я ее не поворачивала — в сторону голоса. Он стоял, может быть, в десяти футах от меня, и моя первая мысль была: «что-то не так», потому что его очертания были правильными, но все остальное не сходилось. Грязные, но светло-голубые волосы, почти серебристые в свете костра. Другой, ниже ростом, примерно такого же телосложения. Его лицо было моложе. Намного моложе. Восемнадцать, может, девятнадцать. В нем не было усталости. Никакой осторожной дистанции вокруг глаз, никакой тяжести за ними. Только сырая экспрессия, нефильтрованная, лежащая прямо на поверхности — и гнев, явный и неприкрытый, тот, что рождается из отчаяния, а не из жестокости. Его глаза были янтарного цвета, скорее тёплые, чем глубокие, без красных прожилок. Его одежда была странной. Я не могла бы сказать, к какой эпохе она принадлежала, из какого материала была, какого покроя — только то, что она не подходила для этого места. Сатору. Не тот, кого я знала. Но он, без сомнения. Более ранняя версия его, до того, что бы то ни было, осевшего на том человеке, за которым я наблюдала последний месяц, когда он с изнурительным терпением учил меня магии огня. — Мы уходим, Сателла! Сателла. Что-то пронзило меня — не моя реакция, а реакция другой, той, в чьем теле я находилась, — и одновременно моя. Я инстинктивно огляделась, ожидая увидеть её, потому что это имя прозвучало как предупреждение. Здесь больше никого не было. Я была Сателлой. Я ещё не понимала этого. Мой разум ещё не успел осознать. Я знала только, что нахожусь внутри чего-то, вижу мир не своими глазами, и не могу ничего контролировать — не могу двигаться, не могу говорить своими словами, могу только наблюдать изнутри окна, которое случайно выглядело как ее глаза. — Я не могу этого сделать, — прозвучал ее голос из моего горла. — Не с ней, Сатору! — Не с ней?! — Его голос дрогнул на этом слове. — Ты понимаешь, что она с тобой сотворила? — Она спасла меня… — Она спасла тебя, а потом разорвала твою душу на куски, как будто это был листок бумаги! — Он сделал шаг вперед. Огонь за его спиной отбрасывал длинную тень на пол. — Есть разница между тем, чтобы спасти кого-то из заботы, и тем, чтобы спасти кого-то, потому что он тебе нужен для чего-то. Ты знаешь эту разницу. Ты просто не хочешь ее применять. — Она дала мне дом! Она дала мне знания, она дала мне... — Она дала тебе клетку и назвала это щедростью! Голос, вырвавшийся из моих уст, прозвучал резко и горячо. — И какое тебе до этого дело?! Я полуэльфийка! Получеловек! Почему тебе должно быть дело до того, что со мной происходит?! Это моя жизнь! ВЕДЬМА. ВЕДЬМА. ВЕДЬМА. Голоса появились из ниоткуда, от никого видимого — размытые, наслоенные, как полузабытые эхо криков в толпе. ПОЛУЭЛЬФИЙКА. ПОЛУЭЛЬФИЙКА. ПЛОХОЕ ПРЕДЗНАМЕНИЕ. Я знала эти голоса. Я знала их так, как знаешь шрам — не по воспоминанию о ране, а по очертаниям того, что осталось. Они были моими — ее воспоминаниями, просачивающимися на окраины сна. Я не могла видеть лица, к которым они принадлежали. Я не хотела. ПОЛУЧЕЛОВЕК. ПОЛУЭЛЬФИЙКА. УРОД. «Хватит,» — подумала я, но никто меня не услышал, и они продолжали, пока молодой парень напротив меня не заговорил снова и не перебил их. — Какое мне до этого дело? — повторил он, словно этот вопрос не заслуживал того терпения, которое он ему уделял. — Разве не ты — три дня назад, на дороге — сказала мне, что каждый человек заслуживает жизни, которая чего-то стоит? Достойного финала? Твои слова. Ты это сказала. А теперь ты хочешь закончить как сраная рыба на разделочном столе?! — Это… это другое… — Как?! Чем это отличается, когда речь идет о тебе?! — Потому что это я выбираю! В голосе, вырвавшемся из моих уст, прозвучало что-то дикое и загнанное в угол. — Потому что это мой выбор, и у тебя нет права — ты всегда так делаешь! Ты влезаешь в ситуации, которые тебя не касаются! Ты меняешь ход событий, не спросив, а потом ведешь себя так, будто помогаешь! Ты принимаешь решения за людей и маскируешь это под заботу, но на самом деле ты никогда не спрашиваешь, верно?! Ты просто решаешь и действуешь, а мы все должны быть благодарны! Его челюсть сжалась. В его выражении лица что-то изменилось — обида, настоящая и острая. — Тебе плевать на других. Она продолжала, и я чувствовала, как ее движет гнев, горячий и искренний, а под ним — что-то еще, что-то испуганное, что делало ее голос громче, чем нужно. — Тебе важен только ты сам. Вот и все! Ты хочешь выглядеть так, будто поступил правильно! Тебе нужен результат, который выгоден тебе! И ты прикрываешь это тем, что спасаешь меня, потому что это звучит лучше, чем признать, что это просто… — Сателла. — Слово прозвучало тихо. Опасно тихо. — Не называй меня Сателлой! Это моя жизнь! Я не просила тебя… Я никогда не просила тебя ни о чем из этого! Оставь меня в покое! Наступила пауза. Затем: — Ты иногда такая невыносимая. Огонь потрескивал. Часть потолка заскрипела. — Тогда уходи! — закричал голос из моего рта. — ТУПИЦА! — Гребаная наивная дура! — ЭГОИСТ! — Это ведь ты возвращаешься в лабораторию, где с тобой обращались как с подопытным кроликом! — ВЫСОКОМЕРНЫЙ! — По крайней мере, я не настолько наивен, чтобы называть плен великодушием! — КОЗЕЛ! — И это говорит та, кто защищает того, кто украл половину ее собственной души... — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Голос дрогнул. Не от громкости — от того, что под гневом прорвалось на поверхность. Она не хотела этого говорить. Я почувствовала, как она это осознала. Тишина. Огонь продолжал гореть. Дым продолжал подниматься. Молодой парень напротив меня стоял, не шелохнувшись. Гнев мгновенно исчез с его лица. То, что пришло ему на смену, было еще тяжелее смотреть. — Верно. Я эгоистичен, — сказал он, теперь уже тише. Не притворяясь спокойным — а действительно достигнув этого состояния, как это бывает, когда у человека заканчиваются силы быть кем-то другим. — Да. Я влезаю в ситуации, которые меня не касаются. Я не придаю мнениям других людей такого же значения, как своим собственным. Я гордый и жадный, и я не притворяюсь, что это не так. — Тогда почему..., — сказал голос из моих уст, прерывистый и растерянный, — почему ты здесь? Он посмотрел на меня — на нее — и выражение, промелькнувшее на его лице, сначала я не смогла описать словами. Неприкрытое. Полностью незащищенное. Что-то, что хранилось за закрытой дверью и наконец-то не нашло, за какой дверью можно было бы спрятаться. Мое сердце — ее сердце — разбилось об ребра, сильно и резко. — Потому что я лю... Мир раскололся. Не стены. Не огонь. Сама реальность — раскололась по швам, как разбивается зеркало: острые линии появились из ниоткуда и расходились во все стороны, пока все изображение не разлетелось на куски, которые больше не сходились. Дым исчез. Жара исчезла. Его лицо, застывшее на полуслове, исчезло в облаке белого цвета, а затем — в ничто. Потому что я лю... Я не услышала, чем закончилась фраза. Я вскочила в постели. В комнате было светло. Утренний свет пробивался сквозь щель в шторах. Моя собственная комната. Мое собственное одеяло. Мои руки на коленях, слегка дрожащие. Холодный пот на шее. Кошмар. Это был кошмар. Это должен был быть кошмар. Я не Сателла. Эта мысль пришла быстро и уверенно, и я ухватилась за нее. Я не Сателла. Я не Сателла. Я Эмилия. Я... Я прижала руки к лицу и вздохнула. Дрожь не прекратилась сразу. Я подтянула колени к груди и сидела так в утренней тишине, долго не шевелясь, и не позволяла себе думать о том, что он собирался сказать.

***

Я долго стояла перед окном. Не то чтобы смотрела. Скорее, мой взгляд просто остановился там, потому что ему нужно было на чем-то остановиться, а окно было ближайшей ровной поверхностью. Мои мысли разбегались во всех направлениях, и я не могла выбрать одну и сосредоточиться на ней. Сон. Пожар. Его лицо — более молодое, более резкое, совсем не похожее на того сдержанного и уставшего мужчину, которого я знала, — кричащее через горящую комнату на девушку, чей голос вырывался из моих уст. Сателла. Я прижала пальцы к губам. Я не была Сателлой. Я знала, что не была. Я повторяла это себе с тех пор, как проснулась, и буду повторять, пока не перестанет быть нужным. Я не была ею. Я не могла быть ею. Она была запечатана где-то под песком, она была причиной, по которой мир до сих пор вздрагивал при виде серебристых волос, а я была — Я была Эмилией. Я была Эмилией. Но тогда почему ее слова казались моими? Почему гнев казался знакомым, а боль под ним — тем более: сырой, реальной и близкой, так, как близки только твои собственные чувства? И он. Сатору. Глядя на нее — на меня — на кого бы я ни была в тот момент — с выражением, для которого у меня не было названия. Таким, каким я никогда не видела его лицо, ни разу, даже в тронном зале, когда он был в ярости. Тогда его глаза были янтарными. Почти теплыми. До того, как в них осело то, что осело с годами. До того, как в них поселилось то, что заставило его выглядеть так, как он выглядит сейчас. Стекло в окне треснуло. Я заметила это отвлеченно. Тонкая линия, расходящаяся от центра наружу, ветвящаяся, как иней зимой. Сатору не мог встретить ее. Ему еще нет и тридцати. Сателла была запечатана четыреста лет назад. Эта мысль пришла и засела там, плоская и фактическая, а под ней прорисовывались очертания всех вопросов, которые она открывала, а не закрывала. Если только. Стекло снова треснуло. Я не заметила. Это был тот стражник, которого я встретила в столице, месяц назад. Это был тот человек, который каждое утро учил меня магии огня в лесу и объяснял поведение моих Врат с терпением того, кто годами практиковался в объяснении вещей. Это был тот, кто вошел в тронный зал и сказал то, что я не смогла сказать, с точностью и яростью, которые в равной мере пугали и трогали меня. Ему не было четырехсот лет. За исключением того, что... — Лия! Ничего. — Лия! Я вздрогнула. Комната вокруг меня стала четкой. Холодно. Очень холодно. Я посмотрела вниз. Пол был покрыт тонким, неровным слоем льда. Окно — то, что от него осталось — разлетелось наружу в замерзшем радиусе, осколки зависли в воздухе в поле ледяных кристаллов, сверкая там, где на них падал утренний свет. Окна не было. Рама висела там, открытая к небу, стекло выбито. Пак парил прямо у меня перед лицом, уши прижаты, хвост напряжен. — Что ты делаешь? — спросил он. — Я… — Мой голос прозвучал странно. — Я не хотела. Дверь ударилась о стену, открываясь. Рам стояла в дверном проеме, окидывая комнату одним взглядом — ледяной пол, разбитое зеркало, отсутствующее окно, мое общее выражение лица — прежде чем ее взгляд остановился на мне. — Эмилия-сама. Было ли на вас нападение? — Что? Нет… — Я услышала, как разбилось стекло. — Ее взгляд перемещался, все еще осматривая помещение. — Из этой стороны. Я предположила, что это атака… — Это не было атакой. — Я посмотрела на лед на полу. На пустоту, где раньше было окно. — Я о чем-то думала и… отвлеклась. Прости, Рам. Это не... — Это больше не повторится, — сказала Рам, закончив фразу так, что это прозвучало скорее как приказ, чем как утешение. Она еще на мгновение посмотрела на меня, затем кивнула и закрыла за собой дверь. Тишина, которую она оставила после себя, была полной. — Лия, — сказал Пак, теперь уже другим голосом. Тем, которым он пользовался, когда был осторожен. — Я знаю, — сказала я. — Ты хочешь рассказать мне… — Это был кошмар. Я села на край кровати. Лед на полу слабо затрещал под воздействием перепада температуры, когда моя мана вернулась к исходному уровню. —Ужасный. Про Сатору и… — Имя на мгновение застряло у меня на языке. — Сателлу. Пак замер. — Обоих, — сказал он. — Вместе. В одном месте. — Я посмотрела на свои руки. — Это казалось реальным, Пак. Не как обычный сон. Скорее как… — Я искала слово. — Как воспоминание. Только это не могло быть моим. Пак на мгновение замолчал. — Ты потеряла контроль над маной, — наконец сказал он. — Да. — Это не происходит, когда ты спишь. — Я знаю. Еще одна пауза. Его хвост медленно шевельнулся. — Ты в порядке? — Не знаю, — ответила я честно, потому что это был единственный честный ответ. — У меня есть вопросы. Много вопросов. Я хочу спросить Сатору, когда он вернется. — Я посмотрела на разбитое окно. — Если он вернется. — Он вернется, — сказал Пак без выражения. — Ты этого не знаешь. — Нет, — согласился он. — Но он вернется. Я уверен. Я на мгновение замерла в раздумьях. — Лия. — Он подплыл ко мне и устроился на моем плече. — Позволь мне уложить тебе волосы. Я рассмеялась, не успев сдержаться. Коротко, немного удивленно, но искренне. — Окно нужно заменить, — сказала я. — Окно может подождать. Сначала волосы. Я позволила ему. Его маленькие лапки пробирались по моим волосам с той осторожной, сосредоточенной энергией, с которой он всегда подходил к делу — с чем-то глубоко серьезным, скрывающимся под веселым описанием своих действий. Утренний свет проникал через пустую оконную раму, прохладный и чистый, и я наблюдала, как лед на полу постепенно таял в его лучах. В какой-то момент вопросы перестали кружиться в голове и успокоились. Не получив ответа. Просто успокоились. На данный момент этого было достаточно. Я не была Сателлой. Я была Эмилией.

***

Я немного опоздала на завтрак. Рам перехватила меня в коридоре, еще до того как я дошла до столовой, и без лишних слов пошла рядом со мной. — Сестра рассказала мне, что произошло в столице, — сказала она. Я моргнула. — О-кей, — сказала я, — невольно позаимствовав это слово у Сатору, и эти иностранные слоги все еще странно звучали у меня во рту. — Если бы этот придурок был здесь сейчас, — сказала Рам, — я бы ему врезала. По крайней мере, сто раз. — В этом нет нужды, — осторожно ответила я. — Думаю, я тоже была неправа. Рам ничего не ответила. Мы прошли еще несколько шагов. — Не принижайте себя, Эмилия-сама. Ее голос не изменился — тот же ровный тон, та же сдержанная манера речи — но в нем чувствовалось что-то еще. — Чтобы терпеть его недостойное поведение, нужна особая терпеливость. У вас ее больше, чем он заслуживает. Я посмотрела на нее сбоку. Она смотрела прямо перед собой. — Рам, — сказала я. — Что? — Ты никогда не говоришь ему такие вещи в лицо. — Я говорю ему много вещей в лицо. — Но не… такие вещи. Пауза. Выражение лица Рам не изменилось ни на йоту. — Его здесь нет, — сказала она, как будто это полностью объясняло ситуацию. И каким-то образом это действительно так и было. Мы вошли в столовую. Из кухни уже доносились звуки и запахи — что-то теплое, наверное, хлеб, и характерный утренний стук, когда Рем ловко передвигалась по пространству, которое она давно запомнила. Там была и Петра; я слышала ее чуть менее ловкую версию тех же движений. — Доброе утро, Эмилия-сама! — сказали они почти в унисон, когда я прошла мимо дверного проема кухни. — Доброе утро, — ответила я, и это было искренне. За последние недели они стали более непринужденно общаться друг с другом. Петра по-прежнему двигалась с осторожной энергией человека, пытающегося доказать, что она здесь своё место, но тревога в этом смягчилась. Я подумала, что это заслуга Рем. У Рем был талант заставлять людей чувствовать, что компетентность — это нечто, что зарабатывается постепенно, а не то, что либо есть, либо нет. Я села. Рам куда-то исчезла — вероятно, в кабинет Розвааля. В столовой было настолько тихо, что я слышала птиц снаружи. Туман сегодня утром был странным, гуще, чем обычно, и свет, проникавший через окна, имел плоскую, рассеянную текстуру, из-за которой все выглядело слегка нереальным. Я посмотрела на пустое кресло напротив меня. Черная одежда с Карараги, воротник с серебряной вышивкой. Я могла ясно представить себе это. То, как он складывал руки на столе, когда что-то слушал, или то, как он иногда просто смотрел на то, что было перед ним, и задумывался, настолько долго, что начинаешь сомневаться, не сказал ли ты что-то не то. Я перестала смотреть на пустое кресло. Розвааль прибыл через несколько минут после того, как принесли еду, ворвавшись в комнату со своим привычным театральным входом — в огромной шляпе, драматическом плаще, производя общее впечатление человека, решившего, что любая комната, в которую он входит, должна отметить его прибытие. — Какое прелестное утро~! — объявил он, с размахом усаживаясь в кресло. — Почти все присутствуют~, а чай еще теплый~. Чего еще можно желать~. Слово «почти» прозвучало именно так, как он и хотел. Я не проявила никакой видимой реакции. Пак, появившийся на моем плече, издал небольшой звук, который не совсем был вздохом. Розвааль говорил почти весь завтрак. Он всегда так делал — вел непрерывный комментарий о своих делах, который отчасти был искренним обмена мнениями, а отчасти, как я подозревала, представлением, которое он отработал так давно, что оно стало неотличимо от привычки. Спор по поводу договора в соседнем владении. Письмо от одного из членов совета, которого он считал особенно утомительным. Инцидент в одной из деревенских администраций, связанный с линией ограждения, который, по-видимому, вызвал больше возмущения, чем любая линия ограждения имела разумное право вызвать. — И лорд Грейсон~, — сказал Розвааль, протягивая это имя с явным удовольствием, — вернулся ко мне практически в слезах~ из-за вопроса о двенадцати сантиметрах~. Двенадцати сантиметрах~! Я вас умоляю. — Что вы сделали? — спросила Петра, слегка наклонившись вперед. — Я с ним согласился, естественно, — сказал Розвааль, спокойно улыбаясь. Петра уставилась на него. — Потому что он был прав~, — добавил Розваль, как будто это был самый естественный вывод. — Забор на двенадцать сантиметров выходил за границу участка. Факты есть факты~. — И его сосед заплакал? — спросила Петра. — Лорд Голдфальке, — сказал Розвааль с огромным удовлетворением, — замолчал так, что мне это показалось чрезвычайно забавным~. Рем наполнила себе чашку чая. Рам появилась неизвестно откуда и села со своей чашкой, принимая выражение лица человека, который слышал предшествующую версию этой истории много раз и терпит нынешнюю из лояльности, а не из интереса. Я ела, слушала и радовалась, что за столом царила оживленная атмосфера. Пак исчез посреди трапезы, чтобы найти Беатрис — сообщил об этом через нашу связь с той особой энергией, которая свойственна тому, кто ждал разрешения, которое технически не требовалось. — Веселись, — сказала я ему. — Как всегда, — ответил он и исчез. Через несколько минут на мои колени упал небольшой груз — Пак, вновь появившийся на стороне стола, где сидела Петра, с передними лапами, уже поднятыми в универсальном жесте «погладь меня, пожалуйста». Петра посмотрела на него с выражением абсолютного восторга, едва сдерживаемого социальной неуверенностью. — Эмилия-сама, — сказала она голосом, который выдавал значительное внутреннее усилие, приложенное к тому, чтобы звучать непринужденно. — Могу я…? — Только если Пак согласится, — ответила я. — Конечно, я согласен! — сказал Пак и взлетел прямо в ее руки. Звук, который издала Петра, не был похож на слово. Она осторожно обхватила его ладонями, как будто он мог испугаться — но он ударил головой по ее ладони, и она рассмеялась, внезапно и совершенно непринужденно, детским смехом. Ей было тринадцать, и иногда я совсем об этом забывала, а потом происходило что-то подобное, и я вспоминала об этом сразу. — Он такой нежный! — сказала она. — Я действительно очень милый, — с достоинством согласился Пак. — Он умеет говорить! — воскликнула Петра, видимо, упустив эту деталь во всех предыдущих встречах. — Я всегда разговаривал, — ответил Пак. — Великие Духи часто так и делают, — заметила Рем из дверного проема кухни, сухо, но не без доброжелательности. Я снова, невольно, провела пальцем по пустому стулу. Образ его пришел без приглашения — так, как всегда, когда стол был так полон, а тот единственный стул был так явно пуст. Черная одежда. Повязка на глазах. Иногда он слегка хмурился, когда Розвааль говорил что-то, что не совсем сходилось. Я отвернулась. В этом доме все было как надо. Здесь чувствовалось, что это место имеет значение. Просто оно не казалось совсем завершенным.

***

Тренировка в лесу прошла не так, как обычно. Я знала это еще до того, как мы начали. Пак был лучшим учителем по технике, чем я о нем думала — точным, наблюдательным, по-настоящему терпеливым, — но Сатору делал нечто особенное, когда анализировал мою магию, и я не могла повторить это, опираясь только на советы Пака. Он читал структуру того, что я делала. Не просто определял, верный ли результат, но и почему он принял именно такую форму, где мана-шлюз сопротивлялся или перекомпенсировал, что означал узор мелких ошибок в отношении того, что я на самом деле делала не так в самом начале. Пак говорил мне, что именно. Сатору говорил мне, почему именно. Я постаралась не думать об этой разнице и вместо этого попрактиковалась в «Уль Хума». Кристалл получился хорошим — быстрее, чем в прошлый раз, с более чистыми краями, траектория — более плотная. Три дерева упали, прежде чем лед потерял силу. Четвертое получило удар и треснуло, но устояло. — Еще раз, — сказал Пак. — Потом «Аль Хума». Я перезапустила. «Аль Хума» — применение невидимого поля, предложенное Сатору, ледяные шипы, поднимающиеся из земли, чтобы поймать все, что пересекает плоскость над ними. Теория казалась логичной, когда он ее объяснял. А вот реализация — это уже другой разговор. Я тщательно построила структуру. Мана была вытянута вниз, распределена ровно и закреплена в двенадцати точках по грубому периметру. Затем наложена слоями — условие срабатывания, направленная сила, форма самих шипов, которые должны были быть достаточно острыми, чтобы быть полезными, и достаточно контролируемыми, чтобы не разлетаться. — Аль-Хума. Я удержала ее. Пак стряхнул с воздуха над головой скопление ледяных осколков и позволил им упасть. Восемь попали в поле. Восемь были пронзены на полпути. Четыре проскользнули сквозь пробелы в покрытии. — Четыре проскользнули, — сказала я. — Восемь пойманы, — возразил Пак. — В прошлый раз у тебя получилось два. Это прогресс. — Сатору поймал бы все двенадцать. — Сатору занимается этим столько лет, сколько он не хочет признавать, — сказал Пак. — А ты — всего четыре недели. Я сняла поле. Шипы растворились. — Абсолютный ноль, — сказал Пак, и я услышал легкое изменение в его голосе — скорее искреннее любопытство, чем указание. Даже ему показался интересным этот парадокс: огненное заклинание, порождающее абсолютный холод. Я поняла эту концепцию так, как понимаешь то, о чем тебе рассказали, но чего ты еще не ощутил изнутри. Заморозить материю до такой степени, что энергия полностью останавливается. Удалить тепло до тех пор, пока не прекратится само движение. Терминология, которую использовал Сатору — Цельсий, Кельвин, атомы, молекулярная скорость — все еще сидела у меня в голове, как язык, словарь которого мне дали, но без грамматики. Но я поняла смысл этого. Остановить движение чего-либо. Сделать неподвижность полной. Пак сформировал ледяной цилиндр и бросил его с высоты. Он начал падать. Я протянула руку к холоду. Вытолкни тепло наружу. Не понижай температуру — удали её. Температура — это не отсутствие, это присутствие — Цилиндр замедлился. Заколебался. Его поверхность стала непрозрачной. На одну секунду — всего одну — он завис в воздухе, неподвижный, его падение остановило то, к чему я протянула руку и ухватилась. Потом я его упустила. Цилиндр ударился о землю и разлетелся на куски, и я выдохнула, что отняло у меня больше сил, чем я ожидала. — Ты удержала его, — сказал Пак, звуча искренне удивленным. — На одну секунду. — Ты никогда раньше его не удерживала. Это не мелочь, Лия. Я посмотрела на разбросанные по лесной подстилке кусочки льда и попыталась почувствовать гордость за это. Сатору заморозил «Аль Гоа» Розвааля в полёте. Движущийся огненный шар, без чёткой структуры, без встроенной в него согласованной неподвижности. Он сделал это между одним вдохом и другим, а затем разбил его на кусочки для пущей убедительности. Одна секунда с послушным цилиндром, за формированием которого я наблюдала, казалась чем-то совсем иным. — Можешь мне показать? — спросила я. Пак кивнул. Он сформировал еще один цилиндр, уронил его — и тогда что-то произошло с маной вокруг него: втягивание, которое я могла почувствовать через наш контракт, слои намерения сжимались, а затем высвобождались. Это было настолько точно, что моя собственная попытка показалась мне такой, будто я использовала обе руки там, где хватило бы одного осторожного пальца. Цилиндр замер. Одна секунда. Две. Три. Четыре. Затем он отпустил его, и тот упал и ударился о землю, и я интуитивно и конкретно поняла, как далеко мне еще предстоит пройти. — Устал? — спросила я. — Немножко, — признался он, имитируя, как вытирает пот со лба. На самом деле пота не было — духи его не выделяют, — но жест был настолько естественным, что заставил меня улыбнуться, несмотря ни на что. — Все равно хуже, чем у Сатору, — весело добавил он. — Намного хуже, чем у Сатору, — согласилась я. Мы перешли к формированию оружия, и я была благодарна за конкретную работу — за то, что давало четкую и немедленную обратную связь, за то, что требовало достаточно внимания, чтобы занять место, где другие мысли постоянно пытались укорениться.

***

Во второй половине дня в деревне Арлам было тепло: утренний туман рассеялся настолько, что воздух стал чистым и обычным. Рынок был в разгаре. Фонтан громко журчал. Дети занимались тем, чем обычно занимаются дети, оставленные без присмотра на открытой площади, — в основном это означало, что они бегали со всех ног и кричали. Рем шла рядом со мной, неся все три сумки с припасами на одной руке — она отклонила мое предложение помочь с той особой вежливой твердостью, которая означала, что разговор закончен, — и мы сначала тихо обошли по периметру камни. С ними было всё в порядке. Все целы, мана стабильна, ничего не нарушено. Мне следовало бы успокоиться. И я, в основном, успокоилась. —Лия, — сказал Пак в моей голове. — Мужчина с каштановыми волосами и бородой. У лавки с зерном. Я не посмотрела сразу. Нашла повод повернуться — проверила еще один камень, позволила взгляду естественно скользнуть — и обнаружила его, не давая понять, что ищу. Обычный. Средних лет. Руки фермера. Он заметил, что я на него смотрю, и улыбнулся — небольшой и непринужденной улыбкой — и поднял руку в приветствии. – А что с ним не так? – спросила я Пака мысленно. – Он что-то скрывает. Плохо. Я это чувствую. – Что скрывает? – Намерения, которые мне не нравятся. Я осторожно вздохнула и продолжила идти. – Я скажу Розваалю, – сказала я. – Хорошо, – согласился Пак. – Но не сейчас. Позже. Не вступай в контакт без плана. Я не стала. Рем нашла меня возле фонтана, с полными сумками, готовую к отправлению. — Все камни проверены? — спросила она. — Все в порядке, — ответила я. — Хорошо. Нам пора возвращаться. Мы пошли. Звуки деревни остались позади, а впереди открылась дорога — прямая, знакомая, с деревьями по обеим сторонам, которые начали сгущаться по мере того, как мы возвращались на территорию Мейзерсов. — Эмилия-сама, — сказала Рем, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы деревня исчезла из виду. — Рем хотела кое-что сказать. — Говори. Она не смотрела на меня, пока говорила. Ее взгляд оставался прикованным к дороге. — Розвааль-сама дал Рам и Рем инструкции. Никаких конкретных объяснений, но сами инструкции были ясны. Пауза. — Защитные барьеры по периметру леса. Магические ловушки вдоль внешних троп. Маршруты эвакуации из деревни пересмотрены и обозначены. Рам и Рем приведены в полную боевую готовность. Также у нас есть... Поддержка одной девочки. Я слушала. — Он ничего не сказал о том, чего он ожидает, — продолжила Рем. — Только что что-то может приближаться. И что мы должны быть к этому готовы. Дорога тянулась дальше. Я немного подумала. — Культ ведьмы, — сказала я. — Да, это рабочая гипотеза Рем. — Ее голос оставался ровным. — Время — Королевский отбор, объявление о твоей кандидатуре, улаживание дела с архиепископом в этом владении. Это было бы логично. Это было бы логично. Из-за меня. Я на секунду остановилась — всего на секунду, мои ноги замерли на грунтовой дороге — а потом заставила себя снова идти. — Эмилия-сама, — сказала Рем. — Я знаю, — ответила я. — Это мера предосторожности. Я это знаю. — Ваша безопасность — приоритет. Рем и Рам разберутся с тем, что нужно. Розвааль-сама готовится. Владения не беззащитны. — Я знаю, Рем. — Я посмотрела на деревья. — Я знаю. Остаток пути мы шли в тишине, которая была не совсем комфортной, но и не совсем неуместной. Где-то в этой тишине Пак тихо добавил: — Следи за всем, Лия. Этот человек может оказаться не просто никем. — Я знаю, — ответила я ему. — Я поговорю с Розваалем.. Я говорила это всерьёз. Я бы так и сделала. Небо над деревьями было чистым, голубым и совершенно безобидным. Это не помогло так, как должно было бы. Я не была Сателлой.

***

Прошло три дня. В особняке тихо затаили дыхание. Работа продолжалась — Рем и Рам управляли чем-то невидимым, скрывающимся за обычной повседневной рутиной; звуки этой деятельности были приглушены, а подробности мне не раскрывали, но я могла прочитать их в легком отвлечении, мелькавшем в их глазах, когда мы разговаривали. Розвааль был чуть более присутствующим, чем обычно, что само по себе было своего рода сигналом. Он по-прежнему играл свою роль, по-прежнему растягивал слоги и театрально жестикулировал в пустоту — но его уходы из комнат были чуть более целеустремленными, чем раньше. Он перемещал фигуры. Просто не показывал мне доску. Я рассказала ему о том человеке из деревни. Он слушал с особым сосредоточенным вниманием, которое он проявлял к информации, для которой у него уже была своя категория, поблагодарил меня с теплотой человека, скорее облегченного, чем удивленного, и сказал, что разберется с этим. Я ему поверила. Но я также не могла избавиться от того тихого, настойчивого беспокойства, которое поселилось где-то за моим грудиной и отказывалось уходить. Туман на четвертое утро был самым густым из всех. Он лежал низко над двором, густой и неподвижный, такой, что приглушал звуки и затруднял оценку расстояний. Я все равно вышла на улицу, чтобы размяться — это была рутина, которую ввел Сатору, те странные и неудобные последовательности движений, у которых не было аналогов в том, чем я занималась с детства. Я не делала растяжку несколько дней, даже после нашего возвращения из столицы. Вращения плечами. Сгибание бедер — это было крайне нелепо, и я так ему и сказала, а он посмотрел на меня совершенно серьезно и ответил: — Но эффективно. Руки над головой, поворот туловища — почему оно всегда хрустело? — наклон вперед, для которого требовалась гораздо большая гибкость, чем у меня в тот момент, и я всегда была немного благодарна, что никто не наблюдал за моими попытками. За исключением этого утра — шаги у входа в особняк. — Эмилия-сама! Вы делаете упражнения на растяжку? — Петра пересекла двор в своей униформе горничной, уже с блестящими глазами, несмотря на ранний час и туман. — Доброе утро, Петра, — сказала я. — Присоединяйся, если хочешь. Она присоединилась. С гораздо большей энергией и гораздо меньшей стеснительностью, чем у меня. Наклон вперед она выполнила, просто согнувшись пополам, как будто это было ничто. — Ты очень гибкая, — отметила я. — Это странно? — спросила она, вися вниз головой. — Для меня — да. — Мне не хватало примерно сорока градусов до того, что делала она. — Сатору сказал, что со временем станет легче. — А где он вообще научился этим упражнениям? — спросила Петра, возвращаясь в вертикальное положение. — Рем-сама пыталась найти их в библиотечных книгах, но нигде не смогла найти. — Он из… другого места, — ответила я. — Из места, где нет обычных упражнений? — Из места, где есть другие, я думаю. Петра восприняла это с тем же спокойствием, с каким привыкла к непостижимости Сатору. Она начала вращать туловище, вытянув руки и поворачиваясь в талии. Я последовала ее примеру. Затем она остановилась, подошла к скамейке у края сада, немного порылась в вещах и вернулась с чем-то в обеих руках. Венок для головы. Белые цветы, вплетенные в зеленые стебли, с большим цветком цвета слоновой кости посередине. Она протянула его мне. — Это... — Для тебя! — Петра протянула его еще ближе. — Я заметила, что тебе нравится белый цвет. Поэтому я позаботилась, чтобы в центре был большой белый цветок. Я осторожно взяла его у нее. Работа была немного неаккуратной в местах соединений — стебли были согнуты, а не завязаны, пара мелких цветочков сидела под странным углом — но он был настоящий, он был сделан с заботой, и он был мой. — Петра-чан, как красиво! — сказала я. — Я еще делаю по одному для Рам-сама и Рем-сама! — сказала она, уже возвращаясь к скамейке. — Красный и розовый для Рам-сама, а синий для Рем-сама — о, и... — Она обернулась, держа в руках еще один венок. Больше. Незаконченный — с несколькими пробелами, где цветы еще не были размещены, — но уже четкий по пропорциям. — Этот для Сатору-сама, — сказала она, поднимая его. — Он еще не готов. Мне не хватает нескольких цветов. В центре него был большой светло-голубой цветок. Венок был заметно больше моего. — Ты измерила его голову? — спросила я. — Я оценила! — сказала она, выглядя гордой этим различием. — Это... — я пыталась подобрать правильный ответ и остановилась на честном. — Это очень внимательно, Петра. — Примерь! — сказала она. Я его надела. Он сидел на голове свободно, слегка сползая к одному уху. — Слишком велик, — подтвердила Петра. — Немножко, — согласилась я. Я все равно подержала его минутку, глядя на голубой цветок. Осторожно поправила его. Подумала, для кого он предназначен. — Вообще-то, — сказала Петра, — я нашла идеальное место для тех цветов, которые мне еще нужны! Это недалеко, я тебе покажу — там полно красных и голубых! — Хорошо! — сказала я, и она уже побежала, не дождавшись, пока я докончу фразу. Я шла за ней шагом, утренний туман плыл вокруг нас медленными завесами. Через край двора, мимо сада, в лес. Петра шла впереди, уверенно и быстро. Пак, ничего не говоря, уютнее прижался к моему плечу. Впереди лес редел. Свет. Мы вышли из леса на поле цветов — широкое и тихое, с цветами, приглушенными туманом, — такое место, которое, возможно, было бы прекрасным в ясный солнечный день. И посреди него. Фигура. Белый накид, по краю которого тянулись бледно-голубые линии. Серебристые волосы, совершенно неподвижно ниспадающие в воздухе, который должен был бы их колыхать. Она стояла к нам спиной. Потом она повернулась, и я увидела ее лицо — молодое, женственное, спокойное — и она смотрела на меня глазами глубокого и умиротворенного голубого цвета, а на ее вытянутом пальце сидела бабочка, медленно шевеля крыльями. — Ох? — сказала она. Не удивленно. Просто констатируя факт. Петра замерла рядом со мной. — Здравствуйте, — осторожно сказала я. Моя рука уже поднималась. Женщина смотрела на нас. Бабочка слетела с ее пальца, взлетела спиралью вверх и исчезла. — Мы наконец-то снова встретились, — сказала она. У меня сжалось сердце. — Я тебя знаю? — спросила я. — Лия. — Голос Пака, резко прозвучавший в моей голове. — Она опасна. Не вступай в контакт. Пак материализовался на моем плече. Я почувствовала, как он изменился — как под теплой поверхностью, напоминающей образ отца, поднялась его холодная, расчетливая внимательность. — Ты меня знаешь? — повторила женщина, как будто этот вопрос стоило обдумать. — Возможно, знаешь. А возможно, и нет. И то, и другое по-своему верно, Эмилия. Мое имя. — Эмилия-сама, — тихо сказала Петра, сжимая мой рукав. Ее хватка была крепкой. — Кто ты? — спросила я. — Откуда ты знаешь мое имя? Ответь мне. Воздух вокруг меня наполнился ледяными копьями — их было восемь, они расположились без моего сознательного участия, мана опережала мои мысли. Я удерживала их. Не запускала. Удерживала. — Какая агрессия~, — сказала женщина, в ее тоне слышалось мягкое терпение человека, которому это казалось очаровательным. Она слегка повернулась — не для того, чтобы убежать, не для того, чтобы подойти, просто движение, похожее на паузу, — и присела, чтобы сорвать цветок с поля рядом с ней. Белые лепестки, маленькие, обычные. — Это поле действительно прекрасно, — сказала она, выпрямляясь. — Было бы жаль его испортить. Она посмотрела на цветок в своих пальцах. — Я всегда думала, что эти цветы похожи на человеческие жизни. — Ее голос был ровным и мягким, как у человека, констатирующего очевидное. — Прекрасны в своей уникальности. И точно так же хрупки. Я не шевелилась. Она подняла цветок, рассматривая его, а затем начала срывать лепестки. — Ты отнимаешь амбиции... — Лепесток упал. — Ты отнимаешь цель... — Еще один. — Любовь... — Еще один. — Внешность... — Еще один. — Силу... — Еще один. — Слабость... — Еще один. — Гордость... Петра крепче сжала мой рукав. —...и чувства. И что остается... Она подняла голый стебель. —...только сердцевина. А потом... Ее пальцы сомкнулись вокруг него. —...вот это. Раздавленные остатки выпали из ее руки. На поле стояла полная тишина. — Ох, — сказала она легко, словно только сейчас вспомнив о чем-то незначительном. — Я не представилась. Ужасная привычка. Она посмотрела прямо на меня. — Мое имя — Пандора. Ведьма Тщеславия. Туман сгущался у краев поля. Я почувствовала, как Петра задрожала у меня под боком. Я почувствовала, как Пак совершенно застыл у меня за плечом. А мои колени — всего на секунду — словно опустели. Я удержалась на ногах. Я не отрывала от нее взгляда. Ледяные копья не дрогнули. Я не была Сателлой. Я была Эмилией.