Глава 1 янтарный свет
27 апреля 2026 г., 22:56
Первый день жизни Двумордый провёл в темноте.
Он не знал, что такое темнота. Он не знал, что такое тепло, голод, страх. Он просто чувствовал, как что-то большое и мягкое облизывает его, переворачивает, прижимает к себе. Он тыкался носом в поисках молока и находил его. Он ел и засыпал. Просыпался — и снова ел.
Рядом всегда кто-то был.
Иногда это пахло иначе — сильнее, резче, с оттенком ветра и мха. Тогда тёплое тело рядом вздрагивало и издавало низкий звук, который Двумордый пока не умел называть мурчанием.
— Он ест хорошо, — сказал тот, другой запах. — Громче всех в племени.
— Замолчи, — ответил знакомый, мягкий голос. — Разбудишь.
Двумордый не просыпался. Он наелся и спал, прижавшись к животу матери.
На пятый день в гнездо заглянула чужая кошка.
Двумордый почувствовал её сначала запахом — чужим, резким, с привкусом рыбы. Потом он услышал шорох травы у входа. Потом — голос:
— Орешница, я слышала, у тебя только один.
— Да, — тихо ответила мать. — Один.
Кошка шагнула ближе. Двумордый ощутил, как её дыхание коснулось его спины. Ему не понравилось. Он пискнул и сильнее прижался к матери.
— И уши у него... — Кошка запнулась. — Без шерсти.
— Это пройдёт, — сказала Орешница слишком быстро.
— Не пройдёт, — вздохнула чужая. — Я видела таких. Это навсегда.
Мать не ответила. Двумордый почувствовал, как её лапа легла на него сверху, почти полностью закрывая. Её сердце билось быстрее.
Кошка ушла. Запах рыбы исчез.
Орешница наклонилась и принялась вылизывать сына — долго, тщательно, с каким-то ожесточением. Двумордый засопел и успокоился.
— Глупая Песка, — прошептала мать. — Ничего ты не знаешь.
К исходу первой луны Двумордый уже различал два главных запаха в своей жизни.
Первый принадлежал матери. Тёплый, молочный, с лёгкой горчинкой подшёрстка. Второй — отцу. Тот пах землёй, хвоей и чем-то далёким, вроде грозы.
Отец приходил не каждый день, но когда приходил — всегда ложился рядом, и гнездо становилось тесным и очень безопасным.
— Давай посмотрим на него, — сказал однажды Желтогрив, просовывая нос под брюхо Орешницы.
— Осторожно, он спит.
— Он всегда спит.
— Потому что растёт.
Желтогрив облизнул ухо сына. Двумордый дёрнул лапой во сне, но не проснулся.
— Уши и правда странные, — сказал отец. — Как у летучей мыши.
Орешница стукнула его хвостом по носу.
— Ты обещал не дразнить.
— Я не дразню. Я констатирую. — Желтогрив прищурил янтарные глаза. — Но он сильный. Чувствуешь, как быстро дышит? Как у воина после бега.
— Он просто котёнок.
— А станет воином.
Они замолчали. Двумордый во сне подполз к отцу и уткнулся носом в его пушистую грудь.
— Он выбрал тебя, — тихо сказала Орешница.
— Он выбрал тепло, — поправил Желтогрив. — Но я запомню.
В последний день первой луны Двумордый впервые заплакал без причины.
Его живот был полон. Мать лежала рядом. Отец только что вышел. Но что-то внутри него сжалось, и он заорал — тонко, противно, на весь лагерь.
Орешница вскочила.
— Тише, тише, что с тобой?
Она облизала его от носа до хвоста. Не помогло. Она перевернула его на спину. Не помогло. Она прижала к себе — он замолчал на три удара сердца, а потом заорал снова.
В палатку заглянула Белолапа.
— Молоко пропадает? — спросила старая целительница спокойно, как о погоде.
— Нет, он сыт, — Орешница дрожала. — Я не понимаю.
Белолапа подошла, понюхала котёнка и покачала головой.
— Он просто один, — сказала она. — Ему не хватает братьев и сестёр. Он чувствует пустоту.
— И что делать?
— Ничего. Привыкнет.
Целительница ушла.
Орешница легла, свернулась вокруг Двумордого и стала мурчать — низко, глухо, так, чтобы вибрация проходила через всё её тело в его. Котёнок подрыгал лапами, потом всхлипнул и уснул, прижавшись к её животу
Она не сомкнула глаз до самого рассвета.
А наутро Двумордый открыл глаза.
Этого никто не ждал.
Котята обычно прозревали на исходе второй или даже третьей луны. Но Двумордый лежал, моргал и смотрел на мир впервые в жизни.
Несколько секунд он просто таращился в пустоту — жёлто-зелёным, мутным, ещё не наученным фокусироваться взглядом. Потом его глаза нашли мать.
Орешница замерла.
Она смотрела на янтарные огоньки, которые зажглись в глубине зрачков её сына. Такие же, как у Желтогрива. Такие же, как у неё самой, только глубже — будто туда упало солнце и застряло навсегда.
— Здравствуй, Двумордый, — прошептала она.
Котёнок не ответил. Он ещё не умел.
Но он долго-долго смотрел на мать и не отводил взгляда.
