Зов крови

— И часто ты устраиваешь такие показательные выступления? — Нет. Редко попадаются несколько человек, у которых есть информация, и которые могут повлиять друг на друга. Иногда лучше работает блеф, якобы один уже раскололся. — Вот это я имею в виду, когда спрашиваю о твоих профессиональных секретах. А не отрезание частей тела. — То есть, отрезание частей тела — это, по-твоему, зверство, и тебя корежит об этом слушать. А то же самое, но с двумя жертвами, которые наблюдают за пытками друг друга — это интересно? — Это… хотя бы изобретательно. Как бы это ни звучало. — Черт. Ты не перестаешь удивлять! — Ты просто извращаешь мои высказывания. — Я просто перевожу с изворотливого на нормальный… Если уж на то пошло, лучше всего, когда у такой парочки есть чувства. — В каком смысле? — Связь. Отношения. Любовь, или когда они просто трахаются. Можно здорово на этом сыграть. — У них ведь на лбу это не написано. — Еще как написано. Да и у меня на такое чуйка. Сейчас посмотрим, что у этих двоих. Женщины среди заговорщиков — редкость, а эта еще и видная. Ее наверняка весь отряд хотел завалить. Мы стоим в полумраке коридора, окруженные клетками темниц. Ты лениво крутишь нож между пальцами одной руки, как будто это писчее перо, хотя он размером почти со все мое предплечье. Тот самый нож, я могу сравнить его со своим запястьем совсем не умозрительно. Лезвие бликует в свете факелов, отвлекая меня от разговора. В один момент ты как-то хитро подкидываешь нож и позволяешь ему проскользить по тыльной стороне ладони во вращательном движении. Еще микродвижение — и рукоять возвращается в твою руку, будто примагниченная. Чуйка на такое, говоришь? Если бы она действительно хорошо работала, ты бы сейчас пытался меня убить. Снова. Слишком много такого в моей голове. — Ты точно хочешь поучаствовать? Или должен поучаствовать? — косишься на меня, не прекращая фокусничать. — Знаешь, ты мог бы дать мне список вопросов. Я бы просто принес тебе список ответов. Я тупой, я бы ничего из них не понял. Да у меня и желания нет ковыряться в этих ваших семейных тайнах. Насколько все было бы проще, если бы эта тайна касалась только семьи Рейссов. Если бы это было очередное покушение на короля, который не угодил своими указами аристократам или гильдии влиятельных торговцев. Я передал бы это дело тебе со всеми потрохами — и выбросил его из головы, зная, что ты со всем разберешься. Но у нападавших была сыворотка, превращающая людей в титанов. А это значит почти невозможное. Что они проникли из Марлии. Мысль о том, что доза могла быть не одна, и в любой момент внутри Стен появятся титаны, сводит меня с ума сутки напролет. — Я очень не хочу участвовать в этом, Кенни. И я доверяю тебе достаточно, чтобы поручить любой допрос. Но сейчас я сам не понимаю, что нужно спрашивать. Только их ответы могут подсказать мне правильные вопросы, — вздыхаю и в порыве откровенности откалываю тебе кусочек правды. — В этом нападении есть только одна зацепка. И это то, чего не случалось за все время существования Стен. — Титан? — Да. Титан. Который мог появиться здесь только снаружи. — Хм. И что это за «наружа» такая… Меня не пугает то, что ты задаешься таким вопросом, потому что в нем сквозит равнодушие. Тебя действительно не интересует мир за Стенами. Парадиз со всеми его подземельями и городами, богатством и нищетой, пороками, убийствами, королевскими заданиями, небом и воздухом — это целый мир для тебя. И его вполне достаточно. В этом мы с тобой похожи. Я бы тоже хотел быть ребенком этой земли, и посвятить жизнь простой мечте — делать ее лучше. Не слышать ничего о внешнем мире. Но он сам стучит в двери, и весьма настойчиво, так что шанса проигнорировать у меня нет. — Пожалуйста, если ты услышишь во время допроса то, чего не поймешь… Или что-то, что тебя удивит… — я стараюсь подобрать обтекаемые слова, хотя знаю — ты достаточно умен, чтобы сложить два и два, и скоро твоя картина мира изменится безвозвратно. — Придержи вопросы до того момента, когда мы останемся наедине. Я не обещаю на все ответить. Но другие люди должны видеть, что у тебя все под контролем. — О чем разговор? Само собой, — на пару секунд пляска ножа в твоей руке прерывается. Я вдруг думаю о том, что эти выкрутасы — твой способ сбросить нервозность, как некоторые люди теребят одежду или хрустят костяшками. Но от этого он не теряет своей гипнотичности. — Встречная просьба. Если тебе покажется, что я где-то перебарщиваю — не говори этого вслух. Подай какой-нибудь знак, я пойму. А лучше — держи в голове, что я никогда не перебарщиваю. Киваю. Это твое поле, и я готов принять твои правила, лишь бы игра поскорее закончилась. Проходим в конец коридора к двум камерам, расположенным друг напротив друга. Интересно, их проектировали специально для таких демонстраций? Обычно по обеим сторонам камеры стоит по стражнику с ружьем наперевес и непроницаемым лицом. В памяти у них — заплатка на заплатке, ведь они частенько слышат то, что не должны. В тюрьму королевской резиденции берут не самых выдающихся солдат, крепких исполнителей, ищущих сытое и спокойное место. Окажись здесь человек посообразительнее, он бы заметил, насколько перекроено его сознание, и сошел бы с ума. Сегодня — никаких стражников. Я вовсе не уверен, что у меня хватит сил стереть память нескольким людям после того, что я увижу и услышу. Не знаю, чего от тебя ожидать, знаю только — это не будет чем-то хорошим. В одной из камер сидит девушка, прикованная к железному креслу. Металлические хомуты охватывают ее грудь и талию, руки — в запястьях и чуть выше локтей, а ноги — в лодыжках и бедрах. Ее темноволосая голова безвольно опущена, а правое плечо туго перебинтовано. Какое удачное ранение, будто кто-то нанес его настолько филигранно специально, под ключицей, но не задев легкое и крупные сосуды. Чтобы уже через день человек мог говорить. В камере напротив — молодой мужчина. На нем нет даже наручников, хотя он сидит на таком же стуле. У него перевязаны бедро и голова, и на бинтах на ноге — проступившая и подсохшая кровь. Чувствую, что он хочет встать, но не может, и провожает нас в первую камеру яростным взглядом. Наши глаза встречаются на долю мгновения, но я сразу понимаю. Марлиец. Это действительно марлиец. Его сознание не похоже ни на какое другое. Не открытое, как элдийское, не сопротивляющееся, как сознание Аккерманов, а просто глухое, как стена. Все волоски на моем теле становятся дыбом. — Так вот ты какой, король… Удивительно. Так много хлопот из-за такой букашки… Она поднимает лицо нам навстречу, из-под челки блестят проницательные, но больные глаза. Вижу, что ее лихорадит после ранения. Она элдийка, и действительно очень миловидная. Теоретически я могу забраться в ее память прямо сейчас, но подозреваю, что ничего ценного там нет. Вряд ли важную информацию стали бы вкладывать в голову, которую я могу раскусить, как ореховую скорлупу. К тому же, у тебя на уме своя игра. И возможно, только она может расколоть вторую голову, чье содержимое мне действительно необходимо. Не собираюсь тебе мешать. — У азиатских народов есть традиционная забава. Она называется Линчи, или Смерть от тысячи порезов, — ты снимаешь шляпу и плащ, кидаешь их на деревянный стол. Опускаешь руку в стоящее там же ведро с водой и зачесываешь волосы назад. Черные пряди влажно блестят в тусклом освещении, как перья хищной пугающей птицы. — Обычно эта пытка длится несколько дней и требует профессионального владения инструментом, чтобы пленник не умер от болевого шока и не терял сознание. Давайте же не будем растягивать удовольствие на несколько дней, подобно нашим азиатским друзьям. Правила — проще, блять, некуда. Неверный ответ — что-то ломается. Отсутствие ответа — что-то отрезается. Отвечаете на все вопросы — игра завершена, и вы отходите в мир иной спокойно и безболезненно. Все ясно? — Мог бы не распинаться, мясник. Меня готовили к таким, как ты. — К таким, как я, не подготовишься, детка. Ты шаришь в кармане и выкладываешь на стол звякнувшие побрякушки. Я присматриваюсь и понимаю, что это две зубные коронки. От настоящих коренных зубов их отличает только металлическое основание. — Ваши хозяева дали вам возможность самоустраниться из беседы. Мило с их стороны. Там внутри ампулы с быстродействующим ядом. Очень популярны у заговорщиков, — уточняешь, едва повернув голову в мою сторону. — Поскольку мы их изъяли, ничто не помешает нам довести разговор до конца. Приступим? Ваше Величество, задавайте вопросы. Вязкая, горькая слюна наполняет рот, и я сглатываю ее, вместе с мыслью о том, что нужно быть святым. В этот раз не получится. — Ты знаешь что-нибудь о Марлии? — Знаю, что это страна, которую вы уничтожили. А потом сбежали на свой чертов остров от мести марлийского народа. Ты прислоняешься к пыточному креслу за ее плечом и, на первый взгляд, невозмутимо закатываешь рукава рубашки, освобождая жилистые предплечья. Но на ее ответе твоя рука дергается от неожиданности. Твой мир не станет прежним, и это не преувеличение. — Верно. Ты элдийка. Местная? Родилась в Стенах? — Да… — Не бойся, мне нет дела, откуда конкретно ты родом и из какой семьи. — Если бы ты поинтересовался моей семьей, я бы встала из могилы, чтобы тебя прикончить… Ах! Ты резко хватаешь ее за волосы и прикладываешь затылком о высокую железную спинку. — Не советую тратить слова впустую. Отвечай по делу. Она кивает, насколько позволяет твой кулак в волосах, и я продолжаю: — В вашем отряде были марлийцы? — она бросает взгляд за мою спину, в соседнюю камеру. Я вздыхаю, — Это проверочный вопрос, лучше ответить честно. — Да… были. — Сколько? Она молчит, и ты хватаешь ее за раненное плечо, так что она шипит от боли: — Не испытывай мое терпение. — Один… Твои длинные сильные пальцы впиваются в плечо так, что и без раны было бы больно. Она зажмуривается и прикусывает губу, но все равно вырывается короткий стон. — Двое. Нас двое в отряде. Я не оборачиваюсь на голос из-за спины, но чувствую, как его глаза буравят меня. Он довольно быстро вклинился в разговор, в этом и была твоя задумка? Но и вопрос поверхностный, не знаю, что с ним делать дальше. — Как они проникли за Стены? На самом деле, это интересует меня едва ли не больше всего. В голове не укладывается, как двоим людям удалось пробраться через Марию, на которой, кроме башенных караулов, курсируют патрули, покрывающие каждый километр. Даже если у такого лазутчика есть УПМ, его заметили бы сильно заранее — еще на открытой местности за Стеной или на самой Стене, обзор сверху на нее колоссальный. А ворота Марии… они пускают кого-то внутрь лишь в одном случае. Это разведчики, которые возвращаются из экспедиции. — Я не знаю. Это правда, я не знаю, мы никогда это не обсуждали… — Вы даже не поинтересовались, как пробрались за Стены люди, которые подговорили вас напасть на короля?! Мне надоело слушать, как ты выкручиваешься, — я не успеваю моргнуть, как ты оказываешься перед ней и ударяешь по лицу. Не пощечиной, а кулаком, как мужчина может ударить мужчину. Наклоняешься и хватаешь ее лицо, стискивая пальцами щеки, на одной из которых расползается отек и ссадина. — Как. Твои приятели. Попали внутрь? — Она не знает! Мы действительно не рассказывали. — Давайте проясним один момент. Мне насрать, кто из вас будет отвечать. Но если я не слышу ответа, получать будет она, — ты отшвыриваешь ее так, что она снова ударяется головой о металл и приглушенно ахает. Мне уже хочется сказать, что ты перебарщиваешь, но я изо всех сил держу в голове твою просьбу этого не делать. Прикусываю язык. — Последний раз повторяю вопрос. Как? — С разведчиками. Бардак. И кто там сейчас командует, кто не может пересчитать свой отряд после вылазки? Ты бросаешь на меня жгуче недовольный взгляд, в котором так и сквозит: «Мы это еще обсудим». Хотя в крупные экспедиции отправляется до половины Разведкорпуса, а это примерно сто пятьдесят человек. Если из них хотя бы половина возвращается живыми… В такой толпе действительно можно затеряться, чтобы миновать ворота. — Расскажи подробнее. Как вам удалось добраться от береговой линии до Стены? Я поворачиваюсь к нему — и вздрагиваю от неожиданности. Он уже стоит, вцепившись руками в решетку, с побелевшим лицом. Представляю, сколько сил ему стоило подняться с таким ранением. Крови на бинтах на бедре точно стало больше. — Нас сопровождали. Они привлекли внимание титанов и спровоцировали нападение на экспедицию. Было много жертв, и у ворот было не до проверок. Просто и прямолинейно. Схема, которую легко переиспользовать, чтобы внедрить на Парадиз больше марлийских диверсантов. И хотя теперь мы прикроем эту брешь, меня бросает в озноб — сколько раз они уже ею воспользовались? И для чего? Вопросы мечутся в голове, как бешеные. Я выхватываю из них мысль: запросить у Разведкорпуса подробный отчет по самым провальным вылазкам за последние десять лет. Впиваюсь ногтями в ладонь до боли, на грани самоповреждения, чтобы немного протрезветь и запомнить. — Кто вас сопровождал? Кому под силу преодолеть пустоши, населенные титанами? Они уничтожают марлийцев так же охотно, как элдийцев. — Зачем спрашиваешь то, что и сам прекрасно понимаешь? — Это только догадки. Мне нужно, чтобы вы их подтвердили или опровергли. — Один из таких, как ты. Буравишь меня взглядом так, что чешется между лопаток. Да, Кенни, есть еще такие, как я. Нет, тебе не нужно переходить на службу к ним, потому что король среди них - только один. Неужели я действительно об этом думаю, даже в такой момент?.. Какая нелепость. — Если все было так хорошо продумано, почему не отправили больше людей? Зачем набирали отряд из местных? — Не хотелось привлекать лишнее внимание. Не хотелось бросать кучу людей в неизвестность… Да и управлять миссией проще вдвоем, чем вдесятером, — он отводит взгляд и хмурит светлые брови. — Жаль, что и при таком соотношении с элдийцами умудрился попасться именно я. — Раз уж ты заговорил о миссии — в чем она заключалась? — Этого я не могу сказать. — Может быть, ты знаешь? — дружелюбно интересуешься у нее. — Знаю. Но не скажу. Можешь хоть сразу убить. — Не торопи события, милая… Оттенок нежности в твоем с хрипотцой голосе пугает сильнее, чем угроза. Я инстинктивно оборачиваюсь, желая узнать, что вызвало эту незнакомую мне интонацию. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты перехватываешь нож рукоятью вниз и ударяешь по ее пальцам, сжимающим железный подлокотник. У меня внутри леденеет от силы удара и его отточенности. Слышу все слишком отчетливо, по отдельности — и сухие щелчки суставов, и ее захлебнувшийся вскрик, и то, как гудят прутья решетки от рывка, которыми их пытается выкорчевать второй пленник. — Подумайте над этим вопросом получше. Мы к нему еще вернемся. — Мразь… — У тебя была возможность ответить за нее. Ты ею не воспользовался. А мразь после этого я? Какие интересные игры ума… — И что ты сделаешь, когда мы снова откажемся отвечать о нашей цели?! Запытаешь ее до смерти? А потом меня? — Если вкратце — да. На деле это будет долгая история, которая доставит вам массу неприятных впечатлений. Хотя, признаюсь, я не очень-то люблю расчлененку. Грязная возня. С гораздо большим удовольствием я бы перерезал вам глотки и занялся другими делами… В моем горле рождаются слова. Знаю, что ты будешь рвать и метать, знаю, что Род будет против, но так нужно поступить. Поэтому я выдавливаю из себя: — Если расскажете все, и… Если не будет слишком поздно — я отпущу ее. — Что?! — Он лжет, Густав… Не слушай его! — Ты элдийка, а значит, я могу стереть твою память, полностью, до момента вербовки. Ты знаешь, это способность истинного короля. Ты перестанешь представлять собой угрозу. А мне нет нужды лить лишнюю кровь. — Зато этот выродок хочет крови… Ты поднимаешь на второго пленника холодный взгляд. Светлые прозрачные глаза жутко контрастируют с теплым светом факелов, словно ты восставший мертвец. — Я добиваюсь результата. Что делать с вами после допроса, и когда его остановить — решать не мне. — Не верь им… Ты ведь сам учил меня, что нельзя им доверять! Как можно поверить человеку, который обманул весь свой народ?! — она всхлипывает, то ли от боли, то ли пытаясь достучаться до Густава. Мой взгляд притягивают ее неподвижные пальцы, уже опухающие и немного неестественно выгнутые, хотя я испытываю физическую боль от их вида. — Еще одна правда в том, что я не смогу отпустить тебя, Густав. Память марлийца мне не изменить. Но я могу пообещать быструю смерть. — Мне не нужна твоя милость. — И все-таки, я тебе ее обещаю, — вздыхаю. Повисает тишина, и я бросаю в воздух следующий вопрос. — Вы создали титана прямо во время нападения? У вас была сыворотка? Она молчит. — Да, — глухо роняет Густав. — И доброволец-элдиец, который согласился на трансформацию?.. — Это не был доброволец. — Что это значит? Вы кого-то заставили? — Это был преступник из вашего Подземного города. Мы вытащили его из-под дула полиции, он присоединился к нам, не задавая лишних вопросов. Это была его… роль. Не верю своим ушам. Хотя почему же? Это так похоже на то, что элдийцы столетиями делали со своими солдатами, когда требовалось создать прорывной отряд титанов. Пушечное мясо, исполняющее свою роль. Видимо, марлийцы переняли кое-какой военный опыт. — А я смотрю, дивная наружность тоже не отличается ни гуманностью, ни честью? — хрипишь, сжимая нож до побелевших костяшек, и я понимаю, что теперь уже ты теряешь контроль над ситуацией. — Сыворотка была одна? — задаю первый пришедший на ум вопрос, чтобы тебя отвлечь. — Да. Она отвечает слишком быстро. Как будто хочет успеть раньше Густава. Ты это тоже чувствуешь: — Уверена? — обходишь кресло с другой стороны, снова гоняя нож в пальцах. Лезвие так и мелькает, натягивая нервы — даже я не могу предугадать, в какой момент ты вдруг пустишь его в дело. — Сукин ты сын… оставь ее в покое! У нас действительно была одна сыворотка! Ты бросаешь на него долгий, задумчивый взгляд. Наконец выплевываешь: — Тц. Тоже пиздит. И снова ударяешь рукоятью — но уже по правой ее руке. Они кричат в унисон, она — звонко вскрикивает от боли, а он — издает вопль бессильной злобы, который эхом отдается в каменных сводах подземелья. Она совершенно точно — не расходный материал для него. Расходник — это человек из Подземелья, которого они насильно или обманом обратили в бессознательного титана. Вряд ли о нем кто-то переживал так, как Густав, рвущийся сейчас из камеры с нечеловеческой силой. — Сколько? — Три! — Где оставшиеся две? — Я не знаю! Они все время были у командира отряда, только он… она знает, как ими распорядиться… — Густав! Да как… Мм… как ты не понимаешь! Это все — чтобы ты заговорил! Не дай им… — Закрой рот! — снова бьешь ее по лицу, теперь рукоятью, наотмашь. Она глухо всхлипывает и роняет голову, изо рта прямо на одежду течет струйка крови, — Как зовут командира? Внешность? — Ее зовут… Юна Берг, внешность — высокая, светлые волосы, стрижка короткая… зеленые глаза… Не знаю, что еще… — Достаточно. Найдем среди задержанных. Ваше Величество? — Зачем вам понадобилась сыворотка? Почему просто не расстрелять отряд? — Потому что… нам не нужно было, чтобы король попал под пулю. — Что?! Что это значит?.. — слова мешаются с булькающими звуками крови, она впивается в него глазами, забыв о боли. Вот оно. То, из-за чего сложится вся мозаика. — Так какая была цель у нападения? Если не убийство, то… — Я не могу… — он отпускает решетку и закрывает лицо руками. — Я не должен этого сказать. — Я не понимаю… Густав? Вы… не собирались его убивать?! После всего, что ты нам рассказал о нем?.. — Похоже, не так уж хорошо ты знаешь, с кем связалась… Отказываешься отвечать? — уточняешь у него, и, когда он не издает ни звука, замахиваешься ножом. Тяжелое лезвие рассекает плоть и тонкие в этом месте косточки, почти не почувствовав преграды, и кисть девушки падает на пол. Я не впервые вижу кровь, но именно сейчас у меня темнеет перед глазами, когда наблюдаю, как она толчками выплескивается из обрубка. Делаю пару шагов в сторону, чтобы опереться на стену и не сползти в позорный обморок. Отвожу взгляд и пытаюсь дышать, вдох-выдох, вдох-выдох, сосредоточиться на движении воздуха в легких и разогнать туман в голове. Если бы при нашем знакомстве ты метнул этот нож под правильным углом, он бы точно так же откромсал мою руку — и затормозил только в черепе. Повезло. Тогда ты растерялся, а вот сейчас максимально собран. Когда я осмеливаюсь снова поднять глаза, ты уже затягиваешь железный хомут у нее на запястье, и кровь приостанавливается. Так вот, зачем они нужны. Не столько, чтобы удерживать человека, сколько перекрыть кровоток. Причем поэтапно. Учитывая, что следующий хомут располагается на предплечье, не хочу думать, куда придется следующий твой удар. Ее голова совсем поникла и волосы полностью занавесили лицо. Может, я на мгновение потерял слух, или она действительно даже не успела вскрикнуть? Надеюсь, она потеряла сознание, это было бы спасением от боли. Хотя, зная тебя, Кенни — это не надолго. Поддеваешь отсеченную кисть носком ботинка и отпинываешь к стене, как валяющийся на дороге мусор. И какое же правильное слово ты подобрал — меня действительно корежит. Смотреть на твои выходки оказывается стократ сложнее, чем о них слушать. — Развяжешь свой гребаный язык, Густав? Или мне продолжить ее калечить? Займемся второй рукой, или пустим в расход ноги? Ты оборачиваешься к нему и направляешься к решетке, поигрывая ножом. Не вытираешь его, и кровь густо пачкает твои пальцы. Он переводит глаза с нее на тебя, и вдруг его лицо искажается — мне на секунду кажется, что он сейчас заплачет, как ребенок. — А ведь вы и правда такие, как нам рассказывали… Не люди, а звери. Поэтому вас и заключили в Стены. А надо было просто уничтожить… Ты бросаешь на меня быстрый ощупывающий взгляд. Проверяющий, могу ли я продолжать. Собираю все силы и отталкиваюсь от стены, встаю ровно. — Не ебу, о чем речь, но насчет меня все именно так. Мы остановились на том, почему короля нужно оставить в живых. — Поклянись, что ты ее больше не тронешь. — Тебе уже пообещали. Королевского слова мало?! — Мало. Он… не сможет тебя остановить, если ты захочешь ее убить. Есть у тебя хоть что-то святое, чем ты можешь поклясться? Хоть что-нибудь. — Есть одно, — роняешь, как тяжелый камень в воду. Перестаешь крутить нож и складываешь руки за спиной. — Моя верность королю. Если ты не будешь артачиться и расскажешь все, я клянусь своей верностью, что больше не причиню ей вреда. — Проклятая верность королю дьяволов… И это самое ценное, что у тебя есть? — Уж всяко ценнее своей бесполезной жизни, которой люди клянутся при каждом удобном случае. — Я не удивлен. Что ж… Если солжешь, будешь преступником и перед клятвой, и перед короной. — Да. Умру самой мучительной смертью, — соглашаешься буднично, и меня бросает в дрожь от мысли, что ты не отнесешься к этому серьезно. — А теперь говори. Его широкие плечи, которые до этого, даже в плену, излучали силу, опускаются. Я вижу, что его начинает колотить дрожь, а на побледневшей до мелового цвета коже блестит испарина. Опускаю взгляд и замечаю, что не только повязка, а даже штанина потемнела, пропитавшись кровью, видимо рана вскрылась серьезно. Если бы даже ты не планировал его убить, сколько бы он протянул? — Нападение с титаном было нужно, чтобы найти Прародителя… Спровоцировать короля трансформироваться. Попав под обстрел, он мог скрыться или угодить под пулю. Но против титана… мог помочь только другой титан. — Вы были уверены, что я — в этом отряде? — Нет. Если бы там не было Прародителя, мы бы зачистили всех и напали на других подозреваемых. Для этого нужны несколько доз сыворотки. — Что дальше? Вы не хотите моей смерти, чтобы Прародитель не передался случайному человеку и не… потерялся? Значит, — я судорожно соображаю. — Вы хотите его забрать? В Марлию? — Да. — Вы хотите собрать всех разумных титанов и напасть на Парадиз? — Да. В голове становится пусто и глухо. Кажется, что камера начинает медленно вращаться. — А… вы не боитесь оружия, которое уничтожит мир? — Боимся. Но вечно бояться невозможно. Мы и так боимся вас уже сто лет… а до этого — еще две тысячи… Пришло время выжечь эту угрозу навсегда. Он хватается за решетку, обмякает и сползает на пол с глухим стоном, неловко вытянув раненную ногу. Видимо, тоже прилагает усилия, чтобы оставаться в сознании. Понимаю, что сейчас можно вытащить из него любую информацию, все барьеры сломаны. Но я уже услышал все, что нужно. Почти. — Вы не сможете вывезти меня за Стены. Мария впускает и выпускает только разведчиков, и на выход гораздо строже. — Вывезти — уже не наша работа. — А чья же?.. — Тех, кто придет после нас. Титаны, которые нападут на Стены. Создадут панику… И будут достаточно сильны, чтобы прорваться обратно. С тобой, король. Можешь начинать прятаться… Теперь приходит мой черед хвататься за голову. Все разворачивается слишком стремительно, как и тогда, на равнине, где я не успевал справиться ни со своим телом титана, ни с чужим. Как сквозь туман чувствую прикосновение к локтю. Открываю глаза и вижу, что ты поддерживаешь меня окровавленной рукой, со смесью тревоги и растерянности в глазах. Я знал, что сегодня прозвучат слова, которые пошатнут твое понимание мира. Не предположил только, что и мое понимание даст такую трещину. Коротко киваю тебе в знак того, что я в порядке, и ты отпускаешь мою руку. Но глаз все равно не отрываешь, будто готовишься снова подхватить, если меня совсем поведет. — Когда это случится? — Я не знаю. Точных дат нет. Может, через год… или через три… Нам дали запас времени, чтобы тебя найти. — Как вы передадите им информацию? Густав! — повышаю голос, потому что его голова склоняется к решетке. Во мне просыпается кристально ясная, трезвая часть рассудка, которая говорит, что надо выжать все. — Как вы им расскажете?! Он заторможено встряхивает головой. — Мы должны встретиться… в кадетском корпусе. Они попытаются вступить в полицию… или, может, в разведку?.. Нет, в полицию, чтобы быть ближе к столице и добраться до тебя. Мы не сговаривались. Но как-то мы их узнаем… Я замолкаю, высчитывая, что можно успеть за три года. Ничего, даже Разведкорпус не пополнишь толком. Можно попробовать стянуть все вооружение и Гарнизон на Марию. Можно заставить инженеров разработать новое оружие, заточенное под уничтожение титанов. Можно продумать пути отступления и эвакуацию населения в Розу. Но что потом? В Сину?.. Можно научиться управлять силой Прародителя во всей ее полноте. Ведь когда-то Фрицу хватило могущества возвести эти Стены и одномоментно изменить память всем жителям острова. Что мешает мне хотя бы управлять неразумными титанами? А мог бы я подчинить себе сознание восьми разумных?.. Если не ухватиться за этот шанс, то никакой защиты у нас не останется. Их план хорош, и единственное, что еще мы могли бы противопоставить — это пробуждение титанов в Стенах. Но этого я сделать не могу, скованный Обетом. Никто из королевской семьи на это не способен. Парадиз почти неизбежно погибнет. И у людей осталось гораздо меньше времени в раю, чем я предполагал. Последние годы. Мне кажется, что я задумался на минуту, но когда ты вырываешь меня из размышлений, я понимаю, что прошло гораздо больше: — Мы закончили? — Да, Кенни. Я узнал все, что хотел. И то, чего не хотел, тоже. Густав сидит, привалившись к решетке, и тяжело дышит. Ты подходишь к столу, ковшом зачерпываешь воду из ведра — и выплескиваешь пленнице в лицо. По полу рассыпаются кусочки льда — заранее знал, что придется приводить ее в чувство и потребовал принести ледяную воду. Как профессионально. Она со стоном приподнимает голову, и ты немного выжидаешь, пока ее взгляд приобретет осмысленное выражение. — С возвращением, — бросаешь ей и приглашаешь меня широким жестом. — Работайте, Ваше Величество. Я подхожу и сажусь напротив нее на колени, чтобы поймать ее опущенный взгляд. Не успеваю я этого сделать, как она вздергивает подбородок и плюет мне в лицо слюной, смешанной с кровью. — Ах ты, сука… — Не надо! Не надо, Кенни, — ты в два шага оказываешься рядом, и я еле успеваю придержать тебя за бедро. Чувствую, как у тебя кровь кипит от злости, и каменно напряжены мышцы. Я вытираюсь рукавом и отмечаю, что теперь моя одежда — тоже в крови врага, какой обычно бывает твоя. — Я думаю, это вполне заслуженно. Оставь нас. Когда я заканчиваю, погружаю ее в глубокий сон. Она очнется в тюрьме и увидит свои изуродованные руки, спросит у стражников, что произошло — и они расскажут ей, что она была поймана на краже. Или какую-то другую легенду, которую ее сознание со временем примет и приживет в себе, окружив выдуманными подробностями. Поднимаюсь и вижу, как ты окунаешь руки в ледяную воду, еще, и еще. Отряхиваешь и достаешь из кармана белоснежный платок — не подумал бы, что у тебя есть настолько чистая вещь — и вытираешь нож от крови, аккуратно, любовно. Задвигаешь его в ножны, накидываешь плащ и шляпу — и достаешь из-за пояса пистолет. — Не уверен, что ты поступаешь правильно, король, — напоследок бросаешь на девушку пустой взгляд. Покачиваешь пистолет в пальцах, применить-не применить. — Но я хотя бы сделал так, что она больше не притронется к оружию. Мы выходим в коридор, и ты приближаешься ко второй камере. — Густав. Твое последнее слово? — Будь проклят… род дьяволов Фрицев и Рейссов. И ваши слуги… Вы не должны жить под небом. Ты пожимаешь плечом, прицеливаешься сквозь прутья решетки сверху вниз — и стреляешь. Тело Густава падает, и я вижу, как облачко кровавой пыли оседает вниз, а ручеек крови из его головы медленно ползет к водостоку, установленному в камере специально для таких случаев. — Идем, Ваше Величество? Мы в молчании плетемся до лестницы на поверхность. У первой ступени меня догоняет все, что я увидел и услышал, накатывает такая волна слабости и тошноты, что мне приходится за тебя ухватиться. Пережидаю горький рвотный привкус во рту, успокаиваю позыв, глубоко и размеренно дыша. Немного прихожу в себя и обнаруживаю, что повис на твоей руке безвольным грузом, прислонившись лбом к твоему плечу. На меня накатывает жгучий стыд за то, что ты все это видишь. За то, что я снова позволяю себе развалиться на кусочки. А ведь всю самую неприятную и тяжелую работу делал ты. Я только смотрел. Отшатываюсь от тебя, пожалуй, слишком резко. По твоим губам змеится неприятная усмешка: — Что, брезгуешь теперь? Нет. Нет, нет, нет… Нет! Не дать тебе даже подумать в таком направлении. Единственный человек, которым я сейчас брезгую — это я сам, и я никогда не прощу себе, что приказываю тебе делать все эти вещи. — Нет. — Тогда давай, хватайся. Наверх ты сам не залезешь, размазало тебя здорово… — видишь, как я мнусь, и наклоняешься еще ниже, заглядывая в глаза. — Иначе я возьму тебя на руки и донесу до покоев. На глазах у всего блядского королевского двора. — Ты Капитан моей личной охраны. Можешь позволить себе некоторые вольности. — Вот именно. Ты этого хочешь? — почти рычишь. Если бы не все, что произошло, если бы не пожирающее меня чувство ужаса и вины — я бы тебе улыбнулся. Опираюсь на твою руку снова и даже через одежду чувствую, что от тебя исходит титанический жар. Хотя убийства — твоя работа, нельзя сказать, что ты выглядишь невозмутимым. Не кажешься и угнетенным, как я. Скорее, взнузданным и разгоряченным. Самой работой — или всем услышанным в процессе? Как скоро ты обрушишь на меня шквал требовательных вопросов? Мы поднимаемся целую вечность по крутой каменной лестнице, которая сама по себе спроектирована как этап пытки, один неверный шаг — и укатишься назад, свернув шею по пути. Я волокусь, как старик, и к концу подъема у меня темно перед глазами. Пожалуй, впервые я задумываюсь о том, сколько мне осталось, и как быстро Прародитель выпивает мои силы. Но удивительным образом, противоположно физической слабости, мои душевные силы воскресают. Может, от того, что мы выбираемся из затхлого подземелья и видим солнечный свет. А может, от того, что меня поддерживаешь ты. Как бы то ни было, оказавшись снаружи, я вздыхаю и нахожу в себе силы выговорить: — Мы не будем искать остальных нападавших, Кенни. Это не имеет никакого смысла. В оставшееся время займемся тем, в чем смысл есть. Подготовкой ко вторжению на Парадиз.