Гречанка

Дом Исо и Фадиме Фадиме медленно зашла домой и на секунду замерла в прихожей. Всё выглядело привычно — и в то же время не так. В это время Исо уже должен был быть здесь. На кухне обычно тихонько гудел остывающий чайник, на крючке висела его куртка, из гостиной доносился приглушённый звук телевизора. Сейчас дом стоял пустой и слишком тихий. — Странно… Исо должен был уже вернуться, — пробормотала она и тут же набрала его. — Исо, я вернулась домой, а ты где? — голос у неё вышел усталый, но спокойный. — Фадиме? Ты дома? — в его голосе прозвучало столько облегчения, смешанного с тревогой, что она невольно нахмурилась. — Да. Но что-то случилось? Ты какой-то странный. — Нет, всё в порядке, жди, мы скоро будем. А потом звонок просто оборвался. Фадиме опустила руку с телефоном, пожала плечами и прошла в гостиную. Села на край дивана, привычно подтянула под себя ногу. И стала ждать. Наконец послышался звук подъезжающей машины. Девушка встала, вышла на улицу и увидела Исо, Адиля и Гезепа. Вид у всех троих был встревоженный, лица напряжённые, будто они только что выбрались из какой-то невидимой, но очень тяжёлой схватки. — Кто-нибудь объяснит, что случилось? — Фадиме вгляделась в их лица. — Что с вами? Адиль не стал ничего объяснять — шагнул к ней и крепко обнял, прижав к себе так сильно, что у неё на секунду сбилось дыхание. — Мы думали, тебя похитили, — глухо произнёс он. — Что? — Фадиме отстранилась и посмотрела на брата с таким видом, будто он сказал самую нелепую вещь на свете. — Я же написала сообщение Исо, когда уходила. — У меня не было твоего сообщения, — Исо достал телефон и протянул ей экран. Переписка была пуста. — И на звонки ты не отвечала. — Где ты была, сестрёнка? — тихо спросил Адиль, всё ещё держа её за плечи.

***

Утром этого дня Исо ушёл на встречу с Оручем, и Фадиме осталась дома одна. Она взяла книгу, но строчки плыли перед глазами, сливаясь в серую рябь. Ей не хотелось ни о чём думать. Хотелось просто тишины. В дверь позвонили. Звук ударил неожиданно, как щелчок по натянутой струне. Девушка вздрогнула, будто её выдернули из полусна. Она выдохнула, стараясь вернуть себе хотя бы видимость спокойствия, и пошла открывать. — Элени? — Фадиме замерла на пороге. Она не шагнула назад, не пригласила войти — между ними сама собой возникла эта невидимая граница, и Фадиме не спешила её убирать. Элени стояла прямо, плечи чуть приподняты — будто она специально расправила их, чтобы казаться твёрже. Пальцы всё-таки нервно цеплялись за ремешок сумки, выдавая, что внутри у неё всё сжимается, но голос она держала ровно, без дрожи. — Я могу зайти? — Заходи, — Фадиме чуть неохотно отступила в сторону. Они прошли в гостиную. Фадиме села в кресло и тут же скрестила руки, словно выстраивая перед собой невидимую стену. Она смотрела на Элени без улыбки, даже несколько враждебно — но в этом взгляде было не столько злобы, сколько усталости от того, что все снова оказались разделены стеной. — Зачем ты пришла? — спросила она прямо. Элени села на самый край дивана, будто боялась занять лишнее место. Она нервно поправила волосы, и пальцы у неё чуть дрожали. В отличие от ледяной неподвижности Фадиме, в ней чувствовалось напряжение, как в туго закрученной пружине: она хотела всё исправить, сгладить, обнять, но знала, что сейчас нельзя. — Я знаю, ты злишься на Оруча… — тихо начала она. — Поверь, для меня всё это тоже тяжело. Видеть, как снова всё рушится. Как два брата вот так разругались. Давай хотя бы между нами не будет напряжения. Фадиме наклонила голову, будто взвешивала каждое слово, примеряя его к своим чувствам. — Ты всё равно на одной стороне, Элени, — сказала ровно, но голос её чуть надломился на имени. — А я на другой. От этого и сложно... — Я не хочу выбирать сторону, — Элени подняла глаза, и в них блеснуло что-то похожее на мольбу. — Всё и так сложно, ты права. Но давай хотя бы между нами не будет этой войны? Ещё мгновение Фадиме сидела, удерживая на лице холодную маску. Потом плечи её чуть опустились, и маска дала трещину. — Наверное, ты права, — выдохнула она. — Твоей вины тут нет. Просто я не понимаю, как всё это будет теперь… — Я тоже не знаю, но думаю, что всё наладится… А пока… Может, мы с тобой проведём время вместе, подальше от этих проблем? Походим по магазинам, погуляем, в кино сходим. Только ты и я, чисто по-женски. Ещё секунду Фадиме посидела, собираясь с мыслями, будто проверяя, хватит ли у неё сил на эту видимость нормальной жизни. Потом кивнула. — Да, отвлечься не помешает, — сказала она уже спокойнее и теплее. — Тогда ты подожди здесь, я быстро соберусь. — Хорошо, — Элени слабо улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, как тонкая нить, готовая порваться от любого резкого движения. Фадиме ушла в спальню. В гостиной повисла тишина — короткая, но ощутимая, будто сама комната прислушивалась к тому, что сейчас произойдёт. Воздух стал гуще, и даже свет из окна казался приглушённым, словно стыдился освещать то, что должно было случиться. Элени посидела ещё секунду, потом быстро, но без суеты потянулась к телефону Фадиме на столике. Разблокировала — её движения были уверенными, отточенными, и от этой уверенности становилось почти страшно: она знала, что делает, и делала это без колебаний. — Прости, Фадиме, — прошептала она, не глядя на экран. — Так надо… На экране мелькнули настройки, пара нажатий. Она поставила переадресацию, вернула телефон ровно на то же место, даже чуть подвинула, чтобы лежал как раньше. И на мгновение замерла, глядя на него. В груди у неё что-то сжалось, и она на секунду прикрыла глаза, будто пытаясь спрятаться от собственной вины. Прошло пять минут. Время снова потянулось, но уже по-другому — в ожидании, в этой неловкой паузе, пока хозяйка дома собирается. Каждая секунда теперь звенела, как натянутая струна. Наконец Фадиме вышла из спальни. — Идём, — сказала она. Элени натянула спокойную улыбку и кивнула, пряча за ней вину, которая тяжёлым камнем лежала у неё внутри. — Да. Идём.

***

Фадиме достала телефон, пальцы чуть дрожали от той самой колючей злости, когда ты точно знаешь, что сделала всё правильно, а мир упорно делает вид, что ничего не было. Она ткнула в экран, развернула переписку и протянула телефон остальным, будто этот маленький прямоугольник должен был всё объяснить сам. — Смотрите, вот отправленное сообщение. Кроме того, у меня не было ни одного вашего звонка, — голос у неё звучал твёрдо, но в нём проскальзывала обида — та самая, что появляется, когда тебя заставляют сомневаться в самом себе. Они недоумённо смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалось одно: никто не понимал, что происходит, и от этого становилось только тревожнее. Вдруг раздался звонок телефона Адиля. Звук резанул по тишине, заставив всех невольно вздрогнуть. — Адиль, в особняк приехала полиция, — сказала Эсме. — Приезжай. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные.

***

Дом Оруча Элени вернулась после прогулки с Фадиме. В прихожей пахло тёплым деревом и чем-то едва уловимым, домашним — будто дом сам выдохнул с облегчением, когда щёлкнул замок. Оруч уже ждал её. Он стоял у окна, словно всё это время ловил взглядом каждую тень на улице, и, когда дверь щёлкнула, резко обернулся. На долю секунды в его лице проступило то самое напряжение, которое он так старался прятать, но оно тут же сменилось улыбкой — не широкой, а собранной, как будто он специально выстроил её по кусочкам, чтобы Элени сразу стало спокойнее. — Я позвонил в полицию. Они уже приехали. Мы на финишной прямой, — сказал он, и в этой фразе слышалось не только облегчение, но и осторожное «наконец-то». — Всё прошло идеально по плану, даже страшно… — Элени улыбнулась, но улыбка вышла чуть усталой, как у человека, который долго шёл по узкой тропинке и наконец увидел поляну. Она сняла пальто, повесила его, пальцы двигались привычно, без суеты, будто привычная мелочь помогала удержать равновесие после всего. Оруч не подошёл сразу, а смотрел так внимательно, будто хотел убедиться, что она точно в порядке — не только снаружи, но и внутри. — Ты расстроилась из-за Фадиме? — спросил он тихо. Элени на секунду замерла, будто прислушивалась к себе, потом медленно покачала головой: — Не очень приятно было её обманывать, — призналась она спокойно, без надрыва, но в этом спокойствии чувствовалась тяжесть. — Но я и правда хотела просто побыть с ней. Старалась думать об этом. А Адиль, наверное, с ума сходил? — Да… — Оруч чуть нахмурился, и в этом движении бровей читалась вина, тяжёлая и упрямая, которая не хотела уходить просто потому, что всё идёт «по плану». — Не надо было втягивать тебя во всё это. Ты, Исо… Лучше бы я нёс этот груз один. — Не говори так, — Элени шагнула к нему. — Я сама предложила. И разве у нас были другие варианты? Мы делали то, что могли. Он помолчал, будто взвешивал её слова на какой-то своей, очень личной чаше весов, где каждое слово имело вес. Потом кивнул и выдохнул. — Ладно, что сделано, то сделано… — произнёс он уже тише, почти про себя, и вдруг встряхнулся, сбрасывая с плеч эту тяжесть, как отряхивают капли дождя. — У меня кое-что есть для тебя. Надеюсь, это поднимет твоё настроение. Он достал из пакета что-то прямоугольное, завёрнутое в подарочную бумагу, и протянул ей не сразу — на секунду задержал в руках, будто сам не решался отдать. — Подарок для тебя… — С чего это вдруг взялось? — Элени слегка удивилась, и в её удивлении было искреннее замешательство человека, который сегодня думал только о планах, тревогах и чужом недоверии, а не о подарках. — Сегодня ведь день, когда мы познакомились… Год назад. Март. Стамбул. Она замерла. В груди что-то дрогнуло — то ли стыд, то ли тёплая волна, то ли смесь того и другого. — Среди всего этого ты не забыл о дне, когда мы познакомились? — прошептала она, и в голосе прозвучало столько удивлённого тепла. Она то забыла. Совсем. И от того, что он не забыл, становилось как-то ужасно приятно, почти до слёз. — Но я совсем забыла… У меня нет ничего для тебя… — добавила она, и в груди появилась лёгкая неловкость человека, которому дали больше, чем он успел приготовить взамен. — Есть ты, и это самое главное, — спокойно сказал Оруч. — А подарок, считай, он для двоих. Давай, открывай. Элени осторожно развернула бумагу, боясь порвать её резким движением, будто в этой бумаге хранилось что-то хрупкое, способное рассыпаться от спешки. Там оказалась книга с надписью «Наша история. Элени и Оруч Фуртуна». Она провела пальцем по изящным буквам — словно хотела запомнить их на ощупь, сохранить этот момент в пальцах. — Где ты только нашёл эти фотографии… — прошептала Элени, и голос её чуть дрогнул от того, как сильно вдруг захотелось вернуться в каждый из этих дней хотя бы на минуту. На лице улыбка становилась всё шире, будто вместе с воспоминаниями к ней возвращалось солнце тех дней. На первой странице они были на медицинской конференции: Элени — на сцене со своим докладом о Нико, уверенная и собранная, а Оруч — в зале, он сидел, чуть подавшись вперёд, слушая с ощутимым интересом. Подпись гласила: «Доктор Элени Мирьяно. Первый день, когда я был восхищён тобой. Тогда я ещё не знал, что буду восхищаться снова и снова каждый день». — Я тогда чуть кофе на тебя не пролила… — в её голосе скользнула тёплая, чуть виноватая улыбка, будто ей до сих пор было неловко за ту неловкость, и одновременно смешно от того, как всё тогда обернулось. — А ты ведь совсем не разозлился… Оруч на секунду замер, а потом его губы дрогнули в той самой улыбке, которая всегда появлялась, когда он вспоминал что-то только их, только про них. — Я вообще в тот момент ничего не понял… — он чуть наклонил голову, будто сам себе не верил, и в голосе прозвучала лёгкая, почти счастливая растерянность. — Но сразу, как увидел тебя, что-то внутри щёлкнуло, встало на место. Любовь с первого взгляда, что поделать… — И правда… — выдохнула Элени, словно она заново проживала тот миг. — Ты мне сразу как-то доверие внушил. Наверное, потому что сразу поймал в свои крепкие руки… Я знала, что с тобой точно не упаду. Дальше шли прогулки по Стамбулу. На Галатской башне они решили сделать фотографию на память о этом знакомстве: волосы Элени освещались солнечными лучами и разлетались в разные стороны, словно сами хотели улететь вслед за ветром, а Оруч рядом щурился от солнца. Подпись: «Когда легенда становится реальностью». — Ты всегда говорила, что думаешь… Даже если человеку, которого знаешь всего сутки, рассказать, что пары, поднимающиеся на эту башню, потом поженятся. — Сама не знаю, почему сказала тогда про эту историю, но ведь и правда сбылось… — тихо ответила Элени. Рядом был кадр у Айя Софии: какой-то турист предложил их сфотографировать, чтобы потом они в ответ щёлкнули его. Подпись к этому кадру была простой и точной: «Два мира, соединившиеся вместе». — Знаешь, я тогда много думал о том, какие мы разные, о том, что даже если бы я захотел, у нас бы ничего не вышло. Это место навевало мне такой атмосферой… — в голосе Оруча проступила та самая старая тревога, которую он давно уже не чувствовал, но иногда всё равно вытаскивал из памяти, чтобы лишний раз убедиться, как далеко они ушли. — Я тогда ходила и наслаждалась, а ты, оказывается, о чём думал… — Элени немного удивилась. — Мне интересно, что ты тогда думала обо мне. Я ведь думал о расстоянии между нами, о проблемах моей семьи… — В начале мне просто нравилось проводить с тобой время, — голос Элени чуть дрогнул, будто она сама до сих пор не верила, как легко всё начиналось. — Я ведь никогда не влюблялась, поэтому даже не искала в этом какого-то большого смысла. Мне казалось, что мы можем быть хорошими друзьями. И только когда я приехала в Фуртуну, я ещё не сразу головой, но сердцем поняла, что хочу, чтобы ты всегда был рядом... На фото из Афин Оруч с таким неподдельным восторгом уплетал что-то невероятно вкусное, что Элени не смогла сдержать тихий смешок. В этом кадре было столько жизни, что казалось, будто запах еды до сих пор витает в воздухе. — А я ведь тебе тогда соврал. Не было у меня никаких дел, я ради тебя приехал… — Оруч сказал это почти шёпотом, будто признавался в чём-то очень личном. — Правда? — удивилась Элени, и глаза её вдруг стали ярче, будто в них зажёгся маленький свет. В её голосе прозвучало не столько удивление, сколько тихое счастье от того, что кто-то ради неё отменял все дела на свете. — А я совсем и не догадалась… Почему просто не сказал, что захотел встретиться у меня на родине? — Не хотел давать тебе ложную надежду… — он пустил взгляд. — Глупый, — тихо, но очень тепло сказала Элени и, не раздумывая, коснулась его руки, просто чтобы он поднял глаза. — Если бы ты тогда сказал, я бы просто обрадовалась. Фотография из Сумелы получилась тихой, почти безмолвной: они стояли рядом, не касаясь друг друга, но между ними было такое невысказанное чувство близости, что воздух казался густым от него. А дальше пошли те снимки, что они отправляли друг другу, когда были на расстоянии: короткие, бытовые, но в каждом — кусочек их жизни. Оруч в медицинском халате после работы, Элени в своём жёлтом халате с ушками, у окна с чашкой чая; в её глазах была такая спокойная любовь, будто тысячи километров между ними ничего не значили. Подпись: «Мой любимый халат». — Ты правда его так любишь? — Конечно… — тихо сказал Оруч, и его голос стал мягким, почти бархатным. — Потому что в этом вся ты, не похожая ни на кого. Солнышко Элени… Ещё были кадры из Афин, где они наконец вели себя как полноценная пара: обнимались, ходили за руки, целовались, не пряча своего счастья ни от кого. На одной фотографии на фоне Акрополя Оруч обнял Элени сзади. На другой они попали под сильный дождь и решили просто сфотографировать, как они промокли до нитки. Подпись: «Мгновения абсолютного счастья». Потом — роспись, свадьба: в этих кадрах столько волнения и счастья, что Элени на секунду задержала дыхание, будто боялась спугнуть то чувство, словно оно было хрупким, как мыльный пузырь, который может лопнуть от одного неосторожного вздоха. Подпись: «Вместе и навсегда…». Дальше — их жизнь в Фуртуне. Фото из медпункта: они дурачатся, строят смешные лица, пока их никто не видит. Тот день, когда они упали в снег — оба красные, смеющиеся, будто подростки, которым всё нипочём, и весь мир принадлежит только им. И, наконец, фото со свадьбы Исо и Фадиме, где они радовались за их счастье. Элени остановилась на одной странице. Там они стояли у набережной, ветер трепал её шарф, а Оруч смеялся, прикрывая глаза от солнца. В тот день казалось, что впереди — только свет, и что никакие бури не посмеют до них дотянуться. Она провела подушечкой пальца по краю снимка, словно хотела дотронуться до того дня, вернуть его хоть на секунду. — Оруч… Это самый прекрасный подарок… — голос дрогнул, но в нём не было надрыва — только искреннее, тёплое признание. Она крепко обняла его за шею, прижалась так, будто хотела на минуту перестать быть частью тайн, планов и интриг, просто быть с ним. Он ответил тем же — крепко, надёжно, так, что весь мир на секунду стал меньше и тише, и все тревоги остались где-то снаружи, за пределами этого кольца его рук. — Надеюсь, будет ещё много фотографий, которые мы туда вставим, — тихо сказал он ей в волосы, и голос его чуть дрогнул от того, как сильно он этого хотел. Ему вдруг стало важно, чтобы эти мгновения не исчезали, чтобы они копились, как свет в тёмной комнате. — Я смотрел на эти фото и думал, как прекрасно было с тобой узнавать что-то новое, — Оруч чуть отстранился, чтобы видеть её глаза, чтобы убедиться, что она слышит каждое его слово, и в его голосе звучала такая нежность, будто он боялся спугнуть этот момент. — Надеюсь, когда всё закончится, мы с тобой поедем куда-нибудь, даже если просто к тебе в Афины. У нас ведь даже медового месяца не было. — Обязательно, — Элени кивнула с твёрдым обещанием. — Даже если не закончится, мы сбежим, подальше от всех и всего, — засмеялся Оруч. — Давай сделаем фото с этим альбомом. У нас же годовщина получается, — улыбнулась Элени сквозь слёзы счастья, слёзы от того, что сердце просто не умещалось в груди от переполнявших его чувств. — Давай, — он улыбнулся в ответ. Оруч достал телефон. Элени повернула альбом на камеру и поцеловала Оруча в щёку. В истории этот день останется таким: с их улыбкой, с их любовью, с тем самым мгновением, когда всё сложное отступило, а осталось только самое главное — они друг у друга.