Не отводи взгляд // Народ Дороги и Огня

Your beauty is beyond compare

With flaming locks of auburn hair

With ivory skin and eyes of emerald green...

“Jolene” Dolly Parton

Ладан всегда казался Натаниэлю слишком тяжёлым ароматом, но Жану нравилось, и он не находился в себе сил возражать. Теплый свет свечей играл с тенями и силуэтами. Было уже поздно, месяц давно поднялся на небо, мягко освещая внутренние комнаты. Нат прислонился к широкому окну, выходящему во внутренний дворик, где днем так любили проводить время наложники. Он не удержал зевка, пытаясь сосредоточиться на причудливом узоре резного топчана, чтобы не уснуть. Тяжелые тканные ковры и золотом вышитые вручную подушки добавляли комнате уюта, но совершенно не помогали справиться с сонливостью. Ночной ветер игриво забежал в комнату, принеся с собой запах цветов и мокрой земли, едва потревожил портьеры. «Внешнее вмешивается». Маленькая птичка бесшумно села на ветку и почти сразу же улетела, исчезнув в ночных сумерках. Парень с тоской проводил ее взглядом. Хотел бы и он, как та птичка, свободно улететь вникуда. – Нат, закрой пожалуйста окно, – пришлось привстать и поправить шторы, чтобы прохладный ветер больше не проникал в комнату. Сонливость накрыла с новой силой, теперь только свечи не давали комнате утонуть во мраке. К сожалению, эта ночь не могла остаться такой тихой. Впереди им предстояло еще испытание в виде ужина с гостями, прибывшими в первый день праздника. Весеннее равноденствие. Три дня до, три дня после. Семь дней пиров, роскоши, танцев, еды и пьянства. Мерзкие свиньи будут смотреть на них как на мясо, пытаясь оттяпать любой кусок, до которого смогут дотянуться своими грязными руками. Стряхивая неприятные воспоминания, Натаниэль перевёл взгляд на Жана у зеркала. Искусно отлитые из меди лианы украшали блестящую оправу. Он на секунду задумался над тем, чтобы посчитать ее примерную стоимость, но быстро отказался от этой мысли. Нет, сейчас он был слишком уставшим. Нужно было поберечь силы, поэтому Натаниэль продолжил лениво разглядывать покои. Жан сидел к нему спиной, такой же красивый, как и всегда. Сейчас он поднял свои волосы, чтобы завязать высокий хвост. Длинные, почти до бедер (у Жана всегда было больше терпения, чтобы за ними ухаживать), черные как смоль, блестящие и безусловно тяжелые, на концах они завивались в крупные локоны. Спустя множество вечеров за их расчесыванием, Нил знал, как мягко и рассыпчато они ощущаются в руках. Фиолетовые полупрозрачные шелка держались на кистях и шее, открывая вид на бесконечно ровную, идеально белую спину. Этот крой особенно красиво подчеркивал его широкие плечи и узкую талию. Тонкие золотые цепочки и браслеты тихо позвенивали от каждого движения, нарушая мирную тишину. То тут, то там на коже Жана проглядывали маленькие родинки. Нил всегда считал их абсолютно очаровательными. Закончив с хвостом, Жан стал внимательно вплетать в причёску украшения: блестящие ленты, золото и крошечные хрустальные цветы, волшебные на столько, будто сейчас оживут и начнут издавать райский аромат. Подарок господина. – А говорил, что только мне дарят дорогие подарки, – Жан не оборачивается, но внимательно рассматривает следующий переливающийся цветами лепесток перед тем, как вставить его в волосы. – Этот подарок я получил после первой и последней ночи с ним, - он резче вплетает следующий. – И то только потому, что он бы не хотел выглядеть скупцом в глазах людей, – Жан грациозно пожимает тонким плечиком. Нил не может в ответ подобрать правильных слов, как это часто бывало с Жаном. Их разница в возрасте составляет всего пару месяцев, но слишком часто казалось, что года. Жан повернулся. Шелка колыхнулись и мягко заскользили по коже, открывая голые коленки. Черные ресницы отбросили длинные тени на щеки, но не смогли скрыть легкую печаль, затаившуюся в уголках глаз. Красивый и величественный, словно небо в грозу. Мало кому мог так сильно идти фиолетовый. Мог ли он, Натаниэль, хоть на йоту выглядеть в глазах других людей так же прекрасно? Нат улыбнулся. Обычно он казался себе больше похожим на баклажан. Тут мысли на секунду забуксовали и начали путь торможения, скользя по гравию, перед тем, как побежать со страшной скоростью. Натаниэль замер, сонливость слетела с него слишком быстро. Погодите. Фиолетовый? – Жан? – Натаниэль в испуге позвал. – Жан, ты ничего не хочешь мне сказать? – Жан смотрит на него вопросительно. – Почему ты сегодня надел фиолетовый? Жан снова отворачивается к зеркалу, как будто теряет к нему всякий интерес. – Этот наряд доставили мне сегодня утром, – как бы нехотя отвечает он, делая акцент на первом слове, снова поправляет волосы. – Подожди, это какая-то ошибка. Прямо сейчас я пойду и... – Нил разворачивается и быстрым шагом направляется к двери, бормоча: – Это какая-то чудовищная ошибка. – Ты никуда не пойдёшь! – себе несвойственно повышает голос Жан. Он встает с места и скрещивает руки на груди, преграждая ему путь. – Мужчинам может нравится твой нрав, но только до того момента, пока ты не перейдешь черту, Нат. Не будь дураком! – Но он не может так поступить. Не после того, через что мы прошли! Не после всего, что мы пережили. Это... это верно козни кого-то из гарема, Жан, – Натаниэль как умалишенный закивал головой. – Сейчас я пойду к нему и... – Нат, – Жан выдыхает, отводя взгляд и теряя разом весь свой запал. – Ичиро не может так с тобой поступить! Натаниэль не понимал. Отказывался понимать. Это просто не могло быть правдой. Его красивый, милый, добрый Жан. Жан с его мягкими руками и добрыми глазами. Жан, который всегда знал, как подобрать правильные слова. – Нат. Он не мог. Он не мог этого допустить. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Только через его труп. – Нат! – Жан берет его лицо в руки, вырывая из мыслей и ловя его растерянный взгляд своим твердым. – Это было ожидаемо. Все в порядке. Что? – Что? – повторяет он вслух, откидывая чужие руки. – Да как ты можешь так говорить? В порядке? Нас покупают и продают как скот, когда им только заблагорассудится. На каждом углу кричат о благородстве и чести, а сами выменивают нас на рынках словно породистых жеребцов, чтобы затем выкинуть тебя как старую драную кобылу?! И ты говоришь мне, что все «в порядке»? – А что я должен был по-твоему делать? – снова начинает распаляться Жан, защищаясь; взгляд потемнел и резанул острием. – Идти и молить о пощаде? Валяться на коленях, драться словно собака за еще один кусок хлеба? Кричать, валяться в истерике? Этого ты от меня хочешь? – Жан, ты же знаешь, что я не это имел ввиду. – А что ты имел ввиду? Потому что я отказываюсь унижаться! Эти свиньи могут ни во что меня не ставить, но у меня знаешь ли все еще есть лицо, все еще есть моя никому не нужная гордость! Я не дам им смотреть на свои слезы, ясно? В девять лет я поклялся, что больше никогда не доставлю им удовольствия смотреть свои слезы! – и, как будто ожидая этих слов, глаза Жана начинают блестеть, но он продолжает, с каждым прикосновением указательного пальца оставляя болезненные синяки в его груди. – Не смей! Просто не смей говорить мне о том, какова природа этих людей, потому что я знаю это получше твоего! – Жан, я поговорю с ним, уверен, с этим можно еще что-то… – О, не смеши меня! – перебивает его Жан, в голосе звенит горечь. – Что по-твоему ты ему скажешь? Натаниэль замолчал. Слова не находились, только пальцы сами собой сжались до боли. – Я не могу потерять тебя так просто, – болезненная честность просачивается в голос. На этот раз уже Жан не находится словами. Он отводит взгляд – и в следующую секунду влетает в него на всей скорости. Нат ловит его по привычке, как ловил всегда. Маска спокойствия сыпется на глазах, а Жан продолжает цеплялся за его плечи, изо всех сил сжимая руками, и Натаниэль держит его, не смотря на то, что сила объятий причиняет боль. – Они заберут меня. Снова продадут и заберут, – иступлено шепчет он. – Я не отдам тебя. Не позволю забрать, – отвечает ему Натаниэль, надеясь почувствовать хоть толику той уверенности, которая звучит в голосе. – Ты лжешь. Ты лжец, Нат. Как только посмел, – все продолжает Жан в его волосы. – Как только посмел лгать об этом. – Извини, – хрипло выдавливает Натаниэль ему в шею. Извини, что ничего не могу сделать. Извини, что я так слаб. Извини, что не могу дать никакой гарантии, кроме слов. Извини, что у меня нет ничего, кроме преданности. Слева нет тазовой костью начинает зудеть, но Натаниэль откидывает это чувство. Вместо этого он как можно мягче проводит пальцами по спине затихающего Жана. Фиолетовый шелк болезненно мягкий на ощупь. Модницы в столице удавились бы за такое качество ткани и вышивки. Выставлен на продажу – вот что это значило для них. Теперь Жана может купить любой из свиней на празднике, если у того будет достаточно желания и денег. – Извини, что вышел из себя. Я не должен был срываться, – ком в его горле определенно можно услышать. Жан протяжно выдыхает, постепенно снова беря себя в руки. Он тоже умеет читать между строк, знает, что это не то, что Натаниэль на самом деле хочет сказать. – Ты дурак. Идиот, который не умеет держать язык за зубами, – выносит вердикт он. – Я дурак, который не умеет держать язык за зубами, – послушно повторяет Натаниэль. Жан согласно мычит и на этот раз как-то особенно хрупко берет его за щеки, слегка отстраняя от себя. Он долго рассматривает его лицо, пока сам Нат занимается тем же самым. Острые скулы, тонкий нос, маленькая родинка под глазом. Натаниэль где-то слышал, что такие отметины появляются у тех, кому судьба заранее пообещала слишком много боли. – Не всем дано вечно носить красное, – с каким-то непонятным выражением произносит Жан, поджимая губы так, что они становятся лишь тонкой нитью на лице. Натаниэль застывает. – Ты знаешь, что я никогда не просил об этом. Жан снова тяжело выдыхает, как будто груз вселенной внезапно начал давить на его плечи. Он качает головой. – Знаю. Прости. Я просто все еще зол, – он на секунду прикрывает глаза, собираясь с мыслями. – Я сказал «ожидаемо», потому что действительно уже давно знал, что это произойдет. Это был лишь вопрос времени, – Натаниэль открывает было рот, чтобы возразить, но Жан затыкает его раньше, чем он успевает что-либо произнести. – И меня разозлило твое шокированное лицо. Ты тоже знал, что это произойдет. Не мог не знать. Разве что как обычно предпочел ничего не замечать. А я знал и смирился. Что мне остается кроме смирения? У меня нет Дара как у тебя, я не слишком хорош в музыке, не умею сладко льстить или играть словами, уже не так уж молод и не так красив, как другие наложники в гареме. Во мне нет никаких особенных достоинств, Нат. Со временем я буду только терять в цене. Я устаревшее колесо, требующее замены. А от лишнего колеса нужно избавится как можно раньше, пока за него кто-то еще готов заплатить. Натаниэль в отрицании качал головой. Как мог Жан оценивать себя так, словно был ничем? Словно он просто актив, словно это нормально, пытаться продать его подороже. Но Жан был тут, его мягкие руки на его щеках, теплый и дышащий, со своими страхами и эмоциями. – Я вижу, что ты со мной не согласен. Но разве я не прав? Разве нас не учили честно оценивать себя, чтобы выжить? Разве Вэл не говорил нам, что, чтобы выжить в кодле змей, нужно смириться и попытаться думать как они? По крайней мере я знаю, чего мне ждать и готов к этому. Вэл. Извечный камень преткновения во всех их спорах. Как будто Вэл не умер много лет назад за то, чтобы такие как они стали свободны. Как мог он из раза в раз вспоминать его слова, забывая, за что тот в итоге сражался. Жан мог сколько угодно изображать из себя монаха на пике принятия грехов этого мира, но Натаниэль знал его больше половины жизни и видел эту ложь насквозь. – Ты действительно готов или ты надеешься, что готов? – уже без жара, но с холодным расчетом спрашивает Натаниэль, филигранно выбирая правильную точку давления. – Чего ты хочешь от меня? – Чтобы ты наконец признал, что все не в порядке. Жан в ответ молчит и отводит взгляд. – К тому же ты не стар. Тебе всего девятнадцать. Надавить и отступить. Тактика, изобретенная и выученная Натаниэлем за годы их дружбы. Если продолжать напирать, они ничего не добьются и только снова будут ссориться. Он отложит этот разговор до более удачного времени. Еще один печальный трофей в маленькую коробочку в глубине его памяти. Еще один печальный спор, не получивший победителя. Пожалуй, скоро ему придётся переложить их в место побольше. Жан предсказуемо не теряет возможности сбежать от разговора, заходящего на опасную территорию и моментально использует преподнесенную на блюдечке лазейку:  – По сравнению с тобой, я порой ощущаю себя стариком, – Натаниэль не может не улыбнуться ему в плечо, не в силах почувствовать раздражение за старую подначку. – У нас разница всего пара месяцев, – заучено отвечает он и ожидаемо получает тычок в бок. Боги! Он не хотел представлять на что могла бы быть похожа его жизнь без Жана. Без мальчика, который однажды спас ему жизнь. По ощущениям они стоят в объятьях друг друга несколько часов, пока Натаниэль пытается подобрать правильные слова. Он вновь залазит в уголки своей памяти, доставая оттуда совсем другую коробочку с незаконченными разговорами. Этих у него целая коллекция и все они уже не помещаются у него в руках, а состоят из одних и тех же слов, сказанных, пересказанных и много раз повторенных.  – Давай сбежим, Жан, – в конце концов открывает их он. – Жан, у нас… – Даже не начинай! – отталкивает его Жан, отворачиваясь и подходя к зеркалу. Теперь его фигура кажется Натаниэлю особенно надломленной. – Иди. Тебе тоже нужно подготовиться к пиру. Сегодня не тот день, когда он навсегда выбросит этот склад с коробками. Сегодня еще один горький трофей к коллекции. Натаниэль может только открывать и закрывать рот, словно рыба, выброшенная на берег. В конце концов он опускает руки и сжимает кулаки. Жан мог отталкивать его и не верить ему сколько угодно долго, но он не позволит всему закончится так. Госпожа Марта ловит его без толку шатающимся в коридоре всего через несколько минут. Она – весьма агрессивно, зато достаточно эффективно – гонит его кухонным полотенцем приводить себя в порядок. Натаниэль почти что может стерпеть от нее это оскорбление, поэтому даже не язвит, все еще немного оглушенный разговором с Жаном. В комнате его уже поджидают несколько слуг. Они сразу же вцепляются в него своими тонкими, юркими пальчиками, видимо пытаясь как-то очень изощрённо от него избавиться. Его волосы рвут под видом расчесывания. Они вдвое более пушистые, чем у Жана, и втрое непослушнее. Их густо мажут маслами, втирают маски до тех пор, пока пальцы не смогут свободно проходить сквозь пряди. Кожу трут до боли, до покраснения – будто стараясь стереть с нее этот, более тёмный, чем у других, оттенок. Его рвут на части, чтобы затем вновь собрать во что-то «более приличное». В кого-то, в ком будет на много меньше воли - и куда больше ограничений. Затем его переодевают, заплетают и красят, почти как куклу. Наряд ничем особо не отличается от наряда Жана за исключением цвета. Тонкий, многослойный шелк оставляет голыми спину и плечи. На ноги ему одевают шаровары с боковыми разрезами от середины бедра до самых щиколоток. Когда он только попал сюда, к подобным нарядам пришлось долго привыкать. Ему все время казалось, что он ходит почти голый, а его задницу видно при каждом неосторожном движении. За неимением альтернатив ему все же пришлось привыкнуть. По крайней мере одежда все же была пошита мастерами своего дела и прикрывала стратегически важные места. Когда его подводят к зеркалу, он узнает в нем ту версию себя, которая всякий раз приводит его в уныние. Он идеален. Он — красивое приложение. Пустышка без права голоса. Длинная, искусно заплетенная коса падает на плечо; в нее вплетено столько золота, что Натаниэль уже чувствует фантомную боль в шее. Красная вуаль закрывает половину лица, делая его глаза, подведенные сурьмой, еще выразительнее. Сапфир на тонкой цепочке лежит на лбу, подчёркивая голубизну глаз, ярко горит на фоне алого. На мгновение Натаниэль думает, что это даже хорошо, что от него сегодня нельзя будет оторвать глаз. Пусть смотрят. В этом наряде он для них неприкосновенен. И если он будет сиять достаточно ярко — возможно, в его тени никто не заметит Жана. Он готов прятать его как можно дольше, даже если придётся взять на себя весь удар. Ему отчаянно хочется верить, что у него получится. Время уже поджимает, слуги не дают ему рассматривать себя слишком долго. Как будто они имеют на это право, его торопят и подгоняют, чтобы он поспешил быстрее присоединился к остальным у танцевального зала. Он проходит через ряд длинных открытых коридоров и сквозь несколько внутренних двориков, прежде чем замечает шумную группу в разноцветных шелковых одеждах. Весеннее равноденствие – один из самых крупных праздников в году. Дворяне ходят к друг другу в гости, хвастаются достижениями, богатством или качеством вина, производимого на их землях. Как будто это их личная заслуга. И конечно же место больших денег – это место для крупных сделок и выгодных договоренностей. А что может быть лучшим подарком новому бизнес-партнеру, если не красивый мальчик? Это не порицается обществом, а только придает статуса. К тому же он не приведет в мир бастарда. В этом мире наличие бастарда осуждается сильнее, чем наличие сотни наложников. По этой же причине, помимо официальной жены, женщины в гаремах – редкость. Одни плюсы для дворян и огромный бизнес для работорговцев. Под ребром в очередной раз начинает зудеть. Первым делом он находит взглядом Жана. Тот кажется в порядке, стоит немного в стороне и разговаривает с парнем, имя которого Натаниэль не может вспомнить. Он стойко встречается с его обеспокоенным взглядом и очень показательно закатывает глаза, отворачиваясь. Что ж, у всех свои способы справляться со стрессом. Молодые наложники радостно щебечут вокруг, как будто пир – это действительно весело и беззаботно. Наряды каждого тем не менее подобраны с особой тщательностью и продуманы до мелочей, сразу говоря о статусе носителя. Зеленый для невинных или совсем молодых; желтый и оранжевый для музыкантов; синий для тех, кого в следующие дни легко могут отдать или подарить; на фиолетовый придётся основательно потратится, но красный – для тех, кто не продается. По количеству украшений легко можно понять статус в гареме, кто более ценен, кто вне милости у господина. Несколько мальчиков в красном, пара в фиолетовом, большая часть в синем. Натаниэль рассматривает разнообразие цветов, украшений и становиться тошно. Он уже знает, что не сможет избавится от этого чувства до самого окончания праздников, когда факт того, что все они - лишь товары, станет не таким очевидным. Мельком он думает о том, что Жан возможно прав. Возможно ему давно уже следовало перестать бороться с миром, в который их силой однажды засунули и больше не отпустили. Их ведут назад через сады, сквозь павильоны, прямиком в нишу у главного зала. Там уже шумно, пахнет потом, вином и чревоугодием. Весь путь Натаниэль высматривает в толпе Роланда, чтобы поговорить с ним или хотя бы дать знак, но того как на зло нигде нет. Госпожа Марта дает им последние наставления, говоря делать свое дело и не высовываться. Натаниэль дарит ей благодарную улыбку. Она заботится о них больше, чем хочет признать. Танцевать под взглядами сотни человек просто, если ты делал это уже тысячу раз. Цепочки мягко звенят. Не задумываясь дважды, он выполняет заученные движения: гибкая спина, точно выверенные круги бедрами и руками, взгляд сквозь ресницы – так, как его учили, то, в какую сторону его ломали. Все его силы уходят на другое – на то, чтобы отвлекать людей от Жана. К концу третьего танца он уже чувствует себя выжатым до предела. Но Натаниэль – профессионал. Он играет с вниманием, как кот с клубками ниток. Он ловит взгляды, один за другим. Все, которые может собрать, и плетет их, разбирая на тонкие нити, а затем спутывая. Так, чтобы все танцоры сливались в пёструю массу, так, чтобы взгляду было не за что зацепиться. Он делает это снова и снова после каждой танцевальной фигуры, пока не замечает, как внимание дворян рассеивается. До тех пор, пока они не покидают сцену. К сожалению, они не могут сразу после танца скрыться в тихой прохладе коридоров. Им приходится брать заранее подготовленные графины с вином и подносы с закусками, снова и снова возвращаясь в зал. Обычно подобным занимаются слуги. Но не сегодня. В большой праздник все должно быть безупречно. Они ходят по залу, подливают вино, заводя легкие светские беседы, улыбаются, флиртуют — стараются произвести приятное впечатление. Управляющий следит за ними, как коршун, чтобы они не позволяли себе ни единого лишнего жеста. Позже он будет допрашивать: с кем говорили, о чём, какие слухи ходят по залу. Спустя палочку благовоний у Натаниэля от натянутой улыбки болят щеки. От чужих взглядов и прикосновений хочется целиком искупаться в мыле. Примерно такие же эмоции он читает в глазах остальных. Свиньи пьяны — и потому еще меньше следят за руками, чем обычно. Эта ситуация становится хуже ещё и потому, что теперь, когда они разделены, практически невозможно отвлечь внимание людей от Жана. Он все еще пытается высмотреть Роланда, но того нет ни в зале, ни в коридоре. Натаниэль дергается, когда горячая рука ложится ему на поясницу. Он пытается осторожно высвободиться, но его прижимают крепко. – Цветочек, не принесешь мне немного водички? Охота утолить жажду, – ярко одетый, полностью красный от выпитого, дворянин произносит это с такой интонацией, что Натаниэль не уверен, о какой именно жажде идет речь. Он приближается своими губами практически вплотную к его уху, окуная в мерзкое тепло своего запаха, непередаваемая смесь пота и духа немытого тела. Зуд под ребром становиться постоянным фоном. Взгляд управляющего жжет спину, обещая плеть за любое неверное движение. Натаниэль прижимает кувшин с вином поближе к груди, стараясь хоть немного увеличить расстояние между ними. Он пытается успокоить себя тем, что сразу после того, как он уйдет из этого зала, у него будет очень, очень долгая ванна, пока кожа не покраснеет, а ощущение этих нежелательных касаний не исчезнет. Потом у него будет Жан и целая ночь, полная безопасных объятий. – Господин, если вы меня не отпустите, я не смогу исполнить ваше желание, – Натаниэль засовывает свой характер поглубже и старается разыграть покорность, которой от него ждут. Он опускает глаза, притворяясь смущенным, делает свой тон мягче, притворяясь покорным. К сожалению, свин слишком пьян и только сильнее прижимает его. – Если я тебя отпущу, то мое желание определенно не будет… – Господин зовет вас к себе. Маска покорности уже готова слететь, когда голос слуги спасает его. Один из старших – он многозначительно смотрит на руку, прижимающую Натаниэля. Пальцы наконец разжимаются. Натаниэль отступает на шаг и только тогда позволяет себе вдохнуть. – Спасибо, – искренне говорит он, отойдя на несколько шагов. Слуга оборачивается, прижигая взглядом. – Господин действительно позвал тебя. Натаниэль сглатывает и поднимает взгляд на возвышенность, туда, где сидит Ичиро. В отличие от свиней он действительно тот, кто выглядит благородно. На нем тоже много золота, но оно не выглядит так, будто он обокрал ювелирный магазин, нет. Золото на Ичиро красиво собирается в единую картину и хорошо сочетается с его тяжелыми темно-синими, почти черными, одеждами. Крупные складки ткани обвивают торс, делая его фигуру еще более внушительной. Взгляд Ичиро уже устремлен на него. Внутри все холодеет. Если Ичиро видел эту сцену… и понял её неправильно... Ноги не слушаются, прирастая к полу. В голове мелькает малодушная мысль: прямо сейчас выпрыгнуть в окно и побежать. По крайней мере его казнят за побег, а не за неверность господину. Он быстро откидывает эту мысль, вспоминая о Жане. Слуга оборачивается, замечая, что он остановился: – Пошевеливайся.