Spiritus sanctus vivificans

      Солнце никогда не заглядывает в окна Петра напрямую, лишь отражается от светлых стен соседнего дома, наполняя мастерскую приглушенным сероватым светом. Это было абсолютно обычное утро, пропитанное тишиной, запахом маслянных красок и пыли. Пётр в привычной своей манере начинает день с инвентаризации. Он медленно переставляет тяжелые глиняные горшки и стеклянные склянки на пыльной полке, заглядывая в каждую. ​– Умбра почти на дне... – Тихо бормочет он сам для себя, проводя пальцем по ободку. – Сажа... Сажи ещё хватит на целую вечность.       ​Он берет чистый обрывок бумаги из старого ящика и начинает составлять список. Покусанное перо скрипит, выводя названия пигментов и их примерную стоимость. Пётр замирает, глядя на получившуюся цифру, затем переводит взгляд на худенький перепачканный в краске кошель, где лежали его скудные сбережения. В этом месяце он не продал ни одного этюда, и не получил ни одного заказа. Выбор был невелик. Либо качественные белила и охра, либо горячий ужин в течение следующей недели. ​Пётр тихо вздыхает и решительно вычеркивает из мыслей образ свежего хлеба и теплого молока. Краски были важнее. Без еды он просто станет чуть бледнее, а без красок потеряет смысл существования.       ​Закончив со списком он подходит к стене, где стояло большое зеркало, бережно укрытое тяжелой засаленной тканью. Пётр тянет за край, и пыльное полотно с глухим шорохом падает на пол. Зеркало в массивной раме было едва ли не самой дорогой вещью в этой комнате, его единственным инструментом для изучения человеческой анатомии, когда натурщики были не по карману. ​Он опускается на пол прямо перед зеркалом, скрестив ноги, вытаскивает из небольшой напоясной сумки гребень и принимается медитативно расчесывать волосы. Зубья гребня мерно проходили сквозь пряди, распутывая узлы, накопившиеся за ночь. Пётр смотрит на своё отражение, на заострившиеся ещё сильнее скулы, на тёмные круги под глазами, и пытается разглядеть в себе того художника, которым он мечтал стать, а не того бедняка, которым его видели все окружающие.       ​Тишину комнаты и мерный ритм расчески внезапно нарушает резкий, нетерпеливый стук в дверь. ​Пётр вздрагивает, гребень на мгновение застывает в волосах. Его первая мысль то, что это хозяйка дома, пришедшая требовать плату за постой, и сердце привычно сжимается в предчувствии неприятного разговора. Он поднимается, на ходу перехватывая волосы лентой, и подходит к двери. ​На пороге стоит вихрастый мальчишка-посыльный в пальтишке, которое явно было ему велико. Он тяжело дышит, видимо, преодолев не один лестничный пролет. ​– Синьор Пьетро Гуменник? – Выпаливает малец, вынимая из своего внутреннего кармана и протягивая ему конверт из плотной, дорогой бумаги, скрепленный сургучной печатью. – Вам велено передать лично в руки. Ответ не требуется!       ​Прежде чем Пётр успевает задать хоть один вопрос или нащупать в кармане мелкую монету для благодарности, мальчишка уже срывается с места и грохочет башмаками по деревянным ступеням вниз. ​Пётр остается стоять в дверях, глядя на печать с гербом дома Лоредано. Холодный весенний сквозняк из коридора лижет его босые ноги, но он не чувствует холода, лишь странное лихорадочное предчувствие. Граф, известный меценат и любитель дорогих показушных приемов, устраивает вечер для "лучших кистей Венеции". ​      "Ваш стиль самобытен, синьор Пьетро. Позвольте городу увидеть то, что вы скрываете в сумерках своей мастерской" гласили строчки, выведенные помпезным витиеватым почерком. Пётр не верит в искренность этого жеста. Но острая потребность в деньгах и крошечная искра надежды на признание заставляют его все таки начать собирать холсты.

***

      ​Дом Лоредано сияет огнями. Пётр, одетый в свой единственный строгий камзол, чувствует себя здесь лишним. Его работы выставили в конце галереи, где свет свечей падает на них особенно неровно, превращая мрачные полотна в что-то совсем зловещее.       ​Не проходит и нескольких минут, как вокруг него собирается толпа. Здесь были все: напыщенные известные мастера, пишущие портреты для знатных особ, и сам граф, чья улыбка напоминала хитрый оскал. ​– Взгляните на эти работы, господа. – Лениво произносит граф, указывая на одну из картин Петра. — Какая… Глубина черноты. Кажется, автор вдохновлялся не Словом Божьим, а самой Преисподней. ​– О, это бесспорно! – Подхватывает темнобородый живописец, чьи работы в другом зале слепили светом и яркими красками. – Синьор Пьетро, верно, путает палитру с сажей. Зачем столько страданий? Мы же живём не на Страшном Суде. ​      По залу прокатыввется с десяток искуственных смешков. Пётр стоит неподвижно, сцепив руки за прямой спиной. ​– Говорят... – Вкрадчиво добавляет другой художник. – Святие отцы из Дикастерии вероучения ищут новых художников для оформления своих допросных. Думаю, Пьетро, вы это идеальный кандидат. Ваша готичность так прямолинейно указывает на близость к Аду. Они будут абсолютно правы, если решат, что ваша кисть направляется не ангелом.       ​Насмешки сыпятся со всех сторон. Петра называют "олицетворением тлена" и "мрачным отступником". Его работы выставляются как диковинка не для восхищения, а для того, чтобы на их фоне подчеркнуть собственное "сияющее" величие. Пётр стойко выдерживает издевательства. Он отвечает на прямые вопросы короткими, вежливыми фразами, сохраняя достоинство человека, привыкшего к косым взглядам. ​– Искусство не всегда обязано ослеплять. – Тихо произносит он, глядя графу прямо в глаза. – Иногда оно должно давать глазам отдых в тени, чтобы человек мог заглянуть в себя. ​      Он кланяется и отходит к окну, оставляя шумную толпу позади, но внутри него, за броней отстранённости и спокойствия, начинает зудеть неуверенность. "Что если во мне нет света? Что если я пишу только тьму, потому что ничего другого в моей душе не осталось?" Он смотрит на свои картины и видит в них теперь не отражение человеческого страдания, а лишь уродливые пятна, в которых инквизиторы легко могли бы разглядеть ересь....

***

      Влад привык менять лица так же часто, как напудренные знатные дамы меняли своих ухажеров. В этот вечер на нем надет камзол из тяжелого красного бархата и имя погибшего сына старого лорда Контарини. Настоящий наследник закончил свои дни в канаве где-то в Провансе, проиграв в кости последнее, что у него было. Для Влада это была лишь удобная роль. Старый лорд ослеп и заперся в своем поместье, а "возвращение" блудного сына, которого толком никто в глаза не видел, открывало двери в самые богатые дома Венеции.       ​Дикиджи уже многие годы живет на диете из крови скота и страха, чувствуя, как Инквизиция неустанно идет за ним по следу. Веских оснований у них нет, но Влад предпочитает лишний раз не светить лицом на оживленных улицах. Сегодня он спланировал тихо изучить планировку поместья Лоредано, присмотреть пару столовых приборов из чистого золота и исчезнуть. Когда он намеревается проникнуть на второй этаж, его планы разбиваются о холст, выставленный в самом темном углу галереи. ​Влад стоит в тени тяжелой портьеры, наблюдая, как стая холеных павлинов-художников терзает одинокого мастера. Когда толпа наконец рассеивается, оставив Петра наедине с его "мрачными" работами, вампир выходит из сумрака. ​– Они идиоты. – Просто и не задумываясь говорит Влад, подходя вплотную к полотну.​Пётр вздрагивает и оборачивается, готовый к очередной порции яда, но видит перед собой молодого человека с болезненно бледным лицом и большими, словно оленьими, глазами, в глубине которых, если присмотреться, мерцали алые искры. ​– Синьор Контарини? – Пётр склоняет голову в почтительном жесте. – Боюсь, вы ошиблись адресом. Здесь не на что смотреть, кроме "сажи и подвалов", как выразились эксперты. ​– Для меня экспертом является только мой аппетит, а он у меня специфический. – Влад пренебрежительно машет рукой, забыв о манерах благородного сословия. Он подходит к картине ещё ближе и касается пальцами рамы. – Вы пишите не смерть и не ересь, Пьетро. Вы пишете то, что остается, когда всё искуственное и наигранное сгорает. Это чертовски красиво.       ​Пётр судорожно выдыхает, чувствуя, как расплабляются спина и плечи. Его губы вздрагивают в едва заметной робкой полуулыбке, проступившей сквозь маску отстраненности. В его глазах, до этого полных усталости и сомнений, вспыхивает живой огонек. Признание от человека такого ранга, даже если этот человек вел себя странно и развязно, было немыслимо приятно. ​– Вы находите в этом смысл? – Тихо спрашивает художник. — Многие считают, что мои работы это всего лишь приглашение для палачей святой канцелярии. ​– Пусть приходят. – Влад самодовольно усмехается, обнажив чуть более острые, чем положено, зубы. – У них не хватит воображения, чтобы понять, что вы видите на самом деле.       ​Пётр внимательно всматривается в лицо собеседника. Болезненная, почти неестественная бледность наследника Контарини, его резкие скулы и этот странный, лихорадочный блеск глаз. В голове художника что-то щелкает. Тьма, которую он так долго искал, обретает плоть прямо на его глазах. ​– Синьор Контарини... – Пётр делает шаг вперед, его сдержанность быстро начинает сменяться творческой лихорадкой. – Простите мою дерзость. Я знаю, мы едва знакомы, и ваше положение... Но я должен просить Вас об одолжении. Ваше лицо... Прошу, позвольте мне написать ваш портрет. ​      Влад застывает. Внутри него борятся осторожность вора и тщеславие существа, которое веками было лишено возможности увидеть собственный облик. ​"Я не отражаюсь в зеркалах" проносится в голове у вампира. "Я даже не знаю, как выглядит моё собственное лицо." ​– Написать меня? – Влад засовывает руки в карманы камзола, окончательно забросив роль аристократа. – И сколько времени это займет? ​— Столько, сколько Вы позволите. – Серьезно отвечает Пётр. – Моя мастерская не самое роскошное место, но может быть она придётся Вам по вкусу.       ​Влад прикидывает шансы. Исчезнуть из этого поместья и затаиться у бедного художника это идеальный план, чтобы сбить возможную погоню со следа. А возможность наконец-то увидеть себя со стороны, глазами человека, который создаёт что-то подобное... Влад коротко косится на висящую позади него картину. Это было искушение посильнее крови. ​– Идет, мастер Пьетро. – Влад широко улыбается, обнажая зубы, и на этот раз его глаза блестят по-настоящему ало. – Ведите в свое логово.

***

      Путь к мастерской лежит через самые узкие и зловонные закоулки, где стены домов, казалось, смыкались над головой, оставляя лишь тонкую полоску черного неба. Пётр идет быстро, прижимая к груди холсты, а Влад следует за ним легкой, почти бесшумной походкой. ​Когда они наконец поднимаются по скрипучей лестнице и Пётр толкает тяжелую дверь, в нос ударяет густой запах льняного масла и скипидара. ​Мастерская действительно крошечная. Единственное окно, выходившее на глухую стену соседнего здания, почти не пропускает лунный свет. Пётр тянется к огарку свечи, но его рука дрожит. Ему становится невыносимо неловко. После богатого убранства дома Лоредано его жилище казалось нищенской конурой. ​– Простите, синьор. Здесь не слишком уютно. – Одними губами шепчет Пётр, не глядя на гостя. – Тесно и темно. Я не привык принимать у себя особ вашего круга. ​      Но Влад, вопреки его опасениям, не выказывает ни капли брезгливости. Напротив, он медленно обводит взглядом помещение, и на его лице отражается странное умиротворение. Для него, существа, вечно бегущего от палящего солнца и навязчивого внимания, эта темная комнатка кажется самым безопасным местом во всем мире. ​– Здесь идеально. – Искренне отзывается Влад, присаживаясь на край старого табурета. – Слишком много света утомляет глаза, Пьетро. А в тесноте я чувствую себя очень даже уютно. ​      Пётр, немного успокоенный этими словами, принимается за подготовку. Чтобы ничто не стесняло движений, он расстегивает пуговицы тяжелого выходного камзола и сбрасывает его на сундук. Под ним оказывается простая рубашка из тонкого полотна. Ее рукава, объемные и летящие, колышутся при каждом движении, а ткань настолько тонкая, что сквозь нее просвечиваются острые лопатки художника. После этого Пётр привычным жестом дергает ленту, стягивающую его волосы. Густая темная копна рассыпается по плечам. Зажав в зубах заколку, он быстрыми, ловкими движениями собирает волосы в высокий, нарочито небрежный пучок, открывая лицо для работы.       ​Влад наблюдает за ним, затаив дыхание. Из тени своего угла он видит, насколько Пётр был изящным и пугающе худым, кожа да кости, которые жили на одной только тяге к творчеству. Но когда художник поднимает руки, обнажая длинную, беззащитную линию шеи, в горле у вампира внезапно пересыхает. ​Он чувствует, как внутри него просыпается давно забытый первобытный голод. Пульсация живой крови под тонкой кожей Петра кажется ему сейчас громче, чем звон собора на центральной площади. Это мучительно. Острая, колющая потребность подстегивает его сорваться с места и забыть про клятвы самому себе. Влад крепко сжимает кулаки под полами своего камзола, вонзая заострившиеся ногти в ладони. Он заставляет себя отвести взгляд, фокусируясь на мольберте, а не на живой плоти. ​– Вы… – Голос Влада слегка хрипит, и он поспешно откашивается, возвращая себе самообладание. – Вы выглядите так, будто сами сошли с одной из своих картин, мастер. Начинайте. Я готов быть вашей натурой сегодня.       Тишина в мастерской ощущается живой, наполненной шорохом угля по холсту и прерывистым дыханием Петра. Его руки, тонкие и пачкающиеся в графите, двигаются с пугающей грацией. Пальцы то едва касаются поверхности, то с нажимом проводят резкие, глубокие линии. ​– Чуть левее, синьор. Склоните слегка голову, пожалуйста. Да, именно так. – Пётр затихает, прищурившись.       ​Влад послушно застывает в одобренной позе. Он ловит себя на том, что разглядывает Петра с жадностью, на которую не способно человеческое зрение. Отмечает излом его густых бровей, небольшую горбинку на носу и то, как закушена его нижняя губа в моменты особой концентрации. Пётр действительно болезненно красив в этом скудном свете. ​– Расскажите мне о себе. – Небрежно бросает Влад, пытаясь отвлечься от созерцания его пульсирующей жилки на шее.       ​Пётр усмехается коротко, не отрываясь от работы. ​– Моё детство не было каким-то грандиозным. – Начинает он и его голос звучит мягко, почти усыпляюще. – Я вырос в церкви, среди алтарей и строгих молитв. Помимо меня было еще двое сыновей и отец видел в каждом из нас продолжение своего дела, но пока братья учили псалмы, я рисовал угольком на обратной стороне иконных досок, за что не редко получал от отца розгами.       ​Пётр на мгновение отрывает руку от холста, разминая кисть. ​– Когда пришло время выбирать чем заниматься по жизни, я выбрал кисть, а не крест. Отец до сих пор не простил мне этого. Считает, что я променял спасение души на сомнительное ремесло. А теперь, видя мои работы, он и вовсе уверен, что я одержим бесами. ​– Вы разочарованы? — Тихо спрашивает Влад. ​— Бывает трудно. – Без тени стеснения признается Пётр, возвращаясь к холсту. – Заказов почти нет. Люди хотят видеть золотых ангелов и пышных мадонн, а не ту правду, что пишу я. Мои картины пугают их. Продаю что-то раз в месяц, едва хватает на хлеб и масло. Но это моя единственная возможность жить. Без этого меня просто нет.       ​Влад слушает его и привычный мир, состоящий из цинизма и вечного бегства, начинает давать трещину. Этот человек не похож ни на алчных аристократов, ни на озлобленных бедняков. В нём есть чистота, которая парадоксальным образом уживается с его "мрачным" искусством. ​Но вместе с интересом крепчает и другое чувство. Вампирское обоняние, обостренное близостью и напомнившим о себе голодом, начало улавливать исходящий от Петра аромат. Это был не запах пота или городской пыли. От его кожи вееяло чем-то необычайным, сладковато-пряным, но с тонким металлическим оттенком живой, горячей крови. ​Этот запах начал кружить голову. Влад слышит каждый удар сердца Петра размеренный, спокойный ритм человека, который занят любимым делом. Каждый этот удар отзывается в ушах вампира, как призыв. ​– Вы удивительный человек, Пьетро. — Тихо выпаливает Влад, чувствуя, как время в этой комнате замедляется. – Пожалуйста, называйте меня Пётр. Это моё настоящее имя. – Художник мягко улыбается, склоняя голову на бок, старательно вырисовывая что-то на полотне. – Хорошо, Пётр так Пётр.       ​Влад ловит себя на мысли, что готов сидеть здесь вечно неподвижным изваянием, лишь бы этот изящный человек продолжал говорить с ним, наполняя комнату своим невыносимо манящим присутствием. Он и не замечает, как его пальцы вцепляются в сиденье табурета, сдерживая порыв подойти ближе. Пётр был художником, работающим над его портретом, но для Влада он становился чем-то гораздо более опасным и притягательным.       В мастерской вновь повисает тишина. Влад чувствует, как стены комнаты, до этого дарившие покой, начинают давить. После такой легкой исповеди Петра, который открыл ему свою жизнь и имя, ложь, которая годами служила ему щитом, внезапно стала казаться тяжелой и грязной. ​– Пётр. – С рваным вздохом произносит Влад и в его голосе впервые прорезается истинный акцент, который он так тщательно скрывает. – Я не тот, за кого себя выдаю. Мое настоящее имя Владислав и я родился далеко отсюда, в Болгарии. Мне пришлось бежать в Италию... По определенным обстоятельствам. Я живу именами мертвецов, потому что мое собственное приносит только беды.       ​Пётр на это признание даже не ведет бровью. Он лишь на мгновение заносит руку над холстом, а затем уверенно проводит длинную линию, очерчивающую скулу на портрете. ​– Я знаю. – Коротко и спокойно отвечает художник, а уголок его губ трогает едва заметная улыбка. – Вы слишком живой и простой для венецианской знати. Да и я видел, как ловко пара золотых вилок исчезла в Ваших рукавах, когда мы покидали залу Лоредано. ​      Влад громко сглатывает и на его бледных щеках проступает едва уловимый, почти невозможный для вампира румянец стыда. Он хищник, который веками оттачивал искусство невидимости, попался под взглядом простого смертного художника. ​– Я... – Влад запинается и опускает взгляд в пол, чувствуя себя мальчишкой, пойманным на краже яблок. ​– Не нужно слов, Влад. – Пётр негромко смеется и этот звук заставляет сердце вампира пропустить удар. – Ваша тайна умрет со мной. И вилки тоже. Поверьте, Инквизиция больше интересуется тем, что я рисую, чем тем, кто уносит столовые приборы у заносчивого графа. Для меня Вы не вор и не болгарский беженец. Вы то, что я искал годами. Вдохновение. ​      Пётр делает последний штрих и, отложив уголь, вытирает испачканные пальцы о край рубашки. ​– Готово. На сегодня всё. Можете подойти и посмотреть, если хотите.       ​Влад поднимается, чувствуя странную легкость в теле. Оказавшись рядом с Петром, он невольно нарушает границы дозволенного: склоняется чуть ближе, чем требовали приличия, и шумно втягивает воздух через приоткрытый рот, словно пытаясь попробовать аромат Петра на вкус. Голова кружится от близости живого тепла. Затем его взгляд падает на холст и Влад забывает о том, что делал мгновение назад. Пётр смог запечатлеть не просто лицо, он уловил ту самую вековую усталость и затаенную жажду, которую Влад прятал даже от самого себя. Линии были резкими, уверенными, а тени лежали так глубоко, что казались осязаемыми. ​– Это... Я? – Шепчет Влад, обжигая чужой загривок прохладным дыханием. — Ваши руки... Они творят чудеса. Я и представить не мог, что это можно сделать так быстро и так прекрасно. ​      Он оборачивается к художнику, и его взгляд, обычно холодный, теперь светится искренним восхищением. ​– Я буду приходить к вам столько, сколько потребуется. Только доведите это до конца.       ​Пётр опускает глаза, в его взгляде смешались смущение и гордость. Он поправляет выбившуюся прядь и его шея снова опасно подсвечивается в свете огарка. ​– Благодарю Вас, Влад. Вы не представляете, что значит для меня Ваша готовность. – Голос Петра дрожит от воодушевления. – Вы моя муза. Я бы хотел... Если вы позволите... Когда мы закончим этот портрет, написать с в Вами еще одну картину. Сюжетную. Что-то по-настоящему масштабное. ​      Влад смотрит на него, на его изящные руки, на его светящиеся фанатичным огнем глаза и понимает, что пропал. ​– Я приду столько раз, сколько вы пожелаете. – Обещает Влад, и в этом обещании было гораздо больше смысла, чем Пётр мог себе представить. – Теперь я весь в вашей власти, мастер. Делайте со мной, что хотите.