Spiritus sanctus vivificans

      Время сливается в тихую, уютную череду вечеров. Влад становится неотъемлемой частью мастерской: он появляется на пороге каждый день с неизменным свертком, в котором то хрустит свежий хлеб, то ароматно пахнет спелый инжир. Пётр раз за разом достает свой потертый кошель, пытаясь расплатиться, но Влад снова и снова лишь упрямо качает головой, мягко отталкивая его руку. ​       Работа над портретом тем временем идет легко. Процесс рисования негласно становится их общим языком. Пётр работает вдумчиво, подолгу всматриваясь в черты лица Влада и перенося их на бумагу. Влад же постепенно учится замирать часами, наслаждаясь возможностью просто находиться под пристальным вниманием другого человека. Для него, привыкшего прятаться, это высшая форма близости – наконец-то быть увиденным.       Пётр, водя угольком или кистью, часто просит его "Чуть выше подбородок, Влад... Задержи дыхание, пожалуйста". И Влад послушно застывает, любуясь тем, как Пётр закусывает губу от усердия или как на его лбу пролегает тонкая морщинка сосредоточенности. Между ними зарождается та редкая близость, которая позволяет Владу предложить перейти на "ты". Пётр, привыкший к дистанции, поначалу запинается, но вскоре привыкает и находит в этом новом обращении странное облегчение. Под мерный шорох кисти Влад травит бесконечные байки о венецианских гондольерах и нелепых сплетнях, и стены мастерской впервые слышат то, чего не слышали годами. Искренний, заливистый смех Петра.       Когда свет становится слишком тусклым для живописи, они переходят к светской части вечера. Влад раскладывает принесенную еду прямо на старом сундуке, застеленном чистой ветошью. ​– Ты снова принес слишком много. – Мягко укоряет Пётр, разламывая свежую фокаччу. – Я не смогу съесть это всё даже за неделю. – Значит, я буду приходить и следить, чтобы ты не морил себя голодом. Я же тебя знаю, ты ешь один раз за день и то, если вспомнишь. – Парирует Влад с той самой плутовской улыбкой, которая заставляет сердце художника биться чаще.       ​За едой Влад расслабляется. Он сидит, откинувшись на спину и вытянув длинные ноги, и рассказывает Петру о своих "путешествиях". Он описывает горы Болгарии так ярко, что Пётр видит их за закрытыми глазами. В ответ Пётр делится своими мечтами о том, чтобы когда-нибудь нарисовать такую картину, которая откроет людям глаза на его творчество.       За эти несколько дней между ними исчезает невидимая преграда. Влад может подойти к Петру со спины, чтобы взглянуть на холст, и его рука как бы невзначай ложится на плечо художника. Пётр больше не вздрагивает от холода его кожи, напротив, он инстинктивно подается назад, ища опору в этом странном, но таком надежном человеке. Часто Пётр так увлекается, что забывает смыть краску с рук. Влад каждый раз берет его ладони в свои, смачивает тряпицу маслом и бережно оттирает темные пятна с тонких пальцев. В те дни Пётр чувствует себя невероятно окрыленным. Влад отмечает, что Пётр пишет его не как монстра, которым тот сам себя считал, а как трагического героя, потерянного в вечности. Владу это невероятно льстит ​

***

      Солнце еще стоит высоко, заливая город беспощадным, ослепительным светом, когда дверь в мастерскую распахивается от мощного удара. Влад буквально вваливается внутрь, тяжело и хрипло дыша, словно загнанный зверь. Он срывает с головы глубокий капюшон плаща и Пётр невольно отшатывается, выронив кисть из рук. Глаза Влада, обычно мягко мерцающие, теперь горят безумным, животным испугом. Но страшнее всего было его лицо: подбородок и шея перепачканы вязкой, еще свежей кровью, которая ярким пятном выделяется на его светлой коже. ​– Петенька... Молю тебя... – Хрипит он, вцепляясь в косяк двери дрожащими пальцами. – Закройся. На все засовы. Если будут стучать... Если будут спрашивать, то здесь никого нет. Меня нет. Ты один. Понимаешь?       ​Пётр, чье сердце стучит где-то в висках, не задает ни одного вопроса. Видя, как сильно дрожат плечи друга, он быстро шагает к двери, задвигает тяжелый железный засов и набрасывает крюк. Развернувшись, он подходит к Владу и мягко берет его за предплечья, пытаясь унять его дрожь. ​– Тише, Влад, тише... – Голос Петра звучит ровно, хотя внутри все сжимается от страха. – Я здесь. Я никому не открою. Клянусь тебе жизнью, никто не узнает, что ты тут.       ​Он берет чистый кусок ткани, смачивает её водой и начинает осторожно вытирать кровь с лица Влада. Влад жмурится, подставляя лицо под влажную ткань, и Пётр чувствует, как тот постепенно начинает расслабляться. ​Однако, пока Пётр успокаивает его и шепчет слова поддержки, в глубине его сознания начинают закрадываться горькие подозрения. Он вспоминает странную ледяную кожу Влада, его нелюбовь к солнцу и этот запах. Запах свежего железа, который сейчас, когда кровь была повсюду, стал невыносимо острым. ​Пётр продолжает очищать кожу парня, но его рука на мгновение останавливается, когда он осозназнает, что на лице Влада нет ни одной раны, из которой могла бы течь эта кровь. В мастерской повисает тяжелая душная тишина, нарушаемая лишь судорожными вдохами Влада. Он вцепляется в плечи Петра, пальцы его мелко дрожат и сминают тонкую ткань рубашки художника. ​– Петь... Я всё объясню, клянусь. – Заполошно шепчет он и его голос срывается на хрип. – Всё, что ты видишь... Это не то... Я просто... Я всё расскажу, только не сейчас, молю. Позволь... Позволь мне придти в себя.       ​Пётр ничего не отвечает. Он лишь коротко, понимающе кивает и, подавшись вперед, крепко обнимает Влада. Он прижимает его голову к своему плечу, закрывая своими ладонями его затылок, словно пытаясь защитить от окружающего мира. Они сидят на полу в объятиях друг друга так долго, пока бешеное сердцебиение Влада не начинает понемногу стихать, а его дыхание не выравнивается.       ​В голове Влада царит настоящий хаос. Вековой инстинкт самосохранения кричит "Беги! Солги! Исчезни!", но испуганный, измученный разум не может родить ни одной правдоподобной лжи. Да и глядя в эти спокойные, полные печальной мудрости глаза Петра, Влад понимает, что больше не сможет лгать. Не ему. ​Влад медленно отстраняется. Он молча подходит к большому зеркалу, стоявшему у стены, и одним резким движением срывает с него тяжелую ткань. ​Пётр следом поднимается с пола и встает позади. В зеркале он видит себя. Растрепанного, с пятнами крови на рубашке, но рядом с ним, там, где должен был стоять Влад, была лишь пустая стена мастерской. ​Тишина стала звенящей. Пётр застывает на месте, его зрачки расширяются, а дыхание на мгновение перехватывает. Шок длится всего пару мгновений, он коротко выдыхает через нос, унимая дрожь в пальцах и медленно, как к напуганному животному, подходит к Владу, мягко кладя руку ему на плечо. – Я подозревал. – Тихо произносит Пётр, и его голос звучит ровно. – Чувствовал, что с тобой, что-то не так. Но до конца не верил, что ты действительно один из них.       ​Влад вздрагивает. Он смотрит на руку Петра на своем плече, ожидая, что тот вот-вот отпрянет с отвращением или бросится к двери, чтобы позвать стражу. Страх того, что Пётр увидит в нем лишь монстра, сейчас сильнее страха перед смертью. ​– Петь, я... – Влад начинает безостановочно тараторить, его слова натыкаются друг на друга, а дыхание сбивается. – Я не хотел! Я честно никогда не хотел вредить людям! Я пошел на ферму днем, потому что жажда была невыносимой, я боялся, что если не выпью крови, то сорвусь на кого-то в городе... Я залез в амбар, там была овца, но зашла жена фермера и... И я успел скрыться, она не должна была видеть моего лица, я оторвался от них еще на подходе к городу, клянусь...       ​Он говорит и говорит, пытаясь оправдаться, защититься, доказать, что он не убийца. Но Пётр прерывает этот поток слов, просто упираясь лбом в плечо Влада. Он издает долгий, облегченный выдох. ​​– Хвала небесам... – Шепчет Пётр, и Влад ощущает, как напряжение в теле художника окончательно исчезает. – Влад, ты в безопасности. Это всё, что имеет значение.       ​Пётр поднимает голову и смотрит на него с такой бесконечной нежностью, что у Влада щемит в груди. ​– Тебе сейчас нельзя выходить. – Твердо говорит Пётр. – Хотя бы пару дней, пока всё не утихнет. Останься у меня на это время. Здесь тебя никто не найдет.       ​Влад чувствует, как внутри него разливается теплая волна благодарности, какой он не знал за все свои долгие годы жизни. ​– Я останусь. – Тихо шепчет Влад, обнимая Петра за плечи. – Спасибо тебе... Спасибо за все. Ты мой спаситель.

***

      Маленькая жилая комнатка над мастерской, теперь была наполнена чужим холодным присутствием. ​Накануне вечером их спор о ночлеге закончился решительной победой Влада. Пётр, до последней минуты пытавшийся доказать, что гостю не подобает спать на голых досках, был просто подхвачен за талию и бережно перенесен на кровать. Влад же просто улегся на полу у порога, отрезая путь любому возможному вторжению. ​Влад не спал. Ему не требовался сон в человеческом понимании, лишь долгие часы неподвижности. Он лежал на полу, подложив руку под голову, и наблюдал за тем, как Пётр медленно просыпается.       ​Художник с утра всегда поднимается нехотя, заспанный и взлохмаченный. Первым делом он спускается вниз к зеркалу. Влад застывает каменным изваянием за его спиной, боясь спугнуть момент. Он смотрит, как Пётр берет гребень и начинает в очередной раз медленно и раслабленно распутывать длинные пряди.       ​"Это не голод" внезапно осознает Влад, ловя себя на том, что завороженно следит за изгибом руки Петра. "Это не желание выпить его. Я просто хочу... Просто смотреть на него". ​Он понимает, что в Петре его восхищает всё. То, как свет ложится на его изящную спину под тонкой рубашкой, как плавно двигается кисть руки, как Пётр сонно щурится на свое отражение.       Пётр краем глаза улавливает, как Влад, не отрываясь, "рассматривает" его через зеркало, хотя сам там не отражается. От этого взгляда и осознания такой близости к мистическому по спине пробегают мурашки, но не от страха, а от какого-то странного волнения. "Он здесь" думает Пётр и сердце пропускает удар. ​Всего несколько дней назад он и знать не знал этого человека или кем бы там ни был Влад, а теперь мысль о том, что он может просто встать и уйти, причиняет почти физическую боль. Пётр сжимает гребень в руке крепче, неприятно дергая им себя за волосы в резком, нервном движении. Он понимает, что вляпался по уши, что это опасно и безумно, но внутри всё просит о том, чтобы Влад был здесь. Ему хочется, чтобы это странное тихое утро с призраком за спиной никогда не заканчивалось. Он готов прятать его, кормить, защищать, лишь бы этот взгляд продолжал согревать его спину. – Ты так смотришь, будто я сейчас исчезну. – Говорит Пётр. Он не оборачивается, но в зеркале видно, как порозовели его скулы. – Я ведь чувствую, Влад. Даже если в зеркале тебя нет, ты здесь.       Влад, удобно расположившись на полу, шумно выдыхает. Он выглядит как обиженный уличный кот и Пётр ловит себя на мысли, что чужая потребность в его присутствии ему невероятно приятна. – Тебе нужно куда-то уйти? ​– Я скоро вернусь. Нам нужно молоко и свежий хлеб. – Говорит Пётр, закалывая волосы заколкой и набрасывая плащ. – Сиди тихо. Дверь я запру снаружи.       ​Когда щелкает замок, Влад чувствует, как в груди разливается холодная пустота. Без присутствия Петра мастерская вдруг начинает казаться тесной и душной. Он мечется по комнате бесшумной тенью, прислушиваясь к каждому шороху за стеной. ​Мысли роятся одна страшнее другой. "А что, если меня видели вчера? Что, если стража уже идет по следу и сейчас схватит его прямо на рынке за укрывательство?" Впервые за десятилетия Влад боится за человека. Эта жертвенность становится для него пугающим открытием. Он, привыкший ценить свою шкуру выше всего на свете, теперь готов подставиться под удар, лишь бы этот хрупкий художник оставался в безопасности. ​​      Когда спустя не более получаса замок снова лязгает и на пороге появиляется Пётр с корзиной, Влад выдыхает так тяжело, словно всё это время не дышал вовсе. Страх за жизнь друга притупляется, сменяясь щемящим облегчением. ​Они устраиваются за небольшим столом. Пётр выкладывает хлеб и молоко, внимательно поглядывая на Влада. ​– Расскажи... – Начинает Пётр, разливая молоко по кружкам. – Ты совсем не можешь есть нашу еду? ​– Почему же? Могу конечно. – Влад пожимает плечами, наблюдая за движениями художника. – На вкус она бывает потрясающей. Но она для меня бесполезна. Мой желудок принимает её, но тело не получает силы. Это просто... Привычка из прошлой жизни. Расточительство, если честно.       Пётр на мгновение задумывается, а затем отламывает кусочек овечьего сыра. Его пальцы, всё еще хранившие следы графита, останавливаются прямо у губ Влада. Художник смотрит с таким детским, научным любопытством, что вампир невольно смущается, отводя глаза в сторону. – Ну же. – Негромко подталкивает Пётр. — Если это вкусно, то почему бы и не поесть?       ​Влад фыркает, картинно закатив глаза, но всё же приоткрывает рот, позволяя Петру покормить себя с рук. Когда его губы косаются теплых пальцев художника, по телу вампира пробегает разряд тока. Он медленно пережевывывает сыр, не сводя взгляда с лица Петра. – Расточительство. – Повторяет Влад, сглотнув, но в его голосе теперь слышится не ворчливость, а бесконечная, глубокая признательность. – Но ради тебя я готов съесть даже все запасы той лавки, раз тебя все это так забавляет.       Пётр мягко краснеет от этих слов, пряча взгляд в своей кружке с молоком и поспешно отшучивается, пытаясь вернуть беседу в привычное русло. ​– Ну, если ты решишь съесть все запасы, нам не хватит монет даже на одну восьмую этой лавки. – Он слабо улыбается и подталкивает к Владу его кружку. – Пей, расточитель. Хоть сил это не прибавит, но согреет.       ​Влад принимает молоко, но пить не спешит. Он продолжает смотреть на Петра пристально, открыто, не скрывая того глубокого восхищения, которое теперь читалось в каждом его движении и взгляде. Пётр кожей чувствует этот взгляд. Обычно лишнее внимание вызывает у него желание сжаться, стать невидимым, но внимание Влада ощущается иначе. Оно разливается в груди чем-то тёплым и густым, как разогретый воск, даря странное чувство безопасности.       ​​Закончив с завтраком, Пётр берет свой альбом с плотными желтоватыми листами. Он устраивается поудобнее напротив Влада, поджимая под себя длинные ноги, и привычным жестом заносит кусок угля. Влад тут же выпрямляется и застывает в неподвижной позе, как делал это многие вечера до этого. ​Пётр на это негромко смеется и этот звук заставляет Влада удивленно моргнуть. ​– Нет-нет, пока с мучениями покончено. – Мастер лукаво щурится. – Двигайся, ходи, можешь даже жестикулировать. Я хочу сделать несколько живых набросков, уловить то, как ты поворачиваешь голову или хмуришься. А пока я рисую... Расскажи мне о себе и таких, как ты. О том, что правда, а что выдумки.       Влад расслабляется, облокотившись на стол, и начинает говорить. Его голос в утренней тишине звучит глубоко и немного глухо. ​– Знаешь, эти трактаты в монастырях полны чепухи. – Усмехается он и острые клыки показываются из-под верхней губы. – Например, солнце. Мы не вспыхиваем факелом, как только на нас упадет первый луч. Но наша кожа... Она слишком тонкая. Она обгорает мгновенно, и это чертовски больно. Словно тебя ошпарили кипятком, который не остывает часами. Поэтому мы и любим тени, в них просто спокойнее.       ​Пётр быстро чиркает в альбоме, фиксируя движение рук Влада. ​– А жажда? – Спрашивает Пётр, на мгновение оторвавшись от бумаги. – Кровь животных ведь не насыщает так, как человеческая? Как это ощущается?       ​Влад на мгновение замолкает, глядя на свои руки. ​– Это как если бы ты пытался утолить жажду морской водой. – Медленно произносит он. – Вроде бы пьешь, но внутри всё равно остается навязчивое ощущение пустоты. Его можно игнорировать, если у тебя есть воля, но оно всегда там, на задворках сознания. А еще... – Он чуть приподнял верхнюю губу, обнажая острый край клыка. – Легкий зуд в деснах. И обоняние. Время от времени оно становится таким острым, что я слышу запах каждой пылинки в этой комнате. И твой запах тоже... Он становится оглушительным.       Пётр звисает над бумагой, глядя на Влада через край альбома. В его глазах нет страха, только бесконечный интерес художника и что-то еще, гораздо более глубокое, что заставляло его продолжать рисовать, даже когда пальцы начали подрагивать. Он не поднимает взгляда, делая вид, что крайне увлечен прорисовкой тени под подбородком Влада, но его голос выдает легкое, почти детское смущение. ​– А как… – Он тихо кашляет, пытаясь придать вопросу чисто исследовательский интерес. – Как именно я пахну для тебя? Это, должно быть, странно... Воспринимать человека через запахи.       ​Влад не отвечает сразу. Пётр чувствует, как воздух в комнате словно становится тяжелее. Когда он всё же решается поднять глаза, то видит, что Влад подался вперед, и его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. ​– Это не странно, Петь. Это невыносимо. – Голос Влада становится низким, вибрирующим. Он говорит упоенно, будто пробуя каждое слово на вкус. – От тебя пахнет старым собором после службы: сухим деревом и ладаном. Но под этим всем… Есть запах живого тепла. Что-то сладкое, как дикий мед, и одновременно острое, как железо. Когда ты двигаешься, этот аромат заполняет всю комнату, и я… Я буквально схожу с ума. Он вызывает во мне не просто голод. Он вызывает желание просто дышать тобой, пока в легких не кончится место.       ​Пётр удивленно приоткрывает и закрывает рот. Альбом тяжело лежит на его коленях, но пальцы больше не слушаются. Слова Влада вызывают в нем странную, пугающую смесь чувств: стыд от такой откровенности обжигает щеки, но следом по венам разливается странное тягучее желание. ​Он сглатывает, пытаясь вернуть самообладание, и переводит тему на более приземленную, как ему казалось, вещь. ​– Значит… – Пётр смотрио на Влада с сочувствием. – Вчера на ферме ты ведь не успел выпить достаточно крови? Раз тебя так быстро прервали.       ​Влад неловко чешет затылок, отведя взгляд в сторону окна. Его заносчивость окончательно испарилась, оставив лишь смущение. ​– Нет. – Признается он. – Не успел. Пару глотков, не больше. – Значит, ты голоден. – Пётр не спрашивает, он констатирует факт.       ​Влад лишь грустно и сдержанно кивает, а его плечи чуть опускаются. Пётр смотрит на бледное, измученное лицо Влада, и в его голове рождается мысль: дикая, пугающая, абсолютно безумная. Он понимает, что готов. Он готов позволить Владу приникнуть к своей коже и выпить кровь. ​И самым страшным было не само это осознание, а то, как отзывается на него тело. Сама мысль о клыках Влада, о том, что их жизни в этот момент физически переплетутся, вызвает у Петра волну горячего, ноющего возбуждения, которое тяжелым комом оседает внизу живота. Предвкушение этой темной близости пугает его, но манит сильнее, чем что-либо известное ему ранее.