Spiritus sanctus vivificans

      В переулке, где располагается мастерская Петра, еще царит прохладная густая тень. Марк подходит к двери в своем привычном безупречном виде. На нем бархатный белоснежный комзол, тонкое кружево манжет и легкая, почти небрежная полуулыбка на губах. ​Он трижды стучит в дверь. Тишина. ​Марк прислушивается. Его острый, нечеловеческий слух не улавливает внутри ни скрипа половиц, ни дыхания, ни шуршания холста. Мастерская пуста, но не той пустотой, когда хозяин просто вышел за хлебом. ​– Ну же, Пётр, не заставляй меня ждать. Моё время очень дорогое. – Недовольно бормочет Марк, постучав еще раз, на этот раз настойчивее.       ​Ответа не последовало. Марк не хочет вызывать подозрений, взламывая замок средь бела дня, поэтому решает, что нужно немного подождать неподалеку. Он неспешно направляется к ближайшим торговым рядам, находившимся через пару улиц отсюда. Здесь его знают если не все, то большинство уж точно. Как только его фигура показывается на улочке, со всех сторон начинают слышаться приветственные возгласы. Марк мастер очарования, он всегда одинаково легко обсуждает политику со знатью и цены на рыбу с торговцами. Он скучающе заглядывает в лавку к старому ювелиру Антонио, у которого время от времени закупает редкие камни. ​– Мессир Кондратюк! Какая честь! – Старик склоняется над прилавком, поправляя сползшие на нос очки. – Ищете подарок для очередной прекрасной дамы? ​– О, Антонио, ты же знаешь, я ищу лишь совершенство. – Марк лениво перебирает россыпь мелкого жемчуга. – Слышал, у Лоредано вчера был скандал? Говорят, его младшая дочь собралась в монастырь...       ​Ювелир охотно подхватывает нить сплетен, пересказывая всё, что слышал о ночных происшествиях и вампирских слухах, которые теперь мешались с политическими интригами. Марк слушает внимательно, улыбается, кивает, вычленяя важную информацию, но внутри него нарастает холодное предчувствие. ​Попрощавшись и оставив щедрые чаевые, Марк вновь возвращается к мастерской Петра. Прошло уже более трех часов. Солнце стоит в зените, город гудит, но за дверью художника по-прежнему ни звука. ​Марк наклоняется вплотную к замочной скважине и вдыхает. Тонкий запах масленных красок, пыли... И застарелый, почти выветрившийся след того самого холода, который он узнал бы из тысячи. Влад действительно был здесь. ​"Если они сбежали, Пётр совершил самую большую ошибку в своей жизни" думает Марк и его лицо на мгновение утрачивает маску беззаботности. "Женя воспримет это как признание вины".       ​Медлить больше нельзя. Если Пётр и Влад в бегах, то инквизиция скоро заметит их отсутствие и тогда охота превратится в бойню. Все вампиры и он в том числе могут оказаться в опасности. Марк разворачивается и быстрым, стремительным шагом направляется в сторону квартала, где располагается штаб Ордена. Ему нужно найти Евгения раньше, чем кто-то другой доложит об исчезновении "сомнительного художника". ​– Посмотрим, насколько твоя любовь сильнее твоего долга, Жень. – Шепчет Марк, скрываясь в толпе.

***

      Марк входит в массивное здание ордена с тем же невозмутимым видом, с каким он обычно приходит в лучшие имения города. Стража у входа вытягивается в струнку. Солдаты прекрасно знают этого богатого покровителя, чьи пожертвования золотят алтари и обеспечивают орден провизией. Кондратюка проводят по холодным каменным коридорам без единого лишнего вопроса и вскоре тяжелая дверь кабинета Евгения распахивается перед ним.       ​Евгений сидит за столом, заваленным донесениями. При виде Марка он лишь коротко кивает стражнику. – Свободен.       ​Как только дверь за воином закрывается, его лицо моментально раслабляется, а на губах появляется мягкая полуулыбка. Евгений быстро подходит к Марку, сокращая расстояние в два широких шага, и, вместо долгого приветствия, коротко, почти по-собственнически целует его в губы, вдыхая знакомый аромат дорогого парфюма, который кажется чужеродным в этом месте, пропахшем ладаном и старой бумагой. ​– Ты быстро. – Негромко произносит Женя, отстраняясь. В его глазах читается усталость, но он сразу переходит к делу. – Ну как? Удалось поговорить с Петей? Ты посмотрел его работы? ​      Марк решает не тратить время на светские предисловия. Его лицо становится непривычно серьезным. ​– Его там нет, Жень. Я ждал три часа у мастерской, заходил в лавки неподалеку, возвращался снова и все равно тишина. Дверь заперта, на стук никто не отвечает.       ​Евгений нахмуривается, его рука непроизвольно ложится на эфес меча. – Может он просто ушел за материалами? Ты же знаешь, художники не живут по часам. ​– Послушай меня внимательно. – Шипит Марк, понижая голос. – Еще пару дней назад, после нашего разговора, я попросил одного из своих людей присмотреть за домом Петра. Просто чтобы узнать его распорядок и выбрать лучшее время для визита. Сегодня утром, согласно всем наблюдениям, Пётр должен был быть в мастерской. Он не выходил оттуда с рассвета. Но когда я пришел – внутри было пусто.       ​Воздух в кабинете словно холодеет. Евгений чувствует, как внутри него просыпается то самое чутье охотника, которое он так долго пытался усыпить, когда речь заходила о друге детства. Если Пётр исчез из запертой мастерской, не выходя через дверь, значит, он либо бежал, либо... ​– Это очень дурной знак. – Евгений резко разворачивается, подлетает к своему столу и хватает плащ. – Мне нужно немедленно наведаться туда и осмотреть всё самому. Если он скрывается, я должен знать почему. ​– Я иду с тобой. – Твердо и безапелляционно говорит Марк, преграждая ему путь к двери. ​      Евгений хочет возразить, ведь гражданским не место на обыске, но, встретившись с решительным взглядом Марка, лишь коротко кивает. Он знает, что Кондратюк, в силу своей специфики, видит детали, которые может упустить глаз инквизитора. ​– Идем. Но если там что-то серьезное, Марк... Обещай, что не будешь вмешиваться.       ​Марк молчит и лишь едва заметно улыбается краешком губ. Он идёт с ним не для того, чтобы помогать следствию, а для того, чтобы первым заметить следы Влада и, если возможно, замести их до того, как Евгений поймет, на кого на самом деле охотится орден.

***

      Тяжелая дубовая дверь поддается не сразу. Евгений, не заботясь о сохранности замка, коротким и резким движением плеча вышибает засов. Дверь со стоном распахивается, впуская в застоявшийся воздух мастерской свет коридора и двух незваных гостей. ​Внутри царит тишина. На первый взгляд всё кажется нетронутым: на столе стоит чашка с недопитым чаем, рядом лежит открытая книга, а на палитре еще поблескивает краска, которой нет и суток. Это спокойствие ударяет по нервам Евгения сильнее, чем если бы он застал здесь погром. ​– Петя?.. – Тихо зовет он, но отвечает ему лишь шелест ветра в приоткрытом окне.       ​В груди инквизитора шевелится холодный липкий страх. Он начинает лихорадочно осматривать углы и в его голове, привыкшей искать грех и измену, снова всплывают старые обвинения. "Сбежал. Снова бросил всё и сбежал." мелькает в мыслях, но Евгений тут же обрывает себя. Он вновь вспоминает, как много лет назад так же яростно обвинял Петра в предательстве. Тогда Женя остыл и понял, что Пётр просто выбрал иной путь, но сделал он это слишком поздно, когда между ними уже выросла стена. ​"Нет, только не снова. Может, его похитили? Может, те слухи о тварях..." Женя закусывает губу, коря себя за то, что его первой мыслью опять было подозрение, а не забота.       ​Марк в это время медленно идет вдоль стен. Его чувства обострены до предела. Для человеческого глаза здесь всё чисто, но для вампира мастерская буквально кричит о присутствии другого сородича. Влад действительно был здесь. И он был здесь не гостем на один вечер. Он жил здесь, спал, дышал этим воздухом с того самого приема у Лоредано. ​– Здесь никого нет, Жень. – Произносит Марк, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, хотя внутри всё сжимается от понимания масштаба катастрофы.       ​Евгений не слушает. Его взгляд прикован к мольберту в центре комнаты, накрытому плотной серой тканью. Он подходит к нему, чувствуя странное сопротивление, но он упрямо, резким движением срывает полотно. На холсте оживает его кошмар. ​Работа незакончена, но центральная фигура прописана с пугающей четкостью. Мужчина с неестественно бледной кожей и тоскливым взглядом, держит на руках мертвого олененка. Тонкая шея животного прокусана, а на губах человека алеет свежая, еще не просохшая кровь. Картина дышит первобытным ужасом и странной, болезненной нежностью.       ​Евгений застывает на месте не дыша, его лицо белеет, а губы сжимаются в тонкую линию. Он не узнает этого человека, но он узнает почерк. Это была не просто картина, это было олицетворение чувств автора. ​Марк, стоя за его спиной, едва сдерживает порыв закрыть лицо руками. Он конечно же узнает Влада мгновенно. Каждый мазок, каждая тень выдают глубокую связь художника и его модели. ​– Это... – Голос Евгения срывается. – Это то, что он рисовал всё это время?       ​Марк молчит. Он видит, как мир Евгения начинает рушиться, как любовь к другу детства сталкивается с его священным долгом. Теперь это уже не просто слухи о человеке в плаще на ферме. Это прямое доказательство того, что Пётр не просто знал о монстре, он его боготворил.       Евгений стоит перед холстом и тишина в комнате звенит, как натянутая струна. В его глазах отражается Влад. Бледный, окровавленный, запечатленный рукой человека, которого Евгений когда-то считал своей семьёй. ​Тихий всхлип, больше похожий на рычание раненого зверя, вырвается из его груди наружу. В следующую секунду сталь кинжала блеснула в полумраке. ​– Лжец! Ты чертов лжец... – Выдыхает он сквозь стиснутые до скрипа зубы и первый удар приходится прямо в грудь нарисованного вампира.       ​Он изрезает картину с остервенением, превращая ее в лохмотья. Евгений бьет снова и снова, пока от изображения не остается ничего, кроме изуродованных полос. Когда кинжал со звоном выпадает из его ослабевших пальцев, инквизитор оседает на пол, прямо в груду растерзанного искусства.​Он обхватывает себя руками, сжимая плечи так сильно, что когтистые перчатки впиваются в кожу. Его трясёт в ознобе. Это не просто ярость, это агония человека, который осознает, что всё не будет так, как прежде. ​– Почему? – Шепчет он в пустоту и его голос полнится невыносимой болью. — Почему ты не пришел ко мне, Петь?       ​Евгения пугает не то, что Пётр приютил монстра, его не ужасает близость друга к нечисти. Самым страшным, самым ядовитым осознанием является то, что Пётр его боится. Человек, с которым они делили одну кровать в детстве, видит в нем не защитника, не брата, а палача. ​– Я бы... Я бы всё сделал. – Бредит Евгений, раскачиваясь из стороны в сторону, как ребенок. Глаза его, сухие и безумные, без движения смотрят перед собой. – Если бы ты только сказал... Если бы ты просто доверился. Я бы спрятал тебя, я бы сжег эти списки, я бы убил любого, кто посмел бы взглянуть в сторону твоего дома... Дурак. Какой же ты дурак...       ​Он задыхается от осознания собственной вины. Это он воздвиг между ними стену из догматов и суровости. Это он стал тем, от кого нужно бежать. Он сам выковал меч, который разрубил их связь. ​– Это я тебя предал, Петенька... – Стонет он, утыкаясь лицом в ладони. – Сначала тогда, в церкви... А теперь каждый день, когда надевал этот крест.       ​Первый рывок рыданий вырывается из него хриплым воем. ​Марк, всё это время стоявший в тени, чувствует, как внутри него самого что-то надламывается. Он привык видеть Евгения непоколебимым инструментом божьего гнева. Но то, что находится перед ним сейчас – лишь израненная, глубоко несчастная человеческая душа. Вся эта фанатичная броня рассыпалась, обнажив живую рану.       ​Марк бесшумно опускается на колени рядом с ним. Он не боится его гнева, не боится быть отвергнутым. Он просто обхватывает Евгения руками, крепко прижимая его голову к своей груди, туда, где под дорогой тканью камзола скрывается его собственная тайна. ​Евгений не сопротивляется. Он вцепляется в Марка, как утопающий и воет. Громко, отчаянно, без оглядки на гордость. Марк чувствует, как содрогается его мощная спина, как горячие слезы пропитывают одежду. В этом объятии нет похоти или игры, только попытка собрать воедино человека, на которого не все равно. ​

***

      Дождь превращается в сплошную ледяную стену, которая хлещет по лицу, ослепляя и лишая последних сил. Гром грохочет над их головами, а вспышки молний на мгновение выхватывают из темноты скрюченные силуэты деревьев. ​Влад больше не идет, он волочит ноги, почти полностью навалившись на плечо Петра. Его кожа, и без того бледная, теперь приобрела пугающий пепельный оттенок, а дыхание стало прерывистым и свистящим. Жажда, которую он так долго и героически подавлял, наконец берет свое, превращаясь в физическую пытку, выжигающую разум. ​Сквозь пелену дождя Пётр видит спасение. На небольшом холме чернеет силуэт одинокой сельской церквушки и несколько приземистых деревянных сараев. ​– Еще немного, Влад... Пожалуйста, мой хороший, еще пару шагов. – Хрипит Пётр, хотя ветер уносит его слова.       ​Они буквально вваливаются в один из сараев, пропахший прелым сеном и сырой древесиной. Влад падает на солому, прислонившись спиной к шершавым доскам. Его голова бессильно откидывается назад, а веки дрожаь, открывая лишь узкую полоску глаз, в которых теперь мечется лихорадочный хищный блеск. Живой пульс Петра и тепло, исходящее от намокшего тела, сводят вампира с ума.       ​Пётр не колебется. Он видит, что Влад на грани, еще час, и он либо окончательно угаснет, либо сорвется в безумие, которое погубит их обоих. Сбросив мокрый плащ, Пётр дрожащими, но уверенными пальцами тянет за шнуровку рубашки, обнажая шею и ключицу. ​– Нет... Нет-нет-нет. – Влад пытается оттолкнуть его от себя, но рука лишь слабо скользит по груди художника. – Петь, уходи... Не смей... Я не смогу остановиться... ​– Ты умрешь. – Пётр перехватывает его запястье, заставляя смотреть на себя. Его голос, обычно тихий и мягкий, теперь срывается от отчаяния. – Я не для того тащил тебя через этот ад, чтобы потерять здесь, в гнилом сарае. Я всегда был готов, Влад. Ты знаешь это. Пей.       ​Запах кожи Петра, смешанный с дождевой водой и солью пота, ударяет Владу в ноздри, пробиваясь сквозь все запреты. Десна невыносимо зудят, а клыки отзываются тупой болью, требуя выхода. Инстинкт, дремавший годами, просыпается с пугающей яростью. ​Влад сдается. С хриплым, надломленным стоном он подается вперед. Его руки, всё еще бережные, несмотря на сводящий мышцы голод, обхватывают Петра за талию. Он притягивает художника к себе, усаживая его на свои колени, словно самое хрупкое существо на свете.       Пётр ощущает, как вампира бьет крупная дрожь. ​Когда губы Влада касаются пульсирующей жилки на шее, Пётр невольно вздрагивает и закидывает голову назад. Влад пьет жадно, почти исступленно. После долгих лет на безвкусной крови животных, человеческая кровь, горячая, полная жизни и чувств Петра кажется ему самой вкусной пищей в мире. Он буквально скулит, прижимаясь к телу художника, чувствуя, как с каждым глотком по его мертвым венам разливается живительное тепло. ​Пётр под его руками покорный и бесконечно теплый. Эта добровольная жертва, это абсолютное доверие вызывают в душе Влада волну такого обожания, что она почти болезненней самого голода. Он чувствует, как Пётр слабо обнимает его за шею, зарываясь пальцами в мокрые волосы.       Для Петра мир в этот момент сужается до размеров тесного сарая, до шума дождя по крыше и раскаленного, пульсирующего контакта с Владом. Когда клыки пронзают кожу, боль вспыхивает лишь на мгновение, тут же сменившись всепоглощающим жаром, который начинает растекаться от шеи вниз, к самому сердцу. ​В этом странном, пугающем единении Пётр наконец находит имя тому чувству, которое изводило его последние месяцы. Это не жалость к одинокому существу и не просто благодарность за компанию. Это нечто неоспоримое и огромное. ​"Любовь" вспыхивает в его затуманивающемся сознании.       ​Он понимает, что полюбил не просто человека или образ, а саму эту нечистую тьму, смешанную с нежностью, эту вековую усталость в глазах Влада и его ледяные пальцы. Пётр почти задыхается, но не от нехватки кислорода, а от избытка этого чувства, которое теперь, вместе с кровью, перетекало из него во Влада. ​Голова начинает приятно кружиться. Слабость накатывает мягкими, теплыми волнами, и Пётр с удивлением осознает, что находит в этом болезненное наслаждение. Быть источником жизни для того, кого ты боготворишь, кажется ему высшим предназначением.       Он рвано, прерывисто выдыхает, чувствуя, как каждая клеточка его тела отзывается на это соитие. ​Его ладони, всё еще влажные от дождя, продолжают ласково скользить по голове Влада, перебирая темные кудри и спускаясь к напряженным плечам. Пётр ощущает, как Влад содрогается от каждого глотка, и это вызывает в художнике ответную дрожь. ​Недавний смертельный страх на площади, безумный побег и это внезапное, интимное признание самому себе сплетаются в один тугой узел. Пётр чувствует, как по телу проходит волна возбуждения. Острого, неуместного в своей силе, но совершенно естественного в этой обстановке. Наркотическое опьянение от потери крови и осознание того, что он буквально отдает себя Владу, заставляет его сердце биться еще чаще. ​– Еще... – Едва слышно шепчет Пётр, сильнее прижимая голову Влада к своей шее, не желая, чтобы этот момент заканчивался.       ​Для Влада вкус крови меняется внезапно. Он всегда знал, что чувства изменяют состав жизненной силы, но то, что он ощущает сейчас, было за гранью его многолетнего опыта. Кровь Петра становится густой, нестерпимо сладкой и горячей, пропитанной чистым, кристаллизованным обожанием и тем самым темным, тягучим вожделением, которое вспыхнуло в художнике. ​Этот коктейль из преданности и страсти ударяет Владу в голову сильнее любого старого вина. Его собственные чувства, до этого скованные льдом самоконтроля, захлестывают его, отвечая на призыв. Он чувствует, как Пётр дрожит под его руками, как его сердце выстукивает рваный ритм и на мгновение Владу хочется испить его досуха, забрать эту прекрасную душу в себя целиком, чтобы никогда больше не расставаться. ​С нечеловеческим усилием, буквально отрывая себя от манящей шеи художника, Влад отстраняется. Его дыхание тяжелое, губы пугающе алые на фоне бледного лица. ​– Хватит... Довольно. – Хрипит он, хотя каждая клетка его тела требует продолжения.       ​Он видит, как Пётр слабо пошатывается на его коленях, как плывет его взгляд и ужас за жизнь любимого человека мгновенно отрезвляет его. Влад осторожно приникает языком к ранке на шее, зализывая её, пока кровь не перестает сочиться, а затем запечатлевает на этом месте долгий, благоговейный поцелуй. ​Его руки теперь не сжимают, а лишь мягко поглаживают талию Петра, согревая его через мокрую ткань рубашки. Влад зарывается лицом в изгиб плеча художника, вдыхая его запах, ставший теперь для него смыслом существования. ​– Спасибо... Боже, Петенька, спасибо... — Шепчет он, перемежая слова короткими, трепетными поцелуями. ​      Он трется носом о его теплую кожу, как истосковавшийся по ласке зверь, находя в этом простом контакте не меньше насыщения, чем в самой крови. Его губы касаются пульса Петра, его челюсти, щеки, словно он пытается запомнить каждую черточку этого лица не только глазами, но и кожей. ​Пётр, всё еще пребывая в состоянии сладкого оцепенения, обхватывает лицо Влада ладонями. Его пальцы чуть прохладные, но взгляд горит такой уверенностью, что Владу становится почти больно. ​– Не благодари. – Выдахает Пётр, едва заметно улыбаясь. – Моя кровь это твоя кровь. Всегда, слышишь? Мне ничего не жалко. Если это поможет тебе жить, если это свяжет нас еще крепче... Бери всё. Ради любви я готов на всё, Влад.