Spiritus sanctus vivificans

      Пётр разворачивает настоящую кампанию по созданию иллюзии нормальности. Теперь он заставляет себя выходить на улицу каждое утро. Он демонстративно покупает фрукты, задерживается у торговых прилавков с всякими побрякушками и даже позволяет себе короткие, внешне непринужденные беседы с соседями. ​С Евгением он пересекается еще дважды. Каждый раз сердце Петра пускается в галоп, но он учится прятать это за маской усталого художника. Он даже сам заговаривает первым, спрашивает о новостях в Ордене, и ему кажется, что Евгений, видя такую "открытость", постепенно ослабляет хватку подозрительности. ​Чтобы окончательно отвести подозрения, Пётр совершает самый рискованный поступок. Он находит двух богатых покупателей и приглашает их прямо в мастерскую. ​– Влад, пожалуйста. – Умоляет он шепотом перед их приходом, сжимая холодные руки вампира. – Поднимись в спальню. Сиди там тише воды и не подходи к окнам. Если они что-то заподозрят, нам конец.       ​Влад послушно уходит наверх. Сидя в тесной мансарде над мастерской, он слушает скрип половиц снизу, чужие голоса, обсуждающие изображения на холстах, и фальшивый слишком звонкий смех Петра. Но самой большой пыткой для Влада является не скрытность. ​Жажда. Она начинает расти в нем с пугающей скоростью, ведь последние дни Владу так и не удается поесть. Внутри него будто медленно разверзается бездонная пропасть. Каждый раз, когда Пётр возвращается в мастерскую, пахнущий живым теплом, ветром и солнцем, Влад чувствует, как его клыки непроизвольно удлиняются, а зрение застилает багровая дымка. ​Но он молчит. Он видит, как сильно Пётр старается, видит круги под его глазами и дрожащие от напряжения пальцы. Признаться в голоде сейчас означает добавить еще один груз на плечи художника. ​Выйти на охоту самому? Влад подходит к окну каждую ночь, смотрит на лунные блики в каналах и видит патрули инквизиции. "Если я попадусь, они придут сюда. Они убьют его за то, что он прятал меня". Эта мысль для Влада сильнее голода. ​      Влад оседает на пол, впиваясь когтями в собственные ладони, чтобы отвлечься от жжения в горле. Он становится похож на тень самого себя. Его скулы заострились еще сильнее, а в глазах поселился лихорадочный, нездоровый блеск. Когда Пётр заходит к нему после визита покупателей, счастливый от того, что всё прошло гладко, Влад лишь слабо улыбается ему из угла, пряча лицо в тени. ​

***

      Последние несколько дней дарят Петру опасную иллюзию контроля. Ему кажется, что он обманул саму судьбу. Покупатели уходят довольными, соседи приветливо кивают, а встречи с Женей больше не напоминают допрос с пристрастием. Пётр даже начал позволять себе тихо напевать под нос, растирая краски. Он верит, что выстроил вокруг их с Владом маленького мира невидимую, но прочную стену. ​      В то утро он выходит за хлебом, нацепив свою привычную маску "спокойного художника, который точно-точно не укрывает в своем доме нечисть". Но едва он сверачивает на набережную, воздух разрезает тяжелый, низкий гул колокола. Удары ритмичные, зловещие и Пётр прекрасно знает этот звон. Это не месса и не похороны знатного господина. Это набат, созывающий народ на площадь для очищения города огнем. ​Ноги моментально становятся ватными. Пётр застывает на месте и в этот момент всё его напускное спокойствие осыпается. Он чувствует себя глупцом. Как он мог надеяться, что в этом городе, пропитанном фанатизмом, можно просто "переждать" бурю? ​Словно в трансе, подчиняясь какому-то болезненному импульсу, он бредет на звон. Разум кричит "Беги назад! Хватай Влада и бегите из города!", но сердце сковывает парализующий ужас. Он должен увидеть. Он должен знать, к чему готовится Венеция. ​      Пробиваясь сквозь ликующую, возбужденную толпу, Пётр чувствует тошноту. Люди толкаются, смеются, пропихивают детей вперед, чтобы тем было лучше видно. Когда он наконец оказывается в первом ряду, перед ним разворачивается картина из самого страшного сна. ​В центре площади возвышаются несколько столбов. У их подножия сложены аккуратные пирамиды из сухих дров и хвороста. ​У первого столба, захлебываясь слезами, висит мальчишка, едва достигший пятнадцати лет. Его вина "еретические книги", найденные под матрасом. У второго – юноша, чей взгляд полон застывшего отчаяния. Его приговорили за "преступную связь с нечистью". У третьего – девушка с бескровным лицом, чья единственная вина, скорее всего, заключается в слишком бледной коже или случайном наговоре соседа. ​      Один из инквизиторов монотонно зачитывает приговор, перечисляя грехи, которые теперь должен был поглотить искупительный огонь. Но Пётр не слышит слов. Его взгляд прикован к фигуре в черном одеянии с алым крестом. ​Евгений. ​Он стоит чуть в стороне, положив руку на рукоять меча. В его позе нет ни капли напряжения, ни тени того Жени, который все детство улыбался Пете и говорил, что все будет хорошо. ​Пётр ловит его взгляд. На мгновение мир вокруг затихает, крики толпы превращаются в глухой шум. Евгений смотрит прямо на него, открыто, твердо, без тени враждебности, но с такой пугающей, абсолютной верой в справедливость происходящего, что Петра пробирает озноб. В глазах Жени читается торжество праведника. Он искренне верит, что эти костры во благо, что этот дым действительно очистит небо над их головами. ​      Пётр смотрит на Женю и видит в нем не друга из прошлого, а саму смерть. Он понимает, никакая актерская игра не поможет. Если Евгений найдет Влада, он сожжет его с такой же спокойной решимостью, с какой сейчас смотрит на плачущего мальчишку. Разочарование горькое и едкое затапливает душу Петра. Он понимает, что всё это время он не спасал их, а лишь оттягивал неизбежное.       ​Пётр упрямо продолжает стоять в первом ряду огромной толпы, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край своего поношенного плаща. Взгляд Петра теперь следит только за тем мальчиком, который находится в самом центре. Ребёнок, запрокинув голову шепчет что-то в небо, вымаливая у невидимых высших сил свое спасение. ​– Святой дух, живой и дарующий жизнь. Жизнь, которая движет всем сущим, корень всего сотворенного... – Начинает завывать толпа. Сотни голосов сливаются в единый, монотонный, оглушающий гул, от которого у Петра в ушах зарождается мерзкий тонкий звон.       ​Епископ, облаченный в золото и парчу, воздает руки к небу, прикрыв глаза и надев на лицо маску чистейшей одухотворенности. Его крик, благословляющий пламя, кажется Петру карканьем стервятника. – Очистим землю от скверны! Ибо огонь это милость Его!       ​Когда факел касается веток, пламя вспыхивает мгновенно, с сумасшедшей скоростью поедая ветку за веткой. Сначала слышится только сухой треск древесины, а затем по площади прокатывается первый крик. Этот звук, полный отчаяния и невыносимой боли сливается с звучащей на площади молитвой, создавая ужасающую какофонию. Когда огонь добирается наконец и до мальчишки, привлекшего его внимание, реальность для Петра надламывается. ​В голове появляется резкая вспышка боли и ему кажется, что марево над костром искажает черты жертвы. Вместо незнакомого юноши он видит его. Болезненно бледное лицо Влада, его пушистые темные кудри и его горящие алым глаза, полные невыносимых мучений, устремленные прямо на Петра. Галлюцинация настолько острая, что Пётр вскрикивает, но его голос тонет в экстазе толпы.       ​Запах ударяет в нос. Сладковатый, тошнотворный аромат горящей плоти, перемешанный с гарью сковывает легкие. Пётр чувствует, как к горлу подступает желчь, а желудок сводит в болезненном спазме. Перед глазами все еще Влад. Его прекрасное лицо покрывается уродливыми волдырями, которые моментально лопаются и обугливаются под натиском беснующегося огня. Петра начинает трясти мелкой, неуправляемой дрожью, пальцы немеют, а ладони становятся липкими от холодного пота.       ​"Это Бог?" бьется в голове лишь одна единственная мысль, тяжелая, как удар колокола. "Это то милосердие, о котором отец читал мне с детства? Молиться под вопли умирающего в муках и воспевать убийство?"       ​Звон в ушах усиливается, голова раскалывается, виски сдавливает железным обручем. Пётр сдерживает рвотный позыв и смотрит сквозь замутненное зрение на восторженные лица горожан. Он знал многих из них. Кто-то покупал у него картины, кого-то он встречал на рынке, а кто-то был прихожанином маленькой церквушки где служил его отец. Они улыбаются и восторженно хлопают, не замолкая ни на секунду, видя, как огонь слизывает кожу с костей человека. ​В этот момент в его сердце, там, где раньше жило смиренное благочестие, что-то с хрустом лопается. На месте веры разливается холодная ядовитая ненависть. Он понимает одно: церковь не спасает, что бы не вбивал в его голову отец, она пожирает. ​Если Инквизиция узнает о Владе, а рано или поздно они узнают, они сотворят этот кошмар и с ним. Они будут захлебываться молитвой, пока его кровь будет бурлить из-за пожирающего её огня. ​– Надо бежать. Мы не останемся здесь... Мы не останемся. – Заполошно шепчет он сухими губами, задыхаясь от дыма, который, казалось, теперь будет преследовать его до конца жизни. – Мы уйдем. Не важно куда. Я заберу его, я его спасу.       ​Он разворачивается, накидывает на голову капюшон и, расталкивая плечами поющих фанатиков, бросается прочь с площади, спотыкаясь о кривую брусчатку. Его тошнит от запаха дыма, от звона колоколов и от осознания того, что истинный дьявол сегодня не горит на костре, а стоит на трибуне в золотом одеянии и дирижирует толпой.

***

      Дверь распахивается с таким грохотом, что, кажется, посыпалась штукатурка. Пётр влетает внутрь, задыхаясь, с безумными глазами, в которых всё еще отражаются пляшущие отблески костров. По дороге он едва не сошел с ума: каждый патруль, каждая тень в подворотне казались ему концом. В голове билась лихорадочная мысль "Только бы он был там. Только бы они не добрались до него раньше меня". ​Но в мастерской царит мертвая, противоестественная тишина. Окно приоткрыто, и через него в комнату просачивается сладковато-едкий запах гари, который не спутать ни с чем.       ​Влад не мечется по комнате, он не собирает вещи и не ищет выхода. Он сидит в самом темном углу, на полу, обхватив колени руками. Жажда, еще утром терзавшая его изнутри, отступила перед лицом неизбежности. ​В голове Влада удивительно тихо, ни страха, ни паники, лишь звенящая, кристально чистая печаль. Он думает о том, как мало они успели. Не дописали картину, не пожили спокойно, не наговорились. ​Когда Пётр падает перед ним на колени, Влад даже не вздрагивает. ​– Влад! – Пётр вцепляется в его плечи так сильно, что пальцы белеют. – Влад, ты здесь... Слава богу, ты здесь.       ​Облегчение длится всего секунду, прежде чем новая волна ужаса захлестывает художника. Он трясет вампира, пытаясь вывести его из этого оцепенения. ​– Влад, послушай меня! Нам нужно уходить. Сейчас! – Голос Петра срывается на хриплый шепот. — Все на площади. Весь город, все патрули, все смотрят казнь... Там Женя, там все они... Это наш единственный шанс, понимаешь? У нас есть минут двадцать, не больше.       ​Влад медленно переводит на него взгляд. Его глаза сухие и бесконечно усталые. ​– "Нам"? – Едва слышно переспрашивает он и в его голосе нет надежды. — Петь, бежать нужно только мне. Без меня ты просто художник, а со мной ты смертник. Я уйду один. Если поймают, ну... Мое время вышло еще века назад. ​– Замолчи! – Пётр почти выкрикивает это и в его глазах вспыхивают слезы ярости и отчаяния. – Ты не понимаешь? Я не оставлю тебя. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Если ты думаешь, что я смогу просто дать тебе уйти и рисовать свои картинки, не зная, что с тобой и не сожгли ли тебя... Ты меня совсем не знаешь!       ​Он рывком тянет Влада вверх, заставляя подняться. ​– Мы уходим вместе. Сейчас. Или мы оба остаемся здесь и ждем, когда за нами придут. Выбирай, Влад. ​      Влад смотрит на него и внутри что-то вздрагивает. Эта иррациональная, безумная человеческая верность поражает его. Он медленно поднимается, чувствуя, как тепло ладоней Петра просачивается сквозь ткань рубашки. ​– Хорошо. – Шепчет Влад, уверенно смотря перед собой. – Веди.       Пётр заставляет себя глубоко дышать, унимая дрожь в пальцах. Они действуют в пугающем, слаженном ритме, словно весь этот кошмар происходит с ними не впервые. ​Пётр двигается по мастерской, как тень. Он не хватает всё подряд, в его сумку отправляется заветный альбом, туда же летят сменная рубашка, склянка с заживляющей мазью и старый нож с костяной ручкой. Нож, которым он годами затачивал уголь, теперь ощущается в руке тяжелее, чем обычно. ​Влад же собирает остатки еды, аккуратно заворачивает в ткань монеты, все, что Пётр выручил за последние продажи, и складывает свою одежду.       ​Пётр поправляет стул, с которого встал, кладет открытую книгу на стол, будто собирается вернуться к чтению через пять минут. Он даже оставляет на палитре немного свежей краски, чтобы казалось, что художник лишь ненадолго отлучился. Если Женя или другие инквизиторы неожиданно решат зайти проведать его, они должны увидеть мирную обитель искусства, а не логово беглецов.

***

      Понимая, что каналы могут стать ловушкой, так как инквизиция чаще всего перекрывает выходы к лагуне в первую очередь, Пётр принимает волевое решение бежать по суше. Путь у них лежит на запад, в сторону Бергамо. Это был идеальный вариант: достаточно большой город, чтобы раствориться в толпе, но не такой вызывающий, как Милан или Рим. Путь до него не самый близкий, но Пётр понимает, что им нужно было постараться преодолеть этот путь на одном дыхании. ​Они покидают мастерскую через задний ход, который ведет в лабиринт переплетеных переулков. Пётр набрасывает на Влада свой самый тяжелый дорожный плащ с глубоким капюшоном, чтобы скрыть его лицо от любопытных глаз. ​– Бергамо. – Коротко шепчет Пётр, когда они выходят к окраинным кварталам, где каменные мостовые сменяются утоптанной землей. – Там нас никто не знает. Мы пойдем лесами и старыми тропами. Никаких дорог.       ​Главные ворота Венеции закрыты и усиленно охраняются, стража ждет тех, кто попытается покинуть город в панике. Но Пётр, выросший в этих краях, знает о старой бреши в стене у заброшенных кожевенных мастерских. Они двигаются, как единое целое. Влад, чей слух улавливает даже самые тихие звуки, указывает путь. Когда вдалеке показывается свет факела патруля, он мягко прижимает Петра к стене или толкает в высокую траву. ​Спустя время они наконец добираются до нужного места. Стена здесь осыпалась, образуя груду острых камней. Пётр, задыхаясь от напряжения, карабкается вверх, сдирая ладони в кровь. Влад же взлетает наверх почти бесшумно. Он протягивает руку и буквально втягивает художника на гребень стены. ​С высоты им открывается вид на ночную Венецию. Пётр на секунду замирает, глядя на город, который был его домом, а теперь стал его преследователем. ​– Идем. – Холодные пальцы Влада сжимаются на его запястье. – Не смотри назад.       ​​Как только они спрыгивают с другой стороны стены, начинается настоящая гонка. Пётр сразу решает, что они не будут заходить в деревни. Постоялые дворы означают вопросы, документы и лишние глаза. Они идут через рощи и по краям виноградников, ориентируясь по звездам и интуиции Влада. Для Влада этот путь физически лёгок, но морально дается тяжело, ведь жажда снова колет его изнутри. Для Петра же это испытание на выносливость. Ноги гудят, дыхание обжигает легкие, но страх гонит его вперед лучше любой плети. Они почти не разговаривают. Лишь изредка Влад подхватывает Петра под руку, когда тот спотыкается о корни деревьев, делясь своей нечеловеческой силой. ​К рассвету они уже далеко от Венеции. Воздух становится свежее, в нем появляется запах предгорий. Пётр знает, что впереди еще долгие часы пути, но первая и самая главная преграда осталась позади.