Судьбоносный Бангкок

      Храм просыпался медленно.       Серый рассвет просачивался сквозь дыры в крыше, ложился на мохнатые спины статуй Будды, на выщербленный пол, на старый матрас, где Джисон спал, свернувшись клубком — привычка с зоны, не выветрилась за годы.       Минхо уже был на ногах.       Джисон подошёл к нему, прислонился плечом к косяку. Смотрел, как Минхо поправляет цветок в маленькой вазе.              — Давай просто свалим отсюда, — сказал он.       Минхо замер.       — Я закончу сделку с Вичаем, заберу деньги, — продолжал Джисон, глядя в сторону. — И уедем. Куда угодно. Не обязательно оставаться в этом аду.       Тишина. Минхо медленно выпрямился, повернулся. В глазах — не насмешка, не горечь. Усталость. И ещё что-то, от чего у Джисона сжалось сердце.       — Не могу, — сказал Минхо.       — Почему? Из-за долга? Я помогу.       — Ты не понимаешь. — Минхо отошёл к статуе Будды, провёл пальцами по потрескавшемуся камню. — Сумма не просто большая. Она выросла в разы. Проценты, штрафы, «комиссия за просрочку» — Вичай умеет считать так, что ты никогда не расплатишься. Я должен ему не только деньги.       — А что ещё?       — Компромат. — Минхо не обернулся. Голос его был ровным, почти безжизненным. — Видео. Фото. Всё, что сделает меня вещью в руках любого, кто заплатит. И не только меня. Он знает людей, которые мне помогали здесь. Если я сбегу — он достанет их. Или продаст меня туда, где даже такой шанс, как сейчас, не выгорит.       Джисон смотрел на его спину — прямую, напряжённую. Длинные волосы, перетянутые резинкой. Лопатки, проступающие сквозь футболку.       — Я не могу просто убежать, — сказал Минхо, наконец поворачиваясь. — Это не только мой долг. Это цепь, которую я сам на себя надел. Если уйду — он найдёт способ отомстить. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал из-за меня. Снова.       Джисон молчал. Внутри поднималась ярость — не та, холодная и контролируемая, а горячая, собственническая, от которой хотелось пойти и свернуть шею каждому, кто посмел прикоснуться к Минхо.       «Этот ублюдок думает, что владеет тобой?»       Он шагнул ближе.       — Я разберусь с ним, — сказал тихо, почти шёпотом. — Ты мой.       Минхо поднял бровь.       — Твой?       — Не в том смысле, — Джисон отвёл взгляд, чувствуя, как шею заливает жаром. — Просто… ты не его. Ты ничей. Я помогу тебе вытащить эту цепь. Даже если придётся перебить половину его людей.       — Ты рискуешь своей сделкой.       — Плевать на сделку.       — И деньгами.       — Деньги — это бумага. — Джисон посмотрел прямо в глаза Минхо. Серые, усталые, с какой-то древней, выжженной мудростью. — Ты — живой. Это важнее.       Минхо не ответил. Только чуть приоткрыл губы — и, кажется, забыл, как дышать.       Джисон тоже.       Секунда. Две. Три.       Потом Минхо отвернулся первым — и спросил деловым, почти сухим тоном:       — У тебя есть план?       — Нет, — признался Джисон. — Но я могу его придумать.       — Тогда давай придумывать. Вдвоём.

***

      План родился из отчаяния и информации от антхапанов.       Завтра вечером у Вичая будет закрытый приём — в частном особняке на берегу канала. Маски, дорогой алкоголь, бизнесмены, криминальные авторитеты, посредники. Туда можно попасть только по приглашению или через «своего человека».       Таким человеком оказался Кхун Сомчай — правая рука Вичая по грязным делам, хитрый, жадный, но не самый умный. Через него можно подобраться ближе.       — Нам нужно туда проникнуть, — сказал Минхо, разглядывая фотографию Сомчая на телефоне Джисона. — Но нас узнают. Меня — сразу. Тебя — тоже, ты уже засветился.       — Значит, надо не узнали.       — Сделать пластическую операцию за сутки?       — Нет. Сменить образ.       Минхо уставился на него.       — Ты предлагаешь…       — Да, — сказал Джисон мрачно. — И не смей ржать.       Минхо заржал.       Минут пять.       — Ты — в платье, — простонал Минхо, вытирая слёзы. — Хан Джисон, уголовник, контрабандист, человек-зверь — в платье. Боже, карма существует.       — Я убью тебя.       — Не убьёшь, я нужен тебе живым. — Минхо уже успокоился, но в глазах плясали чёртики. — Ладно. Это не самая плохая идея. Меня знают как катой, тебя — как опасного иностранца. Если я пойду в мужском образе, а ты — в женском… нас в паре никто не узнает.       — Я не умею ходить на каблуках.       — Научишься.       — Я не умею краситься.       — Я помогу.       — Я выгляжу как медведь в балетной пачке.       — Ты выглядишь как медведь, которому очень идёт балетная пачка. Доверься мне.       И Минхо начал колдовать.       Он снял с себя маленькое чёрное платье — короткое, облегающее, с открытыми плечами — и протянул Джисону.       — Надевай.       — С ума сошёл?       — У нас нет другого выхода. Или ты хочешь, чтобы Вичай продал меня в Пномпень?       Джисон выругался сквозь зубы и стянул футболку.       Минхо отвернулся — слишком быстрым, нервным движением — но Джисон заметил, как его пальцы сжались в кулак.       — Не смотри, — буркнул Минхо.       — Ты сам сказал «надевай»! — парировал Джисон, натягивая платье. Ткань оказалась удивительно эластичной — обтянула грудь, плечи, бёдра. Тесно, непривычно, но… не так ужасно, как он думал.       — Повернись.       Джисон повернулся.       Минхо окинул его взглядом — сверху вниз, снизу вверх — и вдруг улыбнулся. Не насмешливо, не ехидно. Тепло, почти нежно.       — У тебя хорошие ноги, — сказал он. — Для медведя.       — Заткнись.       Парик Минхо достал из своей сумки — длинные тёмные волосы, почти как у него самого. Надел на Джисона, поправил, отступил на шаг.       — Теперь макияж.       Последующие полчаса стали для Джисона пыткой.       Минхо водил кисточками по его лицу, шептал: «Не дёргайся», «Закрой глаза», «Расслабь губы, ты не на допросе». Джисон терпел, стиснув зубы. Пахло косметикой — сладко, цветочно, чужеродно.       — Теперь каблуки.       — Нет.       — Да.       — Я их сломаю.       — Я куплю новые.       Джисон встал — и чуть не рухнул. Каблуки оказались выше, чем он ожидал. Он ухватился за стену, выругался так, что Минхо зажал ему рот рукой.       — Тихо. Это храм.       — Твой храм сейчас услышит такие слова, что Будда вскочит и убежит.       — Будда не убегает. Будда терпит. Как и я.       Минхо помог ему сделать несколько шагов. Джисон спотыкался, матерился, хватался за Минхо, как утопающий за соломинку. В какой-то момент они оба покатились со смеху — звонком, истеричном, на грани.       — Ты… ты похож на новорождённого жирафа… — простонал Минхо.       — А ты… на злого инструктора по фигурному катанию!       Они замерли в шаге от стены. Джисон — в платье, парике, полном макияже, опирающийся на плечо Минхо. Минхо — в простой футболке, с распущенными волосами, со слезами смеха на глазах.       И вдруг смех стих.       Минхо поднял руку, поправил прядь парика у лица Джисона. Пальцы задержались на щеке — случайно? не случайно?       Джисон замер.       Они стояли так — близко, слишком близко. Джисон чувствовал запах кокосового масла от волос Минхо, видел каждую ресницу, каждую трещинку на разбитой губе.       «Он красивый, — подумал Джисон. — В платье, в шортах, в макияже — неважно. Это не про тело. Это про него. Про то, какой он есть. И я хочу… я хочу…»       — Раньше я думал, что знаю, кем должен быть мужчина, — тихо сказал Минхо, глядя в его глаза. — Сильным. Холодным. Тем, кто не показывает слабости. А теперь… теперь я вижу только тебя. В платье, со шрамами, с этими глазами… И мне всё равно на правила.       — Минхо…       — Не надо ничего говорить. — Минхо отступил на шаг, убрал руку. — Мы это сделаем. Вытащим меня из дерьма. А потом… потом посмотрим, кто из нас кто.       Он отошёл к статуе Будды, зажёг ещё одну свечу.       — Идём. Нам нужно на приём, пока я не передумал.       Джисон посмотрел на него — прямой, уверенный в мужской рубашке и брюках, с минимальным макияжем, с длинными волосами, собранными в низкий хвост. Красивый. Сильный. Сломанный, но не сдавшийся.       «Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя», — пообещал он себе. — «Даже если это уничтожит меня».

***

      Особняк Вичая оказался именно таким, как Джисон и ожидал: вычурным, безвкусным и дорогим. Позолота, мрамор, огромные люстры, кондиционеры, которые гудят как реактивные двигатели. Полумрак, тяжёлые шторы, запах дорогого виски и дешёвых духов.       Гости в масках — полумаски, закрывающие верхнюю часть лица — бродили по залам, смеялись, пили, обсуждали свои грязные дела. Кто-то из них торговал наркотиками, кто-то — оружием, кто-то — людьми.       Джисон — в чёрном платье, парике, на каблуках — чувствовал себя фальшивой куклой. Каждый шаг давался с трудом. Но он держался: улыбался, кокетливо опускал ресницы, когда нужно, и стрелял глазами в нужных людей.       Минхо — в строгом костюме, с лёгкой небритостью и едва заметной подводкой — выглядел как дорогой эскорт. Уверенно вёл Джисона под руку, шептал на ухо указания, поправлял его платье, когда кто-то смотрел слишком пристально.       — Сомчай в малой гостиной, — прошептал Минхо, кивнув на дверь в конце коридора. — Разговаривает с каким-то китайцем. Иди к нему. Флиртуй. Будь загадочной.       — Я не умею флиртовать.       — Просто смотри на него так, будто он муха, которую ты хочешь раздавить, но пока не решил.       — Это я умею.       Джисон подошёл к Сомчаю, когда тот остался один — вышел на террасу курить. Невысокий, толстоватый, с масляными глазами и золотыми перстнями на коротких пальцах. Увидел Джисона — и заулыбался.       — Красивая леди, — сказал он на ломаном английском. — Я вас не знаю.       — А я вас — знаю, — Джисон улыбнулся — широко, почти по-хищному. — Вы Кхун Сомчай, правая рука великого Вичая. Мой друг много о вас рассказывал.       — Друг?       — Тот, который в костюме. Мы ищем… деловых знакомств. Слышали, вы можете помочь.       Джисон говорил тихо, чуть наклоняясь к нему, касаясь его плеча — играл роль. Сомчай купился мгновенно. Он и сам был не дурак, но Джисон за десять лет научился читать людей быстрее, чем они успевали моргнуть.       Разговор занял минут двадцать.       Сомчай, польщённый вниманием, выложил больше, чем следовало: Вичай боится предательства внутри. У него есть «чёрная книга» — компромат на всех, кто с ним связан. Хранит её в сейфе в своём кабинете. И ещё — завтра ночью он планирует «особый перевод» через порт — тот самый груз Джисона, но с подставой. Вичай хочет кинуть не только его, но и Пхета.       — Бедный иностранец, — Сомчай покачал головой. — Он даже не знает, что его товар уже перехватят. А самого, возможно, убьют. Жалко.       — Жалко, — согласился Джисон, улыбаясь ледяной улыббой. — Очень жалко.       Он вернулся к Минхо, который ждал его в колоннаде, и коротко пересказал услышанное.       — Нам нужно попасть в кабинет Вичая, — сказал Минхо. — Украсть чёрную книгу или хотя бы скопировать.       — Ты понимаешь, что это почти невозможно?       — Я понимаю, что если мы это не сделаем, я умру. Или хуже.       Джисон посмотрел на него долгим взглядом.       — Завтра, — сказал он. — Я что-нибудь придумаю.       Они вышли из особняка под утро — усталые, но с информацией. Позади остались смех, музыка, стекло и золото. Впереди — самое опасное.

***

      На следующий день Джисон проснулся с чётким ощущением: нужно что-то изменить. Не только в планах. В себе.       Минхо, как всегда, возился у духов. Подношения обновлены, благовония тлеют, в храме пахнет жасмином. Просто, спокойно, почти по-домашнему.       — Я хочу оставить здесь память, — сказал Джисон, садясь на корточки рядом. — На коже. Не просто татуировку. Что-то, что будет напоминать об этом месте… и о тебе. На случай, если всё пойдёт не так и мне придётся уехать.       Минхо замер.       — Ты серьёзно?       — Я никогда не был более серьёзным.       — Ты знаешь, что в Таиланде есть такая традиция? Сак Янт. Магические татуировки. С ними нельзя врать, воровать, убивать без нужды. Нарушишь правило — сила уйдёт. Или ударит по тебе.       — Я и так не убиваю без нужды.       — Ты убиваешь.       — Иногда. Если нет выбора. — Джисон пожал плечами. — Может, это поможет мне остановиться.       Минхо долго смотрел на него — так, будто видел впервые. Потом кивнул.       — Я знаю одного мастера. Аджана. Старого, строгого. Он делает настоящий Сак Янт. Не туристический.       — Веди меня.

***

      Дом аджана стоял в глубине сада, залитого зеленью, где пахло кокосовым молоком и сандалом. Сооружение из дерева и бамбука, старые таблички на пали, алтарь с Буддой и статуями нагов. Тишина — такая густая, что слышно, как растут лианы.       Аджана оказался пожилым тайцем с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые видели слишком много. Он сидел на циновке, перебирал чётки и даже не поднял головы, когда они вошли.       — Садись, — сказал он на тайском. — Раздевайся до пояса.       Джисон подчинился.       Аджана окинул взглядом его шрамы и татуировки. Старые, тюремные, новодельные — историю боли, нацарапанную на коже.       — Ты пришёл с глазами зверя, — сказал он. — Сначала сядь правильно. Не дёргайся, как турист на рынке.       Он подтолкнул Джисона, поправил его позу, заставил выпрямить спину.       — Сак Янт — это не просто рисунок. Это договор. С собой. С миром. С тем, во что ты веришь. Если ты не готов меняться — татуировка не сработает. Или навредит.       — Я готов, — сказал Джисон.       — Готов ли? — Аджана внимательно посмотрел на него. — Ты убегаешь от себя всю жизнь. Или от боли. Или от того, что тебя сделало зверем. А теперь хочешь — рис? Рис не спасёт.       Он перевёл взгляд на Минхо, стоявшего у двери.       — Это твой человек?       — Да, — сказал Джисон.       — Он тебе дорог?       — Больше, чем я готов признать.       Аджана усмехнулся — сухо, но не зло.       — Хорошо. Мы сделаем тебе двойного тигра. Суеа Ку. Сила, защита. Но только если ты научишься использовать её не для разрушения. А для защиты.       Он замолчал, зажёг благовония, прочитал короткую мантру на языке, которого Джисон не знал — пали, наверное, или кхмерский. Звук вибрировал в груди, тёплый и низкий.       — И уналоме, — добавил аджана. — Зигзаг пути. Страдания, колебания, перепутья. А потом — прямая линия. Просветление. Или хотя бы — изменение.       — Я — не буддист.       — Я — тоже, — наглая ухмылка. — Я — аджана. Я беру из буддизма то, что работает. Как ты берёшь из своей жизни то, что помогает выжить. Не важно, во что ты веришь. Важно — что ты делаешь.       Он достал бамбуковую палочку — острую, тонкую и мазь.       — Больно будет. Терпи. Не стони, как турист.       Первый укол.       Джисон стиснул зубы. Рисунок начал проступать — тигр, две головы, переплетённые линии. Уколы следовали один за другим, бамбук входил в кожу с сухим щелчком, мазь жгла. Аджана работал быстро, читал мантры, иногда комментировал:       — Не сжимай кулаки. Расслабь плечи.       — Страх — это не слабость. Слабость — когда бежишь от страха.       — Этот шрам — старый. Кто тебе его оставил?       — Тюрьма, — выдохнул Джисон.       — Ты убил кого-то там?       — Нет. Меня.       — Хорошо. Это честнее.       Джисон смотрел в одну точку на стене — трещина, похожая на молнию. Думал. О школе. О том, как боялся поднять глаза на Минхо. О том, как ненавидел себя за то, что не мог перестать чувствовать. О том, как превратился в зверя — потому что звери не чувствуют боли. Или чувствуют, но не показывают.       А потом — Бангкок. Переулок. Минхо в платье, с разбитой губой.       И сейчас — рука Минхо на его плече, тёплая, тяжелая. Минхо не ушёл. Стоял рядом, сжимал его плечо, когда боль становилась невыносимой.       — Почти готово, — сказал аджана. — Терпи.       Тигр. Две головы, четыре глаза, смотрящие в разные стороны. В центре — уналоме, спираль, распрямляющаяся в линию. Лотос? Или просто цветок — маленький, нежный, почти незаметный среди хищных линий.       — Лотос, — ответил аджана на незаданный вопрос. — Рост из грязи. Ты вырос из грязи, зверь. Теперь учись цвести.       Он нанёс последний удар, прочитал финальную мантру и отложил бамбук.       — Готово. Три дня — не мочись, не чешись, не лги.       — Что значит «не лги»?       — То и значит. Если ты сделал эту татуировку — она связана с твоими словами. Будешь врать самому себе — она начнёт болеть. Или ты начнёшь болеть. Я не знаю, как это работает. Я просто делаю.       Он посмотрел на Джисона — долго, мудро, спокойно.       — Ты — хороший человек, который делал плохие вещи. Или плохой человек, который хочет исправиться. Неважно. Важно — что ты выберешь завтра.       — А если я не знаю?       — Узнаешь по дороге. — Аджана взял чётки, закрыл глаза. — Идите. Я уже старый, мне нужно спать.       Они вышли в сад. Солнце клонилось к закату, пахло пыльцой и мокрой землёй. Джисон прикоснулся к свежей татуировке — через плёнку, осторожно. Кожа горела, но внутри — в груди, в животе — было тепло.       — Больно? — спросил Минхо.       — Да.       — Жалеешь?       Джисон посмотрел на него. На длинные волосы, на спокойные глаза, на тихую улыбку.       — Нет, — сказал он. — Впервые за долгое время я не хочу бежать от боли.       Минхо взял его за руку — просто так, нежно, без вызова.       — Пошли домой, — сказал он.       — Домой? В храм?       — В храм.       Они пошли через сад — медленно, неслышно. Позади остался старый аджана, который видел их насквозь. Впереди — ночь, опасность, Вичай с его людьми.       Но сейчас, в этот момент, было только тепло.