Судьбоносный Бангкок

      Храм проснулся серым и влажным.       Вчерашний праздник остался где-то далеко — за стенами, за лианами, за тишиной, которая наступила после фейерверков и криков. Теперь здесь пахло сыростью, увядшими цветами и — едва уловимо — рекой. Той самой рекой, где среди кратонгов плавала голова.       Джисон сидел один.       Минхо ушёл купить воды — сказал, что вернётся через полчаса. Антхапаны спали после бессонной ночи. Хёнджин где-то бродил по рынку, жаловался на жизнь и, наверное, ел жареных кальмаров.       Джисон смотрел на свою руку.       Свежая татуировка — тигр, уналоме, лотос — ещё болела под плёнкой. Обведена чёрным, красным, золотым. Аджарн сказал: «Это твоя карма. Твоя защита. Твоё напоминание».       Напоминание о чём? О том, что он хотел измениться? Или о том, что измениться никогда не поздно?       Он не знал.       И вдруг — без предупреждения, без тревожных звоночков — его накрыло.       Не паника. Не ярость. А что-то тяжёлое, липкое, безымянное. Оно поднялось из груди, сжало горло, выдавило слёзы — тихие, горячие, неконтролируемые.       Джисон не плакал с детства. С того самого дня в школьном туалете, когда Ли Минхо плюнул ему под ноги, назвал грязным педиком, а весь коридор ржал.       Тогда он плакал в кабинке, зажав рот рукой, чтобы никто не услышал.       Теперь — спустя двенадцать лет — он сидел на корточках перед духами дома и плакал. Без звука. Просто слёзы текли по щекам, падали на руки, на свежую татуировку.       Он не слышал, как вернулся Минхо.       — Джисон?       Голос — мягкий, встревоженный. Шаги — осторожные.       — Не смотри, — сказал Джисон, не поднимая головы. Голос хриплый, чужой. — Просто… не смотри.       Но Минхо уже сел рядом. Обнял за плечи, прижал к себе. Длинные волосы упали на лицо Джисона, пахнущие кокосом и утренней свежестью.       — Мне страшно, — выдохнул Джисон, утыкаясь ему в плечо. — Мне так страшно, Минхо. Я думал, что видел всё. Порты. Тюрьмы. Кровь. А эта голова среди фонариков… этот смех, который не прекращался… я втянул тебя в это дерьмо, а если с тобой что-то случится…       — Не случится.       — Откуда ты знаешь?!       — Оттуда, что ты не зверь, Джисон. — Минхо гладил его по волосам — медленно, успокаивающе. — Ты никогда не был зверем. Ты был человеком, который помогал, даже когда его ломали. Помнишь, как ты сунул деньги тому старику в переулке? Или как ты не убил тех людей Вичая, хотя мог? Или как ты спас меня — дважды — хотя имел полное право плюнуть и уйти?       Джисон молчал, сжимая пальцы на его футболке.       — Ты всегда был человеком, — повторил Минхо. — Просто боялся это показать.       — А ты? — Джисон поднял голову. Глаза красные, опухшие, но в них — не слабость, а что-то другое. Уязвимость, которую он никому не показывал. — Ты был богом, который меня ломал. А теперь…       — А теперь я сижу в заброшенном храме с контрабандистом в шрамах, который плачет у меня на плече, — закончил Минхо. Усмехнулся — грустно, нежно. — Карма, Джисон. Мы оба упали достаточно низко, чтобы наконец увидеть друг друга настоящими.       Он поцеловал его в макушку — легко, почти невесомо.       — Мы не отпустим это, — сказал Джисон, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — У нас есть компромат. Я найду способ уничтожить Вичая.       — Мы найдём, — поправил Минхо. — Вместе.       Они сидели так — обнявшись, в полумраке храма — пока солнце не поднялось выше и не осветило статуи Будды розовым, утренним светом. Статуи смотрели на них — спокойные, мудрые, терпеливые.       — Спасибо, — сказал Джисон.       — За что?       — За то, что не ушёл.       — Я уже пробовал уйти. Не вышло. — Минхо пожал плечами. — Теперь придётся терпеть.       Джисон невесомо улыбнулся — впервые за эту долгую, жуткую ночь.       — Тогда пошли терпеть дальше.

***

      Джисон запустил свои старые связи через антхапанов и остатки сети Сомчая. К вечеру у него была информация.       — Есть один человек, — сказал Золотой Зуб, сидя на корточках у входа в храм и жуя бетелевую жвачку. — Старый враг Вичая. Они давно воюют за порты, за каналы, за контроль над Патпонгом. Этот человек — не простой. Он… как бы сказать… монах.       — Монах? — переспросил Джисон.       — Бывший монах. Аджарн Пхра Тхам. Ушёл из монастыря, но связи сохранил. Живёт тихо, помогает тем, кого считает достойными. Говорят, у него свои люди, свои каналы. И он ненавидит Вичая больше, чем кто-либо.       — Почему?       — Вичай забрал у него женщину. Или бизнес. Или то и другое. Неважно. Важно, что Пхра — единственный, кто может дать тебе достаточно людей, чтобы ударить наверняка.       — И где его найти?       — Он не сидит в барах, как обычные криминальные авторитеты. — Золотой Зуб сплюнул красную жвачку. — Он ходит в храмы. Завтра в Ват Пхо будет ярмарка. Много людей, много еды, игр. И Пхра там будет. Подавать милостыню. Присматривать.       Минхо, слушавший разговор, задумчиво кивнул.       — Это хорошая идея. Мы сможем прийти под видом обычных посетителей. Никто не узнает. Тем более что меня там знают в другом образе.       — А если он откажется помогать? — спросил Джисон.       — Тогда будем убеждать, — ответил Минхо. — У нас есть компромат. И есть ты.       — И есть мой острый язычок, — добавил Хёнджин, который появился из ниоткуда с пакетом жареных бананов в руках. — Вы меня берёте с собой? Я так соскучился по храмам. И по нормальной еде.       — Ты ешь уже третий час, — заметил Джисон.       — Абсолютный слух, дорогой. Но для поддержания красоты и остроумия требуется топливо.       Минхо покачал головой, но улыбнулся.       — Завтра идём в Ват Пхо.

***

      Ват Пхо встречал их шумом, запахами и красками.       Храм оказался огромным — золотые череди, высокие ступы, статуи Будды в разных позах. Но главное — ярмарка растянулась на всю прилегающую территорию: лотки с едой, ярмарочные игры, толпы людей в яркой одежде. Кто-то покупал амулеты, кто-то ел пад-тай, кто-то танцевал под живую музыку.       Минхо был в скромной одежде — белая футболка, длинная юбка (парео), волосы собраны в низкий хвост. Минимум макияжа, но Джисон всё равно ловил на себе взгляды прохожих.       — Тебя узнают? — спросил он, нервно оглядываясь.       — Нет, — ответил Минхо. — Здесь я для них просто девушка с длинными волосами. Не та, что работает в Патпонге. Расслабься.       — Я не умею расслабляться.       — Научишься.       Хёнджин шёл следом, вертел головой и громко комментировал:       — О, смотрите, жареные скорпионы! Нет, спасибо, я пас. — А вон там продают амулеты с засушенными зародышами? Это мило. — Монахи в оранжевом такие фотогеничные, я бы с ними селфи сделал.       — Хёнджин, — сказал Минхо тихо, но с нажимом. — Вести себя прилично. Это храм.       — Я всегда приличный, дорогой. Просто громкий.       Они купили цветы, благовония, свечи. Минхо показал Джисону, как правильно делать вай старшим монахам — сложить ладони, чуть наклонить голову, не смотреть прямо в глаза.       — Здесь не про религию, — сказал Минхо, ставя подношения к подножию статуи лежащего Будды. — Просто напоминание, что всё меняется. И можно начать заново. Я верю в то, что попытка начать заново — уже начало. Неважно, во что ты веришь. Важно, что ты делаешь.       Они нашли Пхра в тени старого баньяна.       Он сидел на циновке, перебирал чётки и пил чай из глиняной кружки. На вид — лет шестьдесят, крепкий, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами. Под простой оранжевой робой угадывались татуировки — чёрные линии сак янт, выходящие на шею и руки.       Глаза — острые, цепкие. Такие не пропускают ничего.       — Садитесь, — сказал он на тайском, не поднимая головы. — Я ждал вас.       — Вы знаете, кто мы? — спросил Джисон, садясь напротив. Минхо и Хёнджин — рядом.       — Я знаю, что вы те, кто хочет смерти Вичая. И я знаю, что у вас есть компромат, который может его уничтожить. — Пхра поднял глаза. — Но я помогаю не каждому зверю. Сначала докажите, что вы достойны.       — Как? — спросил Минхо.       Пхра усмехнулся — сухо, но не зло.       — Поиграем.

***

      — Сначала — сепак такрав, — объявил Пхра, указывая на площадку за храмом, где уже собралась небольшая толпа зрителей.       — Что? — не понял Джисон.       — Футбольный волейбол, — перевел Минхо. — Ногами и головой. Раттановым мячом.       — Я не умею.       — Научишься. Это Таиланд.       Пхра дал им двух местных парней в команду. Правила простые: перебросить мяч через сетку, не касаясь       Джисон вышел на площадку — и сразу понял, что это катастрофа. Парни летали как кузнечики — били через голову, ногами, подкидывали, крутили. Он едва успевал отбивать, спотыкался, падал, матерился.       — В храме такие слова?! — заорал Пхра с трибуны. — Десять вай в наказание!       — Я не умею делать вай!       — Научишься!       Минхо помогал — подсказывал, куда бежать, как подставить ногу, чтобы отбить мяч. В какой-то момент они столкнулись головами, упали в кучу малу и оба заржали.       — Ты как новорожденный слон, — выдохнул Минхо, выбираясь из-под Джисона.       — А ты как инструктор по фигурному катанию, у которого клиент — медведь.       Зрители аплодировали. Пхра кивнул.       — Плохо, но честно. Следующее.       Вторая игра оказалась ещё абсурднее.       — Тук-тук гонка, — объявил Пхра, указывая на три ярких трёхколёсных мотороллера, стоящих у входа в храм. — Вы, я и местные. Вокруг квартала. Тот, кто приедет последним — угощает всех кокосовым мороженым.       — Это проверка? — не поверил своим ушам Джисон.       — Это Таиланд, — ответил Минхо, усаживаясь в тук-тук. — Здесь всё — проверка.       Гонка вышла безумной. Пхра за рулём тук-тука оказался бешеным — лавировал между мотоциклами, обгонял на поворотах, сигналил прохожим. Джисон орал матом, держась за поручни. Минхо смеялся так, что слёзы текли по щекам. Хёнджин, который ехал в третьем тук-туке и ничего не понимал, кричал на корейском:       — Я не для этого регистрировался! Я гуманитарий!       Они приехали почти одновременно — Пхра на секунду раньше.       — Вы проиграли, — сказал он, улыбаясь. — Мороженое — за вами.       Пока ели мороженое (кокосовое, в скорлупе), Пхра придумал третью игру. Прыжки через резинки. Как в детстве: двое держат резинку на уровне щиколоток, надо перепрыгнуть, потом выше, выше, выше.       — Вы серьёзно? — спросил Джисон.       — Абсолютно, — ответил Пхра, демонстрируя прыжок, который сделал бы честь двадцатилетнему.       Минхо прыгал легко, почти танцевально — годы клубов не прошли даром. Джисон прыгал тяжело, как медведь, но старался.       — Выше! — командовал Пхра. — Ещё выше!       На уровне пояса Джисон запнулся, упал, поднялся, отряхнулся.       — Я не гимнаст, блядь.       — В храме не матерятся, — напомнил Пхра. — Ещё десять вай.       Потом была игра в собирание камешков (mak kep) — кто быстрее поднимет горсть гладких речных камней, не рассыпав. Перетягивание каната с местными детьми (Джисон проиграл — дети оказались крепче, чем он думал). И, наконец, финальное испытание.       Во время очередной партии в сепак такрав, когда толпа уже вовсю болела за «команду иностранцев», Пхра сделал знак своим людям.       Прямо на поле, в нескольких метрах от Джисона, «случайно» упал старик-продавец фруктов — его тележка перевернулась, манго и личи рассыпались по земле. Старик охнул, схватился за колено.       Джисон замер.       Мяч летел с его стороны. Если сейчас ударить — можно выиграть очко. Победа в игре — и финальное испытание пройдено.       Он посмотрел на старика. Тот сидел на земле, морщил лицо от боли. Никто не спешил на помощь — все смотрели на мяч, на игру, на борьбу.       — Чёрт с ней, с игрой, — сказал Джисон и побежал к старику.       Помог подняться. Поднял рассыпавшиеся фрукты. Посадил старика на скамейку в тени, проверил — не сломана ли нога.       — Всё в порядке, папаша? — спросил он на тайском.       Старик кивнул, улыбнулся беззубым ртом.       — Спасибо, сынок.       Джисон вернулся на поле. Игра была проиграна. Соперники праздновали победу. Команда смотрела на него с недоумением.       — Зря, — сказал один из местных парней.       — Не зря, — ответил Джисон.       Пхра подошёл к нему, положил руку на плечо. Глаза — тёплые, одобрительные.       — Я не проверял твои мышцы, — сказал он тихо, чтобы слышали только свои. — Я проверял твою карму. Зверь убивает и идёт дальше. Человек останавливается и помогает. Ты посеял добро — получишь помощь.       — Вы подстроили?       — Конечно, подстроил. Но ты же не знал. Ты помог, потому что ты человек. А не потому, что победа была важнее.       Пхра повернулся к Минхо и Хёнджину.       — Идите за мной. Поговорим в тихом месте.       Они сели в тени баньяна, где пахло сандалом и старой древесиной. Пхра разлил чай — зелёный, горьковатый.       — Вичай — мой старый враг, — сказал он. — Он забрал у меня порт. И женщину. И достоинство. Я хотел его убить, но понял, что убийство — не ответ. Ответ — показать, что он не всесилен.       — У нас есть компромат, — сказал Джисон, доставая папку. — Чёрная книга. Флешки. Имена, цифры, схемы.       Пхра просмотрел документы, кивнул.       — Этого достаточно, чтобы разрушить его империю. Но чтобы ударить наверняка — нужны ещё люди. И прикрытие.       — У нас есть антхапаны, — сказал Минхо. — Несколько человек.       — Мало.       — Поэтому мы пришли к вам.       Пхра долго молчал. Чай остыл. Где-то за стеной храма играла музыка — весёлая, ярмарочная.       — Мои люди помогут вам, — сказал он наконец. — Я дам информацию, оружие, транспорт. Но помните: настоящий второй шанс — не в победе. А в том, чтобы после неё не стать новым Вичаем.       — Я не стану им, — сказал Джисон. — Клянусь.       — Не клянись. Просто помни об этом, когда будет трудно.       Пхра поднялся, сложил ладони в вай.       — Будьте осторожны. Вичай опасен. Не только людьми, но и тем, что он делает с человеческими душами.       — Мы справимся, — ответил Минхо. — У нас есть карма.       — И хорошее кокосовое мороженое, — добавил Хёнджин.       Пхра улыбнулся — впервые широко, почти по-отцовски.       — Идите. Время не ждёт.

***

      Они вышли из храма, когда солнце клонилось к закату.       Золотые череди Ват Пхо горели в лучах заходящего света — казалось, что они светятся изнутри. Толпа на ярмарке уменьшалась, но всё ещё было шумно, весело, многолюдно.       — Получилось, — сказал Минхо. — У нас есть союзник.       — И план, — добавил Джисон. — Почти.       — И я, — напомнил Хёнджин. — Не забывайте про меня. Я тоже часть этой гениальной команды, между прочим.       — Ты — часть, которая будет сидеть в укрытии и не высовываться, — ответил Джисон.       — О, это я умею. Я профессионал по невысовыванию.       Они шли по узким улочкам Бангкока — мимо лотков с едой, мимо храмов, мимо жизни, которая текла своим чередом, не замечая трёх заговорщиков, замышляющих войну с криминальным авторитетом.       Джисон взял Минхо за руку.       — Ты чего? — спросил Минхо, удивлённый, но не отнимая руки.       — Просто хочу. У нас был тяжёлый день.       — День? У нас было шесть тяжёлых дней.       — Значит, сегодня — последний лёгкий.       Минхо сжал его пальцы в ответ.       — Это был не самый плохой день, — сказал он. — Монах-гангстер, безумные игры, кокосовое мороженое. И ты не убил ни одного старика.       — Это был тест, Минхо. Тест на человечность.       — Ты его прошёл.       Джисон усмехнулся — устало, но довольно.       — Может, я всё-таки не безнадёжен.       — Ты никогда не был безнадёжным, — тихо сказал Минхо. — Просто боялся.       Они подошли к храму. Вечерело. Где-то вдалеке слышались крики и смех — подготовка к новому празднику?       — Что там? — спросил Джисон, прислушиваясь.       — Сонгкран, — ответил Минхо. — Тайский Новый год. Все обливают друг друга водой. Символ очищения.       — Очищения?       — Да. Смываешь прошлое, начинаешь заново.       Джисон посмотрел на него. На длинные волосы, на спокойные глаза, на лёгкую улыбку.       — Надеюсь, мы переживём это омовение, — сказал он.       — Кровью? — спросил Минхо.       — Или водой. Неважно. Главное — вместе.       Хёнджин, стоявший в стороне и делавший вид, что не слушает, вздохнул.       — Вы такие милые. Прямо тошно. Я иду спать. Завтра будет тяжёлый день.       Он ушёл вглубь храма, и они остались вдвоём.       — Мы готовы к финальному шагу? — спросил Минхо.       — Да, — ответил Джисон. — Готовы.       Луна поднялась над храмом, осветив старые статуи Будды. Они стояли, держась за руки, и смотрели на свет.       Праздник очищения приближался.       Они надеялись, что переживут его.