Судьбоносный Бангкок

      В храме пахло мокрой пылью и напряжением.       Люди Пхра — пятеро крепких тайцев в обычной одежде, с виду ничем не примечательные — сидели на корточках у стены и слушали, как Джисон чертит на полу последнюю схему. Антхапаны — Золотой Зуб, Ной и ещё двое — перебрасывались короткими фразами на тайском. Хёнджин, прислонившись к статуе Будды, делал вид, что проверяет телефон, но на самом деле просто боялся.       — Мы бьём по трём точкам одновременно, — Джисон ткнул пальцем в нарисованный круг. — Склады с яба у реки. Клуб «Сапфир» — основная отмывочная машина. И офис, где Вичай держит документацию. Пхра дал людей для прикрытия. Полиция получит анонимный звонок ровно через час после начала.       — А что насчёт Вичая лично? — спросил Золотой Зуб.       — Он будет на главной площади у фонтана. Любит показываться на праздниках. — Джисон поднял голову. — Я разберусь с ним сам.       Тишина.       Минхо сидел в стороне и молча слушал. На нём была светлая рубашка и брюки — мужская одежда, волосы собраны в высокий хвост. Без макияжа, без платья. Просто он.       Джисон подошёл к нему после того, как план был распределён.       — Ты остаёшься здесь, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Не высовывайся. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.       Минхо поднял голову.       — Что?       — Ты слышал. Оставайся здесь. В храме. Я вернусь, когда всё кончится.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно.       Минхо медленно встал. Глаза его — спокойные, но с таким холодом, что Джисону стало не по себе.       — Я не твоя кукла, Хан Джисон, — сказал он. Голос — ровный, без истерики, но в нём звенело железо. — И не девушка в беде. Я пять лет выживал в Патпонге, пока ты играл в крутого контрабандиста. Я знаю этих людей. Я знаю их слабые места. Я знаю, как говорить с ними, когда они с ножами.       — Минхо…       — Дай закончить. — Минхо шагнул ближе. — Я сам разберусь со своим долгом. Ты дерёшься не только за меня — ты дерёшься за себя, за свою сделку, за свою гордость. А я? Я тоже хочу драться за себя.       — Это опасно.       — А что здесь не опасно? — Минхо почти усмехнулся. — Тот переулок в первую ночь? Храм, где мы прячемся? Голова Сомчая в реке? Всё опасно. Но я не хочу больше сидеть в стороне и ждать, когда меня спасут. Я не хочу быть тем, кого спасают. Я хочу быть тем, кто спасает.       — Я не могу потерять тебя.       — А я могу потерять тебя? — Минхо повысил голос — впервые. — Ты думаешь, мне легко смотреть, как ты идёшь на эту войну? Ты думаешь, я не боюсь? Боюсь. Каждый день. Но я не хочу бояться сидя в храме. Я хочу бояться рядом с тобой.       Джисон молчал.       — Я не останусь, — сказал Минхо. — Ты можешь запретить. Можешь привязать. Но я всё равно уйду. И буду там. С тобой или без тебя.       Он развернулся и ушёл вглубь храма, туда, где стояла старая статуя Будды с закрытыми глазами.       Джисон смотрел ему вслед, сжимая кулаки.       Он злился. Но внутри, глубоко, понимал: Минхо прав. Он слишком сильно пытался защитить, забывая, что Минхо всегда был сильным. Даже когда он казался сломанным. Даже когда работал в клубе. Даже когда носил платье и красил губы.       «Он всегда был сильным, — подумал Джисон. — Просто я не хотел этого видеть».

***

      Минхо сидел у статуи Будды, поджав ноги.       В храме было тихо — слышно, как где-то далеко готовятся к празднику, как дети кричат и смеются, как плещется вода в каналах. День Сонгкрана начинался.       Он смотрел на статую — вековую, покрытую мхом, с отбитым пальцем на руке. И думал.       Школа.       Коридор. Третий этаж. Джисон — щуплый, с опущенной головой, смотрит в сторону, боится поднять глаза. А он, Минхо — в окружении дружков, с футбольной формой, с запахом дешёвого геля для душа после физры.       Он помнил тот день. Когда назвал Джисона «грязным педиком». Когда плюнул ему под ноги. Когда весь коридор заржал, а он — он чувствовал не отвращение. Он чувствовал ужас.       Потому что, когда Джисон смотрел на него — не нагло, не вызывающе, а как-то по-другому, будто видел насквозь — внутри у Минхо всё переворачивалось. Не от ненависти. От чего-то такого, что он не мог принять. От страха перед самим собой.       «Грязный педик», — думал он тогда. — «Если я назову его так — значит, я не такой. Значит, я нормальный. Значит, никто не узнает, что я чувствую».       А он чувствовал. И ненавидел себя за это.       Потом были годы. Таиланд. Долги. Клубы. Он выбрал этот путь — не потому, что хотел. Потому что сбежал от прошлого, а прошлое догнало. Платья, макияж, каблуки — это стало маской. Но внутри он всё помнил.       Джисона. Свои слова. Свой плевок. Свой страх.       — Я сломал тебя тогда, — прошептал Минхо, глядя на Будду. — Потому что боялся сломаться сам. Ты не заслужил этого. Никто не заслуживает.       Он закрыл глаза.       «Теперь я должен искупить. Не словами — делом. У меня есть план. Старые связи среди девочек — они ненавидят Вичая не меньше меня. Они помогут открыть заднюю дверь, отключить охрану. Я не буду сидеть в храме. Я буду там, где смогу помочь».       Он достал из сумки небольшую косметичку, зеркальце, помаду. Начал краситься — быстро, привычно, как чистить зубы.       «Иногда искупление — это не просто перерождение. Иногда это жертва. Я готов заплатить, если это даст ему шанс быть свободным. По-настоящему. От прошлого. От меня. От всего».       Он посмотрел на своё отражение в маленьком зеркале. Красивое лицо. Усталые глаза.       — Прости меня, Джисон, — сказал он пустоте. — За всё.       Потом встал, поправил платье — короткое, чёрное, то самое — и вышел из храма.       Никто не видел, как он ушёл.

***

      Бангкок сошёл с ума.       Улицы превратились в реки — вода текла по асфальту, хлюпала под ногами, летела со всех сторон. Дети с водяными пистолетами. Взрослые с вёдрами. Грузовики с бочками воды и динамиками, из которых орала тайская попса. Белая паста на лицах — символ очищения. Флаги. Смех. Крики. Музыка.       — Это Новый год или война?! — заорал Джисон, когда очередная волна воды накрыла его с головой.       — И то, и другое! — крикнул в ответ Хёнджин, прячась за спиной антхапана. — Смотри, у меня телефон намок!       — Ты вообще зачем его достал?!       — Хотел селфи сделать!       Джисон выругался, вытер лицо и огляделся.       План начал разворачиваться. Люди Пхра уже ушли к складам. Антхапаны — к клубам. Он сам должен был быть на главной площади у фонтана. Там, по данным, Вичай собирался «благословлять народ» — то есть показывать лицо, корчить из себя важного человека.       — Хёнджин, ты со мной?       — Я с тобой, но я не стреляю, не дерусь и не бегаю. Я буду моральной поддержкой.       — Хватит и этого.       Они двинулись сквозь толпу. Мокрые тела, скользкий асфальт, кто-то мазал их пастой, кто-то обливал из шланга. Джисон чувствовал, как под мокрой одеждой тяжелеет пистолет — замотанный в пакет, но всё равно неудобный.       «Где Минхо?» — подумал он. — «Он же обещал остаться… или не обещал?»       Он выругался снова.       На площади у фонтана было людно. В центре, на небольшом возвышении, стоял Вичай — в мокрой белой рубашке, с улыбкой на сытом лице. Раздавал детям подарки, делал вид, что он — благодетель.       — Как же меня бесит это лицо, — пробормотал Джисон.       — Подожди, — сказал Хёнджин, хватая его за рукав. — Смотри.       Из толпы вышли двое — и направились прямо к Вичаю. Но не с пистолетами. С вёдрами воды.       Джисон прищурился.       Минхо.       В коротком чёрном платье, с длинными распущенными волосами, с ярким макияжем — и в то же время неузнаваемый. Он шёл легко, почти танцуя, улыбался, делал вид, что просто хочет поздравить Вичая с праздником.       Рядом с ним — Дженни, в розовом.       — Что он задумал? — прошептал Джисон.       — Не знаю, но нам нужно быть ближе.       Они протиснулись сквозь толпу.       Минхо подошёл к Вичаю, остановился в двух шагах.       — Савади-ка, Кхун Вичай, — сказал он, складывая ладони в вай. Голос — сладкий, женственный, такой же, как на работе. — С праздником вас.       Вичай узнал его. Это было видно по глазам — сначала удивление, потом злость, потом… любопытство.       — Ты смелая, — сказал он. — Прийти сюда после того, как ты меня кинула.       — Я вас не кидала. Я просто… выбрала другого клиента, — улыбнулся Минхо. — Но сегодня не об этом. Сегодня — праздник. Я пришла помириться.       Он поднял ведро с водой — и плеснул Вичаю в лицо.       Тот рассмеялся — громко, по-свойски.       — Острые девчонки мне нравятся, — сказал он, вытирая лицо. — Но зачем ты пришла на самом деле?       — Хочу предложить сделку. — Минхо наклонился ближе. — Я знаю, где компромат на тебя. И знаю, кто его украл. Хочешь — помогу вернуть. В обмен на свободу.       — С чего бы тебе помогать?       — Потому что я устала быть вещью. Хочу начать новую жизнь. А для этого нужно, чтобы старый хозяин закрыл глаза.       Вичай смотрел на него долго. Потом усмехнулся.       — Хорошо. Поговорим. Но не здесь. Иди за мной.       Он повернулся и пошёл в сторону фонтана, где было чуть тише.       Джисон рванул следом.

***

      Они встретились у старого фонтана, за которым начинался небольшой парк. Праздник отсюда был виден, но не слышен так оглушительно.       — А, Хан Джисон, — Вичай не удивился. — Ты тоже здесь. Отлично. Двое зайцев одним выстрелом.       — Не обольщайся, — ответил Джисон, вынимая пистолет. — Это конец.       — Ты застрелишь меня посреди праздника? Перед детьми? Перед туристами? — Вичай улыбнулся. — Нет. Ты не такой. Я знаю. Ты не убиваешь без нужды.       — Сегодня — нужда.       — Давай без оружия. По-мужски. Ты сильный, я хитрый. Посмотрим, кто победит.       Джисон колебался секунду. Потом убрал пистолет.       — По-мужски, — сказал он.       Вичай ударил первым — подло, без предупреждения. Джисон перехватил руку, вывернул, ударил локтем в лицо. Кровь смешалась с водой.       Драка была жестокой.       Мокрые тела скользили, удары уходили в молоко, Вичай использовал всё — ноги, голову, даже зубы. Джисон был сильнее, быстрее, но Вичай — опытнее. Он бил туда, где больнее — в пах, в печень, в горло.       Толпа вокруг не замечала. Кто-то подумал, что это пьяные дерутся. Кто-то засмеялся и пошёл дальше.       — Ты слабак, — выдохнул Вичай, нанося удар. — Все вы, иностранцы, слабаки. Думаете, что можете прийти в мою страну и указывать мне?       — Я никому не указываю, — ответил Джисон, сбивая его с ног. — Я просто защищаю своих.       Он навалился сверху, прижал Вичая к мокрому асфальту. Схватил за горло.       — Всё, — сказал он. — Ты проиграл.       И тут Вичай выхватил нож.       Длинный, узкий, спрятанный в рукаве. Он замахнулся — в бок Джисону, сбоку, не глядя.       — Джисон! — закричал Хёнджин.       Но было поздно.       Удар должен был прийти в спину.       Но кто-то оттолкнул Джисона в сторону.       Минхо.       Он влетел между ними, как в ту самую первую ночь — внезапно, резко, всем телом. Ударил Джисона в плечо, отшвырнул в сторону — и сам оказался на пути ножа.       Лезвие вошло в бок.       Глубоко. По самую рукоять.       — НЕТ! — заорал Джисон.       Кровь хлынула — алая, горячая, смешиваясь с водой на асфальте. Минхо охнул, схватился за рану, упал на колени. Платье мгновенно промокло — сначала водой, потом кровью.       Вичай попытался встать, но Джисон ударил его — раз, другой, третий. Не контролируя силу. Лицо Вичая превратилось в кровавое месиво. Джисон бил, пока тот не перестал шевелиться.       — Хватит! — закричал Хёнджин, хватая его за руку. — Хватит, он уже не дышит! Помоги ему!       Джисон обернулся.       Минхо лежал на боку, прижимая руки к животу. Кровь текла сквозь пальцы, растекалась по асфальту, смешиваясь с водой. Вокруг — праздник. Смех. Песни. Дети с водяными пистолетами. Никто не понимал, что происходит.       — Минхо, — Джисон упал на колени рядом с ним, прижал его к себе. — Минхо, смотри на меня. Не закрывай глаза. Слышишь? Не смей!       — Джисон… — голос Минхо был слабым, хриплым. — Ты в порядке?       — Я? — Джисон почти засмеялся — истерично, страшно. — Ты спросил, в порядке ли я? Ты только что получил нож в живот, идиот!       — А ты… не получил, — Минхо улыбнулся — бледно, слабо, но улыбнулся. — Значит… не зря.       — Зачем?! Зачем ты это сделал?! Я не просил тебя! Не надо было!       — Надо было, — прошептал Минхо. Кровь текла всё быстрее. — Я должен был…       — Ты ничего не должен!       — Должен, — Минхо закрыл глаза на секунду. — За школу… за те слова… за плевок… Я должен был доказать, что я не тот, кем был. Что я могу… защитить. Не быть богом. Быть человеком.       Где-то завыла сирена. Скорая. Полиция. Кто-то из антхапанов вызвал.

***

      Джисон держал Минхо в руках, не обращая внимания на воду и кровь, заливающие его одежду. Праздник продолжался — кто-то плеснул водой прямо в них, подумав, что это часть веселья.       — Держись, — сказал Джисон, чувствуя, как его заливает паника. — Держись, Минхо. Ты сильный. Ты переживёшь.       — Джисон… — Минхо с трудом поднял руку, коснулся его щеки. Пальцы были холодными. — Я всегда винил себя… за школу. Думал, если назову тебя грязным педиком… это сделает меня нормальным. Но это не так. Я просто боялся себя. Боялся, что я… такой же. Что ты заставлял меня чувствовать то, что я не должен был чувствовать.       — Не надо сейчас, — голос Джисона дрожал. — Потом. Потом всё скажешь.       — Потом могу не успеть. — Минхо сглотнул, поморщился от боли. — Я ненавидел тебя, Джисон. Потому что ты был смелее меня. Ты принимал себя. А я нет. Я надел маску, сбежал в другую страну, влез в долги… думал, если достаточно пострадаю — искуплю. Но искупление — это не страдание. Это поступок.       — Ты поступил. Уже. Хватит.       — Я хотел, чтобы ты получил второй шанс, — Минхо сжал его пальцы. — Даже если сам его не заслужил. Но теперь… может, и я заслужил? Как думаешь?       — Ты заслужил, — сказал Джисон, чувствуя, как слёзы смешиваются с водой на лице. — Ты всегда заслуживал. Просто не знал этого.       Минхо улыбнулся — слабо, почти невидимо.       — Аникка, — прошептал он. — Всё меняется… даже боль. Даже ненависть. Даже любовь. Анатта… я не та кукла, которой был. Я могу измениться. Мы оба можем.       — Не уходи, — сказал Джисон. — Пожалуйста. Я не могу потерять тебя снова. Я только что нашёл.       — Ты не потеряешь, — ответил Минхо, закрывая глаза. — Просто… отпусти меня на секунду.       — Нет!       — Джисон, — голос Минхо стал почти неслышным. — Я не умру. Просто мне больно. Дай врачам сделать свою работу.       Приехала скорая. Люди в оранжевых жилетах оттеснили Джисона, уложили Минхо на носилки, подключили капельницу. Кровь всё ещё текла, но уже не так сильно — кто-то наложил жгут.       Джисон стоял, не понимая, что происходит вокруг.       Полиция арестовывала Вичая — тот был без сознания, но живой. Люди Пхра докладывали: склады горели, документация изъята, рейд начался. Всё шло по плану.       Но Джисону было всё равно.       Он смотрел на машину скорой помощи, которая увозила Минхо. Маленькая, белая, с мигалками, которые мелькали красным и синим.       — Поехали, — сказал Хёнджин, беря его за рукав. — Я договорился с такси. Поехали в больницу.       Джисон не ответил.       Праздник продолжался. Люди смеялись, обливали друг друга водой, мазали белой пастой, желали счастья. А он стоял мокрый, в чужой крови, и смотрел вслед машине.       «Если это и есть искупление, — подумал он, — то оно чертовски дорого стоит. Но я не отпущу тебя. Не сейчас. Никогда».       Поток воды сбил его с ног — какой-то парень в яркой рубашке с криком «Савади-пи-май!» вылил на него ведро. Джисон поднялся, отряхнулся.       — Поехали, — сказал он. — В больницу.       Хёнджин кивнул.       Они ушли с площади. Позади остались крики, смех, вода и кровь, смешанные на асфальте.       Бангкок праздновал Новый год.       А где-то впереди, в белой машине с мигалками, ехал Ли Минхо — и, может быть, впервые за двенадцать лет он чувствовал себя свободным.       Потому что он искупил.       Потому что он выбрал правду.       Потому что, даже если он умрёт — он умрёт не куклой. А человеком, который наконец-то перестал бояться себя.       Скорая скрылась за поворотом.       Джисон смотрел вслед и шептал:       — Держись, Минхо. Просто держись.