Силовая игра (Power play)

      Глава 15.       В одиннадцать часов вечера спортзал был пуст.       Маре это нравилось. Арена заперта, технический персонал разошелся, коридоры погружены во тьму, которую прорезали лишь аварийные ленты подсветки вдоль плинтусов. Лампы в зале работали в приглушенном режиме, заливая тренажеры теплым янтарным светом. Она была одна среди весов и тросовых тренажеров, вдыхая густой запах резины и слушая далекий гул холодильной установки, работающей в ночном цикле. Впервые за весь день она могла дышать.       Она переоделась в спортивную форму, которую хранила в кабинете. Леггинсы, облегающий компрессионный топ с длинным рукавом, кроссовки. Волосы распущены — хвост был отброшен вместе с притворством, будто она здесь ради чего-то иного, кроме изнеможения и неспособности усидеть на месте в пустом доме, когда поцелуй Лекс жег её губы четвертую ночь подряд.       Четыре ночи с того поцелуя. Четыре ночи без сна. Четыре ночи бесконечных повторов того, как Лекс наклонилась и прошептала: «Скажи мне остановиться», и того, как тело Мары предпочло тишину отказу, предпочло желание — безопасности, выбрав худший из возможных ответов — не дав никакого ответа вовсе.       Она сказала Лекс, что это ошибка. Она зачитала ту речь. Она выжала из Лекс все соки на тренировке и сохраняла профессиональную дистанцию еще два занятия и целый игровой день, когда в течение трех периодов за скамейкой она ловила каждое движение Лекс. Каждый её шаг, каждый взрывной рывок скорости, от которого хвост Лекс взлетал, а мышцы под джерси перекатывались так, что руки Мары вцеплялись в борт до белизны в костяшках.       Профессиональная дистанция держалась. На поверхности.       Внутри же она рассыпалась в прах.       Мара навесила блины на штангу и начала становую тягу. Вес был достаточно тяжелым, чтобы потребовать полной сосредоточенности, достаточно тяжелым, чтобы вытеснить из головы память о губах Лекс. Гриф врезался в ладони, мышцы задней поверхности бедра горели, а пресс напрягался с той привычной, отрезвляющей дисциплиной тела, работающего против гравитации. Она вдыхала носом, выдыхала ртом, считала повторения и чувствовала, как капли пота проступают вдоль линии роста волос. Зеркало на дальней стене отражало её силуэт, и она оценивала свою технику тем критическим взглядом, с которым подходила ко всему на свете: проверяла осанку, положение позвоночника, угол в бедрах. Хорошая техника. Контролируемое движение. По крайней мере, тело всё еще слушалось её, даже когда разум восстал.       Восемь повторений. Отдых. Еще восемь. Отдых. Ритм проникал в кости — механический, медитативный. В зале пахло резиной, холодным металлом и едва уловимым ароматом кедра от материалов нового здания. Она слышала лишь собственное дыхание и лязг штанги о стойки. Тишина была безбрежной. Мирной. Безопасной.       Речь об «ошибке» была верным решением. Она стояла в своем кабинете, произносила эти слова и верила в них, а каждый последующий день подкрепляла их изматывающими тренировками и графиком, забитым настолько плотно, что на мысли не оставалось места. Стратегия была безупречной. Проблемой было её тело, которое перестало подчиняться примерно на второй день и решило, что прокручивать в голове поцелуй в кабинете куда продуктивнее, чем спать. Проблема была в том, что спустя четыре ночи слово «ошибка» больше не казалось фактом. Оно казалось ложью, которую она повторяла себе как мантру, и убежденность стремительно иссякала.       Она заканчивала третий подход, когда дверь спортзала открылась.       Звук был негромким. Мягкий щелчок замка, шелест двери на петлях. Мара выпрямилась у штанги и обернулась. Воздух покинул её легкие.       В дверях стояла Лекс.       Она была в спортивном: черные джоггеры, низко сидящие на бедрах, укороченный топ, открывающий живот и татуировку, огибающую ребра слева; на ногах — шлепанцы на босу ногу. Темные волосы рассыпаны по плечам — густой, слегка волнистый беспорядок, означавший, что она приняла душ после тренировки и дала им высохнуть самим. Янтарный свет ламп подчеркивал татуировки на руках, очертания ключиц и плоский живот. В этом не было ничего нового. Мара видела всё это на сотнях тренировок.       Но четыре дня запертой на замок дистанции рухнули в то мгновение, когда Лекс переступила порог, и тело Мары отозвалось с такой неистовой силой, что стерло все рациональные аргументы, которые она выстраивала.       — Что ты здесь делаешь? — голос Мары прозвучал хрипло. Не сердито. Сокрушенно.       Лекс шагнула в зал. Дверь за ней закрылась.       — То же самое, что и ты. Не могу уснуть.       — Сейчас одиннадцать вечера. — Мара крепче сжала гриф штанги за спиной.       — У нас комендантский час? — Лекс пошла к ней. Медленно, каждым выверенным шагом, не сводя темных глаз с лица Мары с такой интенсивностью, что спортзал сразу стал крошечным. Она остановилась в двух метрах. Достаточно близко, чтобы видеть. Недостаточно близко, чтобы коснуться. Дистанция казалась просчитанной.       — Мара. — Голос Лекс был низким и серьезным, лишенным той дерзости, которую она носила как маску днем. — Нам нужно поговорить о том, что происходит между нами.       — Между нами ничего не происходит. — Ложь была горькой на вкус.       — Ты лжешь. Ты знаешь это. Я это знаю. Ты ответила мне в кабинете изо всех сил, а потом четыре дня наказывала меня за это, потому что до смерти напугана тем, что это значит.       — Я не напугана.       — Ты в ужасе. И я понимаю почему. Я знаю, что есть какая-то история, о которой ты мне не договорила. Что-то, что случилось раньше и заставило тебя возвести стены в два раза выше обычного. Я знаю, что субординация тебя пугает. Знаю, ты думаешь, что это разрушит твою карьеру, всё, ради чего ты работала, и всё, что построила команда. Но мне нужно, чтобы ты меня услышала. — Лекс сделала еще шаг. Полтора метра. Метр. Янтарный свет ложился на углы её лица, на темную тушь татуировок и решительную линию челюсти. Она выглядела как женщина, которая всё обдумала, выбрала слова и пришла сюда ночью потому, что не могла держаться в стороне — так же, как Мара не могла заставить себя перестать ждать её появления. — Для меня это не игра. И не охота за трофеем. Я не преследую тебя потому, что тебя трудно заполучить, или потому, что это азартно, или потому, что хочу доказать, что могу пробить твою оборону. Ты нужна мне из-за того, кто ты есть. Потому что ты блестящая, яростная и преданная своим игрокам и спорту больше, чем кто-либо из моих знакомых. Потому что ты рассказала мне, как тебе было страшно годы назад, когда ты боролась, чтобы заявить о себе... И мне хочется вернуться в то время, сесть рядом с тобой и сказать, что ты станешь великой.       У Мары перехватило горло. В глазах защипало. Штанга была забыта, тренировка брошена; она стояла в янтарном свете пустого зала в одиннадцать ночи и слушала, как женщина, которую она хотела до боли, говорит ей именно то, что ей нужно было услышать, именно теми словами, которых она ждала.       — Я хочу тебя так, как никого никогда не хотела, — сказала Лекс. Её голос стал тише, грубее, и его звук прошел по позвоночнику Мары, словно прикосновение руки. — Это не просто секс. Это больше. И ты это знаешь. Ты знала это еще в коридоре, а может, и раньше. Перестань бояться, Мара. Отпусти контроль хоть раз.       — Я не отпускаю контроль. — Спина Мары уперлась в стойку с весами. Слова были автоматическими, рефлексом, последней линией обороны стены, которая осыпалась с каждым шагом Лекс.       — Сегодня — отпустишь. — Лекс подошла совсем близко. Шаг. Еще полшага. Достаточно близко, чтобы Мара почувствовала её запах — мыло, теплая кожа и более глубокая нотка, принадлежащая только Лекс. Этот запах ударил по нервной системе как наркотик. Пульс колотил в висках. Руки дрожали. Каждая мышца в теле застыла в борьбе между импульсом бежать и желанием остаться.       — Я не... — Голос Мары сорвался. Трещина прошла прямо по середине слова, обнажая всё, что было скрыто под ним. Она заметно дрожала. Её кулаки были сжаты, грудь ходила ходуном от частого, прерывистого дыхания, а тело кричало о том, чтобы сократить эти последние сантиметры, потянуться и коснуться женщины, стоящей перед ней с этими темными, горящими глазами и непоколебимой уверенностью.       Лекс остановилась в считанных сантиметрах. Она была чуть выше и пользовалась этим преимуществом, глядя на Мару с выражением, в котором поровну смешались нежность и жажда. Она медленно подняла руку, давая Маре любой шанс отстраниться, и убрала прядь волос с её лица. Прикосновение было невесомым. Касание кончиков пальцев к виску Мары прошило всё её тело током — ослепляющим и непреодолимым.       — Скажи мне остановиться.       В зале было тихо, в здании — еще тише; весь мир сузился до этих нескольких сантиметров и ощущения пальцев Лекс на коже. Последний рациональный аргумент в её груди сдался. Четыре дня убежденности растворились — не под напором Лекс, а под собственной изнуряющей тяжестью.       Мара сама преодолела это последнее расстояние, подняв руку, чтобы обхватить запястье Лекс и прижаться лицом к её ладони.       Лекс прерывисто выдохнула. Её рука пришла в движение. Медленно, невыносимо медленно, она провела ладонью по щеке Мары, по челюсти, вниз по шее. Её пальцы были теплыми и уверенными, и везде, где они касались, оставался след жара, уходящий в самую глубину. Большой палец Лекс коснулся ямки на шее Мары и задержался там, мягко придавливая бьющийся пульс.       — Ты дрожишь, — пробормотала Лекс. Её губы были у самого уха Мары. Её дыхание обжигало кожу.       — Я знаю.       — Ты хочешь, чтобы я остановилась? — Лекс отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.       — Нет. — Слово прозвучало надломленно и честно, и это было самое пугающее, что Мара когда-либо произносила вслух.       Руки Лекс легли Маре на талию. Устроились там. Она медленно притянула Мару к себе, пока их тела не соприкоснулись, и Мара не почувствовала жар живота Лекс через два тонких слоя ткани. Губы Лекс нашли кожу на шее Мары, чуть ниже уха, и запечатлели там поцелуй. Сначала мягко. Затем её зубы слегка прихватили кожу, и Мара издала звук, поднявшийся из чего-то первобытного и непроизвольного — сдавленный всхлип, который она не смогла бы подавить, даже если бы от этого зависела её жизнь.       — Ты такая красивая, — прошептала Лекс ей в шею. Её ладони заскользили вверх по бокам Мары, по компрессионной ткани, большие пальцы очерчивали изгиб ребер. — Каждый день я смотрю на тебя за этим бортом — такую собранную, такую сдержанную... И всё, о чем я могу думать, это как ты будешь выглядеть, когда сорвешься.       Мара подняла руки и вцепилась в плечи Лекс. Не отталкивая. Удерживаясь. Её пальцы вонзились в мышцы — твердые, теплые и настоящие. Ощущение реальности тела Лекс давало ей опору, в которой она отчаянно нуждалась, потому что всё остальное в ней распадалось на части.       Ладони Лекс скользнули под край топа Мары. Контакт кожи с кожей был обжигающим. Пресс Мары дрогнул под жаром её ладоней, дыхание стало резким и рваным, пока руки Лекс медленно и намеренно поднимались выше, задирая ткань. Лекс снова нашла её шею поцелуями, легкими укусами; её язык очертил линию сухожилия, и Мара откинула голову назад, позволяя этим рукам и губам изучать свое тело с властью, которая стирала в пыль каждую стену, когда-либо ею возведенную.       — Я мечтала коснуться тебя с первого дня, как вошла в твою раздевалку, — выдохнула Лекс ей в кожу. Её руки добрались до белья, большие пальцы коснулись косточек бюстгальтера — едва-едва, дразня. — Каждую тренировку. Каждое занятие. Каждый раз, когда ты стояла у борта и смотрела на меня этими голубыми глазами.       Мара была уверена, что сейчас окончательно рассыплется. Её тело вибрировало на частоте, которой она не знала, каждое нервное окончание ожило и кричало, а Лекс еще даже не коснулась её там, где тело Мары умоляло о ласке.       Губы Лекс нашли её губы. Этот поцелуй отличался от того, что был в кабинете. Глубже. Медленнее. Лекс целовала её с такой основательностью, что не оставляла места сомнениям в том, что происходит и к чему всё идет. Её язык скользнул по языку Мары, и та застонала ей в рот; её руки соскользнули с плеч Лекс и зарылись в её густые темные волосы, притягивая ближе, глубже. Последние остатки профессионального самообладания Мары вспыхнули и обратились в пепел.       Лекс потянула её назад. Мара почувствовала лопатками прохладу стены спортзала, а грудью — жар тела Лекс; от этого контраста у неё перехватило дыхание. Лекс прижала её, втиснувшись бедром между ног Мары, и это давление было ошеломляющим. Бедра Мары непроизвольно качнулись навстречу, и Лекс издала низкий одобрительный звук ей в губы, вызвавший волну жара внизу живота.       — Скажи мне, чего ты хочешь, — пробормотала Лекс в уголок её рта.       — Я хочу... — Мара не смогла закончить фразу. Её мозг перестал вырабатывать слова. Не осталось ничего, кроме ощущений, нужды и сокрушительной реальности тела Лекс против её собственного — её рук на коже, её губ, теплых, настойчивых и идеальных.       Рука Лекс скользнула по животу Мары. Медленно. Пальцы очертили пояс леггинсов, слегка зацепив резинку, выжидая.       — Скажи мне.       — Коснись меня. — Слова были едва слышным шепотом. — Пожалуйста.       Рука Лекс скользнула под пояс. Под хлопок белья. Её пальцы нашли складки плоти Мары, и всё тело той содрогнулось от шока наслаждения настолько интенсивного, что перед глазами всё поплыло. Она была мокрой. Она была такой с того момента, как Лекс вошла в зал, а может, и дольше — со дня того поцелуя четыре дня назад. Первое касание пальцев Лекс было похоже на замыкание цепи, на ток, наконец нашедший свой путь.       Пальцы Лекс двигались медленно. Изучая. Запоминая. Очерчивая контуры её возбуждения с неспешностью, которая была одновременно и щедрым даром, и пыткой. Она обвела клитор большим пальцем и прижала два других ко входу — не входя внутрь, просто удерживая, чувствуя. Бедра Мары качнулись вперед в отчаянном, инстинктивном порыве.       — Тише, — прошептала Лекс. Её губы были у уха Мары, дыхание — горячим и рваным. — Я слишком долго этого ждала, чтобы спешить.       — Я не могу. Я сейчас... — Мара ахнула, когда большой палец Лекс нажал сильнее, закружил быстрее, а пальцы скользнули внутрь — два, уверенно и твердо. Ощущение этой наполненности было таким острым, что у Мары подкосились ноги. Лекс подхватила её свободной рукой за талию, удерживая у стены, служа опорой, и её пальцы начали двигаться. Глубокие, размеренные толчки обрели ритм, которому тело Мары подчинилось без единой мысли. Её бедра двигались в такт руке Лекс, ловя это давление, преследуя нарастающую волну наслаждения, которая собиралась внизу живота и расходилась кругами.       — Вот так, — пробормотала Лекс. Её голос, низкий и хриплый, был самым эротичным звуком, который Мара когда-либо слышала. — Отпусти себя. Я держу тебя.       Руки Мары запутались в волосах Лекс. Лицо уткнулось в её шею. Она чувствовала запах её кожи, теплой и чистой, и чувствовала, как пульс Лекс бьется о её щеку — часто и сильно, доказательство того, что Лекс задета не меньше. Осознание того, что Лекс хочет этого так же сильно, что она тоже дрожит, что её дыхание такое же рваное, подтолкнуло Мару к самому краю. Пальцы Лекс двигались быстрее. Глубже.       Большой палец нашел идеальную точку давления и замер на ней, и волна захлестнула Мару с яростью, разорвавшей тело подобно взрыву. Она была близко. Совсем рядом. Каждая мышца напряглась, каждый нерв вспыхнул, тело свивалось к точке перелома с отчаянной, одержимой настойчивостью.       Губы Лекс коснулись её уха:       — Кончай для меня, хорошая девочка.       Эти слова раскололи её надвое. Оргазм накрыл её с силой, которой она никогда не знала — конвульсия всего тела, начавшаяся от пальцев Лекс и разошедшаяся через таз, живот, грудь и конечности. Она содрогалась в руках Лекс, широко открыв рот в безмолвном крике, сжимая кулаки в её волосах; перед глазами всё побелело. Это длилось и длилось, волна за волной; пальцы Лекс всё еще двигались внутри неё, вытягивая каждую крупицу дрожи, каждый отголосок, удерживая её у стены, пока её сущность распадалась так, как она и не считала возможным.       Когда все, наконец, утихло, Мару била дрожь. Ноги не держали. Лицо было мокрым, и она сама не заметила, когда начала плакать. Она бессильно привалилась к стене; рука Лекс всё еще обнимала её за талию, а ладонь оставалась между ног — теперь уже ласковая, едва шевелящаяся. Лекс прижалась своим лбом к её лбу, и они дышали одним воздухом — горячим, рваным, сокровенным.       — Эй. — Голос Лекс был нежным. Она подняла свободную руку и большим пальцем стерла слезы со щеки Мары. — Ты как? В порядке?       Мара открыла глаза. Лицо Лекс было в паре сантиметров — раскрасневшееся, прекрасное, с выражением такой безмерной нежности, что оно вскрыло тот запечатанный тайник в груди Мары, который она оберегала дольше, чем могла вспомнить.       — Я не знаю, как я, — прошептала Мара.       Лекс поцеловала её. Мягко. Это не был тот голодный, всепоглощающий поцелуй, что прежде. Это было нежное касание губ, которое говорило: «Я здесь. Я никуда не уйду. Ты в безопасности».       Они стояли, прижавшись к стене в залитом янтарным светом зале, обнимая друг друга и дыша в унисон, пока арена вокруг них жила своей тихой механической жизнью, а весь остальной мир перестал существовать. Мара закрыла глаза, уткнулась лицом в плечо Лекс, почувствовала мерный стук чужого сердца под своей грудью и подумала с ясностью, пробившей последнюю оборону:       «Я попала в очень большие неприятности».