Силовая игра (Power play)

      Глава 17.       Тепло. Тяжесть. Мара выплывала из сна слоями: каждый медленно отслаивался, обнажая новое ощущение. Чистая кожа и гостиничный хлопок. А под ними — тепло, которое её тело узнало раньше, чем проснулся разум. Лекс.       Мара открыла глаза. В номере царил полумрак, тяжелые шторы превращали утренний свет в мягкую золотистую дымку. Прикроватные часы показывали 6:47 утра. Простыни сбились в ком, Мара лежала на боку совершенно обнаженная, а рядом с ней, столь же нагая, спала Лекс Лэндри.       У Мары перехватило дыхание.       Лекс лежала на животе, одна рука под подушкой, другая вытянута по матрасу к Маре. Тёмные волосы рассыпались по белой наволочке густыми беспорядочными волнами. Лицо повернуто к Маре — во сне оно было расслабленным так, как никогда наяву. Исчезла резкость. Пропали дерзость, вызов и намеренная провокация. Спящая Лекс выглядела совсем молодой. Не то чтобы уязвимой — Лекс была слишком крепко сбита для уязвимости, слишком плотно соткана из мышц, татуировок и физических свидетельств жизни, проведенной в борьбе. Но она была мягче. Губы слегка приоткрыты. Ресницы темными тенями ложатся на щеки. Татуировки на руках и плечах в утреннем свете смотрелись иначе: тушь казалась теплой, а не контрастной, и затейливые узоры плавно следовали за изгибами тела.       Мара смотрела не отрываясь. Она не могла иначе. Она изучала широкий разворот плеч Лекс, рельефные мышцы спины, сужающиеся к талии, ямочки над бедрами там, где простыня сползла, обнажив верхний изгиб ягодиц. Она смотрела на руку, вытянутую на матрасе: сильные пальцы, коротко остриженные ногти и крошечный шрам на костяшке указательного пальца, который Мара заметила еще несколько недель назад, но так и не решилась спросить. Она смотрела и чувствовала голод — не только сексуальный, хотя и его тоже, с неистовой силой. Это был голод познания: ей хотелось знать эту женщину до конца. Каждый шрам. Каждую татуировку. Видеть её каждое утро, слышать каждый звук во сне и ловить каждое мимолетное выражение лица.       Что я творю?       Вопрос поднялся из дисциплинированной, профессиональной части мозга, которая заправляла всем последние двадцать лет. Та её часть, что следила за расписанием, управляла составами и выстраивала границы с жесткостью военной операции, сейчас стояла в углу комнаты, скрестив руки на груди, и требовала объяснений.       У неё не было ответов. Или, точнее, был один, который её «дисциплинированное я» никогда бы не приняло: она была счастлива. Искренне, пугающе, до мозга костей счастлива так, как не была уже очень давно — она даже забыла, что у этого чувства есть имя. И источником этого счастья была спящая рядом женщина с татуировкой розы ветров на лопатке, шрамом на костяшке и привкусом Мары на губах.       Она понимала, что делает. Она лежала голая в бостонском отеле рядом со своим двадцативосьмилетним игроком после ночи, когда этот игрок трижды довел её до оргазма губами, а потом баюкал, пока она плакала, и шептал в волосы: «Я никуда не уйду», пока она не уснула. Она делала именно то, в чем клялась никогда больше не участвовать. Ей было до смерти страшно, и при этом она не могла заставить себя пожалеть ни об одной секунде.       Лекс открыла глаза. Темно-карие, теплые, они тут же сфокусировались на лице Мары. По её губам расплылась медленная улыбка — открытая, искренняя и обезоруживающая.       — Привет.       — Привет. — Голос Мары был хриплым после вчерашнего. От слез. От звуков, которые Лекс вытянула из неё, звуков, которые она издавала, прижимаясь к губам Лекс, в подушку и в плечо любовницы, когда дрожь унялась и на смену ей пришла тихая нежность. Мара откашлялась. — Ты всё еще здесь.       — Я же обещала. — Улыбка Лекс стала шире. Она перевернулась на бок лицом к Маре, простыня сползла до талии. С соседней кровати донеслось ритмичное постукивание — хвост Голди застучал по матрасу, золотистая голова приподнялась на звук голосов, но собака предпочла остаться наблюдателем. Голди считывала их настроения с первого дня появления Лекс в офисе.       Тело Лекс в утреннем свете было как на ладони: широкая грудь, небольшие груди, точеный пресс и полоска темных волос, уходящая ниже пупка. Она выглядела расслабленной, уверенной и мучительно притягательной. Тело Мары, уже проснувшееся и полное желания, отозвалось с такой мгновенной силой, что лицо её обдал жар.       — Как спалось? — большой палец Лекс очертил медленный круг на бедренной кости Мары.       — Лучше, чем за все последние недели.       — Хорошо.       Лекс придвинулась ближе. Её рука нашла бедро Мары под одеялом, теплая ладонь прижалась к голой коже, притягивая её к себе. Тела соприкоснулись, кожа к коже, жар живота Лекс передался Маре. Лекс поцеловала её — долго, со вкусом, с тем самым утренним привкусом, без всякой спешки. И Мара растворилась в этом поцелуе с беспомощностью, с которой больше не было сил бороться.       Бедро Лекс протиснулось между ног Мары, и контакт отозвался электрическим разрядом. Бедра Мары сами собой качнулись, ища давления, и Лекс издала низкий, довольный звук ей в губы.       — Тебе понравилось вчера? — пробормотала Лекс между поцелуями.       — Ты сама знаешь.       — Скажи мне, чего ты хочешь этим утром.       Лицо Мары вспыхнуло. Прямота вопроса, будничная властность в голосе, уверенность в том, что Мара ответит... Еще полтора месяца назад она бы уклонилась от ответа, закрылась, спряталась за профессиональной стеной. Теперь же стена превратилась в руины, и Лекс сидела посреди этих обломков, спрашивая о её сексуальных желаниях. И ответ был настолько ясным и отчаянным, что сорвался с губ прежде, чем Мара успела его обдумать.       — Твои пальцы. Я хочу твои пальцы внутри. Мне нужно, чтобы ты меня трахнула.       Слова прозвучали грубо, обнаженно, и Маре стало не по себе от собственной откровенности. Две недели назад она не смогла бы произнести такое ни одному человеку в мире. Неделю назад — даже подумать об этом боялась. Но Лекс изменила её, открыла словарь желаний, на котором Мара только училась говорить. И выражение лица Лекс — потемневшие глаза, резкий вдох — стоило каждой капли уязвимости, которой эти слова ей обошлись.       Взгляд Лекс стал тяжелым. Она поцеловала Мару сильнее, глубже, её язык скользнул по языку Мары с настойчивостью, заставившей ту ахнуть. Затем Лекс сменила позу, нависнув сверху и придавливая Мару к матрасу своим весом. Руки Мары нашли плечи Лекс и сжались, чувствуя, как под ладонями перекатываются плотные мышцы — сжатая мощь тела, рожденного для силы. Лекс устроилась между её бедер, прижалась тазом, и это давление на ожидающую плоть Мары было упоительным.       Правая рука Лекс скользнула вниз. По груди, по животу, между ног. Пальцы нашли Мару — влажную и готовую, и Лекс глухо застонала ей в шею.       — Ты вся промокла.       — Я двадцать минут лежала и смотрела на тебя. Чего ты ожидала?       Лекс низко и тепло рассмеялась ей в кожу, а затем её пальцы скользнули внутрь, и смех превратился в рычание. Два пальца, затем три — они наполнили Мару так, что она выгнулась над кроватью. Лекс начала двигаться, её бедра качались в ритм руке, вес её тела вжимал Мару глубже в матрас. Это сочетание — быть наполненной, прижатой, окруженной теплом, силой и запахом Лекс — было ошеломляющим.       — Отпусти контроль, — прошептала Лекс. Её губы были у уха Мары, дыхание — горячим и рваным. — Не думай. Не управляй этим. Просто дай телу делать то, что оно хочет.       Этот приказ был одновременно пугающим и освобождающим. Вся жизнь Мары была построена на размышлениях, на контроле, на управлении телом и разумом ради выполнения плана. «Отпустить» было противоположностью всему, чем она являлась. Но тяжесть Лекс сверху давала ей опору, а пальцы внутри попадали в то самое место, где мысли становились невозможны. Разрешение просто чувствовать, отдаться ощущениям, не анализируя и не контролируя их, стало даром, о необходимости которого она и не подозревала.       Мара попыталась. Она позволила ощущению нарастать, позволила волнам собираться, не сопротивляясь им, позволила бедрам двигаться в ритме Лекс, а не наперекор ему. В этот раз всё было иначе. Пальцы Лекс входили в неё сильно и настойчиво, задевая точку G так, что Мара раздвигала ноги всё шире, отчаянно желая, чтобы та взяла её еще жестче. Оргазм поднимался откуда-то из неизведанных глубин, из того места внутри, которого пальцы Лекс достигали каждым глубоким, размеренным толчком. Давление росло, росло, росло; оно казалось огромным, как волна, зародившаяся далеко в океане и теперь несущаяся к берегу с неудержимой мощью.       — Лекс. Это... О боже... Я сейчас... — Она не смогла закончить. Ощущение было слишком масштабным для слов.       — Я знаю. Пусть это случится. Я хочу это чувствовать. Кончай для меня, малышка.       Волна накрыла её. Тело Мары содрогнулось с такой силой, что из горла вырвался крик, в глазах всё побелело, и она почувствовала разрядку, отличную от прежних — горячий поток влаги, промочивший руку Лекс и простыни под ними. Её колотило, мышцы сжимались и разжимались в мощных спазмах, а Лекс держала её, не прекращая движений пальцами, вытягивая каждый отголосок наслаждения и шепча слова поддержки ей в ухо.       Когда всё стихло, Мару била крупная дрожь. Всё тело гудело, каждое нервное окончание было оголено, простыни под ней промокли. Она смотрела в потолок широко открытыми, потрясенными глазами.       — Я что, только что?..       — Да. — Голос Лекс был густым от возбуждения, нежности и благоговения. Она прижалась губами к виску Мары. — Ты невероятная.       Мара закрыла лицо руками. Она смеялась, дрожала, в глазах щипало. Она чувствовала себя сорвавшейся с якоря, оказавшейся далеко за пределами всего, что знала раньше. Всю взрослую жизнь она контролировала свое тело, тренировала его, дисциплинировала, требовала точности и послушания. И вот теперь это тело отозвалось так, как она и представить не могла — оно взорвалось силой первобытной, неуправляемой и совершенно неподвластной никакой дисциплине или выдержке.       Сорок восемь лет. Ей сорок восемь, и она открывает в собственном теле грани, о существовании которых не подозревала. А показывает ей это двадцативосьмилетняя женщина, которая сейчас довольно улыбается ей в шею с уверенностью человека, который с самого начала знал, на что способна Мара Эллисон.       — Я даже не знала, что я так могу, — прошептала Мара.       — А я догадывалась. — Лекс поцеловала её в челюсть. — Ты всё держишь в такой узде... Когда ты, наконец, отпускаешь тормоза, отдача всегда пропорциональна.       Лекс шевельнулась рядом, и Мара почувствовала напряжение в её теле — ту сдержанность, которая говорила о том, что Лекс возбуждена до боли. Она раз за разом отдавала, ничего не беря взамен, и эта щедрость, это терпение отозвались в груди Мары нежностью, которая её пугала.       — Я хочу доставить тебе удовольствие, Лекс. Просто... — Голос Мары затих. Пульс подскочил. Желание и тревога сплелись в груди. Прошло слишком много времени. Годы отказов прежде, чем дело заходило так далеко. Любые воспоминания были туманными и зыбкими. Она вдруг испугалась, что окажется неумелой, что разочарует эту женщину, которая только что подарила ей немыслимые чувства. — Я не делала этого очень давно. Не уверена, что помню как.       — Перестань. — Рука Лекс легла на её подбородок, заставляя поднять лицо. Темные глаза смотрели тепло, уверенно и без тени осуждения. — Перестань анализировать. Тебе не нужно быть идеальной. Тебе не нужно «выступать». Просто открой рот, а я сделаю всё остальное.       Простота этих слов рассекла тревогу Мары, как клинок. Не потому, что это обесценивало акт, а потому, что снимало страх неудачи, давление необходимости быть опытной или искусной. Лекс заменила всё это одной элементарной истиной: присутствием. Будь здесь. Откройся мне. Дай мне почувствовать себя хорошо рядом с тобой.       Мара кивнула. Сердце колотилось, но страх отступал, уступая место любопытству, желанию и яростной, неожиданной потребности заставить эту женщину почувствовать то же, что чувствовала сама Мара этой ночью и этим утром. Отдать долг. Быть чем-то большим, чем просто принимающей стороной.       Лекс приподнялась, её тело скользнуло над Марой, и она устроилась над её лицом, упершись коленями по обе стороны её головы. Она медленно опустилась, и Мара посмотрела на неё снизу вверх: на сильные бедра, плоский живот, темные волосы внизу и татуировку, изгибающуюся вдоль бедра. Во рту пересохло, страх окончательно испарился, и включились инстинкты.       Она открыла рот и впервые попробовала Лекс на вкус — вкус был теплым и дурманящим. Лекс над ней зашипела, упершись руками в изголовье, и начала двигаться. Она качала бедрами в медленном, намеренном ритме, прижимаясь к губам Мары с настойчивостью, в которой чувствовалась и жажда, и контроль.— Вот так, — выдохнула Лекс. Её голос был сорванным, вся защита пала, и звук того, как Лекс теряет контроль, стал самым эротичным, что Мара когда-либо слышала. — У тебя идеальный рот. Не останавливайся.       Мара не останавливалась. Она позволила языку следовать за движениями Лекс, позволила ей задавать темп, доверяясь собственному чутью. Она то прижимала язык плашмя, то очерчивала круги, то снова надавливала, и каждое её движение вызывало у Лекс новый звук — вздох, стон или резкий вдох, — говоривший Маре, что она всё делает правильно.       — Твою мать... — Бедра Лекс задвигались быстрее. Её бедра дрожали у самых ушей Мары, пальцы вцепились в изголовье так, что побелели костяшки. — Мара. Я сейчас... Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся.       Мара не остановилась. Она обхватила бедра Лекс, удерживая их, и продолжала ласку, чувствуя, как тело над ней натягивается, словно тетива лука.       Лекс кончила мощно. Всё её тело свело судорогой, спина выгнулась, из горла вырвался резкий, надломленный звук. Она прижалась к губам Мары, и та почувствовала её разрядку — теплую и солоновато-сладкую. Мара продолжала нежные движения, пока отголоски не утихли, медленно помогая Лекс вернуться в реальность.       Лекс повалилась рядом на кровать, совершенно обессиленная, тяжело дыша. Её темные волосы разметались по подушке, тело всё еще подергивалось. Они лежали в путанице промокших простыней, обе разгоряченные, дрожащие, опустошенные. Голди, проспавшая всё это время на соседней кровати, подняла голову, зевнула и снова устроилась поудобнее с безмятежным безразличием существа, не обремененного человеческими сложностями. Утренний свет сменился с золотистого на ослепительно-белый, солнце поднялось выше за шторами, и комната была насквозь пропитана сексом, потом и теплым чистым запахом кожи Лекс.       Рука Лекс обхватила Мару за талию и притянула к себе. Мара повернулась к ней, прижалась лицом к груди, чувствуя, как под щекой постепенно замедляется бешеный стук сердца. Лекс нашла её волосы и начала гладить их — медленно, нежно. Этот жест окончательно развязал последний узел в груди Мары — тот самый, который она столько лет удерживала усилием воли.       Эта тяжесть привязывала её к настоящему, а мерный стук сердца Лекс был самым утешительным звуком за последние двадцать лет. А может, и за всю жизнь. Всю взрослую жизнь она была сильной, надежной — тем человеком, который держит всех остальных и никогда не просит, чтобы подержали её. И вот появилась Лекс: достаточно сильная, чтобы вести игру на льду, достаточно сильная, чтобы вести в постели, и — что самое поразительное — достаточно сильная, чтобы просто обнимать Мару Эллисон, не требуя от неё быть кем-то иным, кроме той, кем она является на самом деле.       — Эй, — позвала Лекс. Её пальцы лениво выводили узоры на лопатке Мары.       — М-м?       — Мне понравилось, когда ты сказала, что хочешь мои пальцы внутри. Когда ты попросила трахнуть тебя этим своим «спальным» голосом.       — У меня нет «спального» голоса.       — Еще как есть. Это твой тренерский голос, только тише и медленнее. Он творит со мной такое, за что в любом другом виде спорта тебе бы впаяли технический фол.       — В хоккее нет технических фолов.       — Вот, видишь! Ты только что поправила меня по правилам хоккея, лежа при этом голой. Это самый «маро-эллисоновский» поступок в истории.       Мара прикусила губу изнутри, чтобы не рассмеяться. Не вышло. Смех вырвался и глухо отозвался в груди Лекс — теплый и совершенно недостойный сурового тренера. Рука Лекс довольно сжалась на её талии.       — У нас сегодня игра, — пробормотала Мара.       Грудь Лекс дрогнула от тихого смеха.       — У нас сегодня игра.       — Наверное, мне пора вставать. — Мара даже не пошевелилась. Её ладонь лежала на грудине Лекс.       — Наверное.       Ни одна не сдвинулась с места. Лекс крепче обняла её, и Мара, закрыв глаза, слушала биение сердца под ухом и приглушенные звуки просыпающегося Бостона за окном. Она позволила себе это. Еще на несколько минут. Это тепло. Эту тяжесть. Мягкий утренний свет, красящий комнату в золото. Запах секса, простыней и кожи Лекс, который уже становился для неё самым привычным ароматом в мире. Потрясающее, пугающее чувство того, что она именно там, где должна быть.       Она не знала, что будет дальше. Она не представляла, как вести тайный роман с собственным игроком в разгар борьбы за плей-офф и как примирить женщину в этой постели с тренером, стоящим за бортом. Она ничего этого не знала.       Но она знала, что не хочет, чтобы это чувство заканчивалось. И сейчас, в это золотое бостонское утро, под мерный стук сердца Лекс, этого было достаточно.