Подарок на семь дней

Новое утро будит Антона тихим сопением и духотой. Он терпеть не может спёртый воздух, и, выпростав затёкшую руку из-под лежащего на ней тела, сползает с постели, пытаясь найти механизм, позволяющий открыть жалюзи и окна. - Справа на стене, - слышит сонный голос. Арсений, ворочаясь в коконе, пытается освободиться. Они, что, так и проспали всю ночь в одной позе? Не отрывая от копошащегося в постели Попова взгляда, рукой нащупывает панель и, наугад пикая кнопками, открывает сначала рольставни, а потом и створки рам. Спальню заливает солнечными лучами и пробравшимся сквозь стекло свежим воздухом, и Арсений недовольно щурится и блаженно вдыхает запах одновременно: - Боже, - тянет, подобравшись, - оставь так, умоляю, - откидывается на подушки, и Антону кажется, что картины ренессанса писались когда-то именно так – в оранжево-утреннем, с задранной до груди футболкой, с тёмным соском, выглядывающим из-под её края, и распластанными поверх головы руками. - Принести воды? – хрипло спрашивает – прихватить с собой вчера не догадались, и это сейчас повод вежливо и беспалевно самоустраниться. Арсений не отвечает, замерев в той же позе и скользя по всему нему рассеянным со сна взглядом. Антон предпочитает быстро выйти из комнаты уже безо всякого повода. Ему бы срочно в душ – сначала снять чёртово напряжение (Арсений это специально, со своей этой позой, Антон уверен) – а потом хорошенько постоять под прохладными, отрезвляющими разум струями и поразмыслить над кризисом собственной парадигмы, раз теперь он спит с мужчинами по их первому требованию. Ладно, пусть и без сексуальной составляющей, но с сильнейшим впечатлением от собственных реакций на чужое тело. Чужое мужское тело. Только вот нет на это времени. Чужое мужское тело требует пить, и кто Антон такой, чтобы ему отказывать. - Как он? – Тамара на кухне словно ждала – встаёт со стула и подходит к нему, сминая в руках полотенце. – Много пил? - Вы про что? - Антон стоит на пороге и стесняется при ней лезть в холодильник. - Можно, я возьму минералку? Тамара быстро пересекает пространство и одним движением выхватывает с открытой дверцы холодильника боржоми, громко захлопывая за собой: - В данный момент твоя скрытность не делает тебе чести, неужели ты думаешь, что я могу быть не в курсе его дел? – крышка бутылки с хлопком отскакивает, жидкость с шипением льётся в высокий стакан. – Он был слишком весёлым или отстранённым? Творил что-нибудь? - Мы немного поговорили, я сделал ему массаж ног и мы легли спать, - Антон успевает удержать яростно всученный ему стакан, - ну, в смысле, я его уложил и лёг рядом караулить, чтобы не умер… Тамара замирает, поднося руку к лицу: - Что, пугал безвременной кончиной? – и, не дожидаясь кивка Антона, начинает улыбаться в ладонь. – Значит, всё в порядке. Иди, неси страждущему его амброзию! Антон разворачивается и плетётся по коридору, как слышит в спину: - Эй, заново родившийся, жду тебя на завтрак через пять минут. Арсений уже распластался животом на одеяле и слишком безмятежно спит, являя взору Антона усыпанную под всё так же задранной футболкой родинками спину, тонкую талию и явно не обделённые вниманием и тренажёрами бёдра, пусть и скрытые под тонким хлопком домашних брюк. Изящные щиколотки путаются в складках одеяла так же, как Антон в своих мыслях, гадая, как себя правильно повести. Наконец, доходит, что нужно просто поставить стакан на тумбу возле кровати и тихо откланяться, но зачем-то задерживается, разглядывая веер длинных ресниц и приплюснутый кончик носа, торчащий из подушки. А бояться-то в его контракте стоило другого... Слышит вздох и резко распрямляется, почти бегом пересекает метры до двери и несётся в ванную чистить зубы, стараясь думать только о завтраке Тамары. *** - Я бы никогда не смогла перешагнуть этот порог. Ну, двери самолёта, - Тамара дует на ладонь Антона и закручивает крышку бутылька с зелёнкой. – Не представляю, как ты это сделал, пусть даже с Арсом, - забывшись, нарезает уже пятый кусок ветчины при том, что составлять Антону компанию в поглощении завтрака вроде как не собирается. Антон мягко останавливает её, положив руку на нож. - Можно накрутить себя до обморока, если знать и готовиться, но слишком быстро всё случилось, - принимается вновь за овсянку со свежей клубникой и запивая чаем с блашникой, явно не в Москве выращенной. – Спасибо, Том! – довольно осматривает ладони. – Такого повышенного внимания они никогда не видели. - А как он вёл себя при спуске, ну, когда понял, что нужна его помощь? – домоправительница завороженно смотрит, всё-таки сама поедая нарезанное и вряд ли осознанно. Антон начинает волноваться, вспоминая, как всю ночь вообще-то пытался обнулить в своей памяти всё произошедшее вчера в воздухе, но осознаёт в то же время, что так или иначе вернуться к их спуску придётся ещё не раз, и лучше, если он начнёт свыкаться с этой мыслью на уютной кухне под вкусную еду с самого начала. - Очень решительно, - пытается восстановить в памяти свои ощущения от действий Арсения тогда, - и очень храбро. Хотя, нет, неправильно, - поправляется тут же. - Храбрость – это ведь быть отважным, несмотря на свой собственный страх, а Арсений взял ношу потяжелее - взвалил на себя страхи всех нас и принял ответственность за любые, даже самые тяжёлые последствия. Это уже смелость, получается, самая настоящая, в которую ни один адекватный человек теперь и не верит! – незаметно для себя начинает разоняться, и в следующие полчаса вываливает на Тамару все подробности, включая собственные эмоции и чувства, о которых та, в общим-то, не просила. Но горшочек не остановить – Антон нашёл своё лекарство, ему, оказывается, нужно-то было выплеснуть сжирающее его изнутри на кого-то, кто не пострадал, без боязни добить, и он, не делая даже малейших пауз, говорит и говорит до тех пор, пока домоправительница, не найдя больше на тарелке ветчины, начинает мять в руках фланелевую салфетку… – Мне кажется, если бы что-то пошло не так, он бы предпочёл сняться со строп сам, отдав шансы на спасение любому из нас, - переводит дух, жадно поднося ко рту стакан с чаем. Тамара молчит, уставившись в пол. - У вас с ним связь? – тихо спрашивает. Антон задумывается на секунду: - Не знаю, но мне кажется в определённые моменты я его чувствую, как себя, вот один в один… Его руку, не занятую кружкой, берут в тёплые ладони и проникновенно смотрят в глаза: - Мальчик, я спросила, спите ли вы уже вместе. Антон чувствует, как в лицо бросается жар. - В том смысле, что вы закладываете, нет, - часто моргает, вспоминая о ночёвке в чужой комнате. - Я про массаж, и что пришлось остаться с ним до утра - честно!.. Тамара хмыкает: - Да верю я тебе, верю, не красней! – хлопает его по плечу и резко поднимается с места. – Спасибо, что поделился. Мне просто нужно было понять степень объективности твоих суждений, - убирает посуду в раковину и включает воду. – Предваряя твой вопрос, почему я так о нём пекусь, рассказываю: он с самого начала стал для меня таким же ребёнком-индиго, как моя дочь. Она младше намного, но такая же непостижимая и непонятая, и я просто пытаюсь восполнить собственные пробелы в знаниях о таких, как она, находясь рядом с ним. - А где она? – не понимает Антон. – Не с вами рядом? - Уехала со своим отцом в Швецию после нашего с ним развода. Пока не насовсем, как сказала, просто приглядеться, и я всё тешу себя мыслью, что там ей надоест, и пытаюсь понять, что же ей надо от этой жизни, чтобы успокоиться. Антон молчит, подбирая слова, и, так и не найдя полностью нужных, решается на давшиеся: - Знаете, если ваша дочь хоть чуть похожа на Арсения, то она никакая не индиго. Они оба вполне земные, просто… немного неформатные. Умнее, прозорливее, тоньше, но им нужны все те же вещи, что и всем – любовь, забота, внимание - только помноженные на два, а то и вовсе возведённые в степень. Тамара молча моет посуду, задумавшись. - Как же ты так быстро его разгадал? – оборачивается, закрывая кран и вытирая руки полотенцем. – Даже мне понадобились месяцы, и это при моём-то развитом эмоциональном интеллекте, - подмигивает. Антон улыбается и хочет было ответить, но слышит шорох в дверях и, обернувшись, застывает вместе с несказанным. Арсений, источая тонкий аромат духов и почти осязаемой для Антона опасности, стоит на пороге кухни, медленно застёгивая манжеты на рукавах тонкой белой сорочки и неотрывно глядя в глаза. Босиком, в узких классических брюках со стрелками, с влажными ещё волосами… Антону вот сейчас бы ответить, что Арсения, наверное, постичь невозможно, и, как Антону кажется, никому и никогда, даже самым близким людям не удалось приблизиться к ответу ни на шаг, и что каким бы он ни был – лениво разморенным сном, напряжённо-сосредоточенным или развязно-вальяжным от принятого алкоголя - Арсений непрестанно и чутко бдит за целостностью той незримой стены, которую возвёл и что так тщательно скрывает его ото всех. Антону бы ответить, да только забыл, как. - Том, мне нужно уехать по делам на весь день, оставлю сегодня Антона здесь, - Арсений легко смаргивает пристывший к нему чужой взгляд и поворачивает голову к Тамаре. - Нет! – вырывается из Антона и он, приходя в себя, вскакивает со стула, весь в отчаянии, что Арсений так поступает с ним после всего. – Я должен проводить время с вами, чтобы полноценно отработать контракт! – лихорадочно соображает, какие ещё привести аргументы, но Арсений отрицательно машет головой: - У меня серьёзные встречи и, боюсь, я не смогу… - Серьёзнее, чем с Абу или тем, что произошло вчера? – Антон старается говорить спокойно, но накатывающее волнение не даёт держать себя в руках. Перспектива провести целый день без него и того адреналина, который Арсений ему дарит одним своим присутствием, внезапно оказывается невыносимой, и Антон обязательно прорефлексирует эту тему и своё недостойное поведение позже. Сейчас же надо любой ценой не допустить, чтобы Арсений его бросил в этой квартире. - Антон, - Арсений делает несколько шагов вперёд, хотя изначально как будто бы не собирался. - Я всё помню и очень благодарен тебе за поддержку, но… - Перестаньте говорить в таком снисходительном тоне! – злится Антон уже открыто. – Чем мне заниматься тут без вас? Попов, кажется, обескуражен таким его поведением. - Разбери крупу, сшей платье, спой с соловьями, - говорит, хмуря брови. – Ты не способен самостоятельно организовать свой досуг? Хочешь, Тамаре, вон, помоги... - Нахрена он тут мне нужен?! – слышится возмущённое. Тамара резво обходит стол и встаёт перед Арсением, упираясь руками в бока: - Я генеральную затеяла, и если не хочешь жертв, забирай своего… Антона и проваливайте оба, от греха! - Ну, Том... - Не томкай! – Тамара резко разворачивается и отходит, начиная раскладывать по шкафам вымытую посуду. - Твой подарок, ты и возись. Мише привет! Арсений меряет Антона тяжёлым взглядом и, молча развернувшись, выходит из кухни. Антон, нервно выдохнув, оборачивается к Тамаре, в уголках губ которой блуждает улыбка, и, не успевая выразить хоть какое-то восхищение чужим талантом и помощью, торопится следом, натыкаясь тут же на ждущего в коридоре Арсения. - Жду у лифта через пять минут. - Буду через четыре, - кивает, скрываясь в своей комнате. *** - Вы отлично выглядите, - бодро говорит Антон, уже технично раскладываясь на сиденьи – Арсений сегодня опять на Бугатти. – Не понимаю, правда, как вам это удаётся. Арсений молчит, сосредоточенно выруливая из двора. Знал бы Антон, каких усилий ему это стоило, учитывая, сколько раз он успел впасть в отчаянье, пока приходил в себя под ледяными струями воды в душе. Не замечает, как молчание затягивается, и вздрагивает, когда Антон с жужжанием приподнимает себя в кресле, останавливая вихрастую макушку угрожающе близко от потолка. - Ладно. Я должен извиниться перед вами за своё поведение. Арсений понимает, что тот воспринял тишину как обвинение, и нервно смеётся: - Кто-то считает себя косячным? - Может, просто совестливым, - совершенно серьёзно возражает Антон. – Как бы то ни было, при Тамаре так вести себя я не должен был. - Имей в виду, кстати, я просто спасал тебя - она правда не любит, когда ей мешают, - понизив голос, строго говорит Арсений. – Ты же понимаешь, что никто, даже держатель доли медиа России не застрахован от любимых домоправительниц. Антон прыскает и, опустив голову на подголовник сиденья и мягко улыбаясь, долго смотрит на Арсения. Тот чувствует, даже не оборачиваясь. - Ты сам прости, - говорит, не отвлекаясь от дороги. – У меня отличная память в любом состоянии. Надеюсь, ни твои руки, ни твоя самооценка не пострадали от вчерашнего вечера. За то, что произошло раньше, мне прощения не будет. Предложение о компенсации и разрыве контракта всё ещё в силе. Слышит, как Антон справа начинает гневно сопеть. - Я прекрасно помню, о чём мы говорили тогда, у машины, - быстро поправляется, - но после этого я, кажется, дал ещё больше поводов для расторжения, – бросает быстрый взгляд на повёрнутое к нему лицо. - Вы почему сегодня решили от меня отделаться? Поэтому? – слышит глухое. - У меня встречи, на которых я не хотел бы тебя светить, - терпеливо поясняет. - Я был рад светиться с вами вчера, - продолжает Антон, будто не слыша. – А вы сейчас пытаетесь обнулить моё участие своей псевдозаботой. Чёрт бы побрал нынешнюю молодёжь с их этими понятиями! - Антон, я всего лишь очень сожалею о том, что произошло, и злюсь на себя, что в довесок заставил тебя со мной нянчиться и даже провести рядом ночь! – нервно давит на клаксон перед неловко вырулившим автомобилем. - Вы вкусно пахнете и не храпите, - заявляют сбоку, и Арсений рад, что они стоят сейчас на светофоре, иначе он в кого-нибудь обязательно бы вписался. – А даже если бы и храпели, мне всё равно! Арсений ждёт, что тот скажет ещё что-нибудь, как-то разбавит охренеть что сказанное, но Антон как воды в рот набрал и, сдвинув брови, молча смотрит вперёд. - Хорошо, - аккуратно решается сам. - Мне в любом случае очень неловко, и в качестве извинения я готов делить с тобой всё своё время до конца контракта, если это тебе интересно, - оборачивается к Антону. Тот молчит какое-то время, нервно теребя пальцы, а потом поворачивает голову и несмело кивает, пуская лучи морщинок от глаз: - Забились! Не улыбаться в ответ не получается, и всю дорогу до места встречи Арсений едет со странным настроением – привычно тревожном, но светлым в моменте. - Посиди в машине, - говорит Антону, вглядываясь в витрину кафе, в котором назначена встреча, - это конфиденциальная встреча, я ненадолго. Заходит внутрь, безошибочно определяя своего собеседника в одиноко сидящем мужчине за дальним столом и секунду меряя его внимательным взглядом. - Привет, я от Джабраилова, - подходит и выжидающе замирает у стола. - Не знаю такого, - хитро прищуривается приятного вида человек в круглой шапке со слегка припущенной щетиной и ровными рядами белых зубов. – Ещё варианты? - Я Арсений Попов, если нужны имена, благодарю, что согласились встретиться, - Арсений протягивает руку, и человек, чуть помедлив, пожимает её: - Дмитрий, и, боюсь одних имён мне будет мало. Арсений вздыхает и, выдвинув стул, устраивается рядом. Рассказать о друге и обо всём с ним связанным в оговоренные полчаса оказывается непросто, но, поддерживаемый внимательным молчанием и точными наводящими вопросами, справляется как-то. Закончив описывать случившееся накануне, замолкает, жадно глотая из принесённого официантом стакана минеральную воду. Дмитрий, сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула, разглядывает стол. – Предлагаю доследственную проверку. Ваши подозрения по-человечески понятны, но фактов, напрямую указывающих на возможность покушения, я не нахожу. - Нет, только не официальное расследование! – волнуется Арсений. – Я не хочу тревожить моего друга и его семью. По крайней мере до тех пор, пока не будут отметены все остальные варианты. Я прошу, скорее, о частном вмешательстве с учётом всех деликатных обстоятельств, о которых вам рассказал. Прекрасно осознаю при этом, что обратился не в частное агентство, и в случае наличия состава преступления будут наказаны любые виновные. Но сейчас самое важное – это скорость и конфиденциальность – если я не параноик, второго шанса у него не будет. Дмитрий молчит, пристально глядя Арсению в лицо – то ли взвешивает все за и против, то ли черты запоминает - издержки профессии, понимает Попов. - Ладно, - Дима встаёт, и Арсений поднимается из-за стола тоже. - Сделаем всё тихо. Если подозрения не подтвердятся, следов нашего вмешательства никто не увидит, но если мы найдём хоть какие-то зацепки, ваше имя будет первым фигурировать в официальном следствии, имейте в виду. Канал связи со мной будет закрытым, – достаёт из кармана джинсов и быстро вкладывает в руку Арсения флешку. – Через пятнадцать минут, как я выйду отсюда, вам на телефон придёт смс с суммой расходов меня и моих парней. Оплатив её, вы становитесь заказчиком операции, и обратного хода не будет. Я буду оперативно сообщать вам проверенную нами информацию, о любых изменениях ситуации с вашим другом вы должны немедленно сообщать мне. Вопросы есть? - Нет, и если будут расходы сверх оговоренного, тоже без вопросов, - Арсений протягивает руку, - все мои надежды на вас, Дмитрий. - Мы работаем профессионально, - отвечает на рукопожатие тот, - и не всегда оправдываем чьи-то надежды. Постарайтесь не терять бдительности и в отношении себя самого, – советует, направляясь к выходу и быстро скрываясь за дверью. Арсений на секунду замирает, прежде чем оплатить счёт и выйти из кафе. - Всё хорошо? – Антон взбудоражен, словно всё это время в нетерпении ждал. - Будет зависеть от результата, - Арсений раскрывает ладонь и завороженно смотрит на содержимое, готовое перевернуть его мир. Антон заглядывает тоже. - Знаете, вы можете пожалеть в обоих случаях, но в данном ваша совесть будет чиста, - тихо поддерживает. - Думаешь, именно это перевешивает мою чашу весов? – задумчиво спрашивает Арсений, и тут до него доходит смысл слов Антона. Медленно поворачивает к нему голову. Он не помнит, чтобы чем-то делился с мальчишкой. Не мог же он вчера проговориться о своих планах по пьяни? - Ты сейчас о чём? – оторопело спрашивает, изо всех сил пытаясь не выказать паники. Но теперь пугается Антон, кажется искренне жалеющий о сказанном и, судя по виду, собирающийся сигануть в щель между креслом и обивкой двери: - Вы же хотели решить всё сами… - загнанно смотрит, и Арсений вспоминает свои вырвавшиеся вчера в машине слова. Запомнил, получается, и слегка теряется от осознания, что кто-то посторонний, ещё не отошедший от собственного стресса, был так внимателен к сказанному им. -Чем больше узнаю тебя, тем меньше понимаю, в восхищении я или боюсь, - честно признаётся, пряча флешку в карман и заводя двигатель. Антон напряжённо улыбается. *** - Откуда ваша домоправительница обо всём знает раньше всех? – вопрос Антона, идущего рядом по коридорам павильонов, выбивает Арсения из череды тревожных дум. - Я задаю себе тот же вопрос уже… - подсчитывает, - шесть лет, но не нахожу ответа. Возможно, всё дело в её уникальном строении логики и возможности находить информацию там, где никто другой бы и не подумал. А может, она тайный агент и на неё работают информаторы, - улыбается. – В любом случае, правда нам не светит, не старайся, я пробовал, - распахивает двери офиса и жестом здоровается с Наташей, говорящей с кем-то по телефону и кивающей обоим в ответ. Заходят в кабинет, и Арсений первым делом опорожняет кулер, выпивая подряд стакана три воды. - Вот теперь я хоть сколько-то начинаю вас понимать, - смеётся Антон, усевшийся на диван и вытянувший во всю длину свои бесконечные ноги. - Будь осторожен, иногда это лишнее, - говорит Арсений устало, подходя и падая рядом – он не ожидал, что утренняя встреча вытянет из него столько сил. Звонит телефон. Сценарий не меняется - вздыхает и тянется за трубкой. - Да, пап. - Арсений, я жду тебя в час дня в своём кабинете, и на этот раз не приму никаких отказов, какие бы планы у тебя ни были! Ответить Арс не успевает, потому что на том конце отключаются. Опускает руку и тоскливо поворачивается к Антону, не сводящему с него глаз. - Всё слышал? – спрашивает, и Антон кивает, пожимая плечами – оба понимают, что отпираться было бы бесполезно, голос из динамика звучал, будто на громкой связи. - Похоже, отец уже знает. - Что конкретно? – слишком серьёзно спрашивает Антон, и он сейчас снова другой – не тот, который, жалея о сказанном, смущённо жался к двери машины час назад, и не тот, кто, открыв рот утром, пялился на Арсения как на скульптуру Микеланджело. Не тот, кто настырно пролез в его жизнь, скромно занеся пожитки из подъездного холла, и не тот, кто до последнего сопротивляясь, всё же сграбастал Арсения в объятия и не выпускал всю ночь, как бы тот ни пытался вырваться из-за жары… - Вряд ли он сноровистее Тамары, так что пока только про тебя, - Арсений ухмыляется и принимает сидячее положение. - Они с мамой не любят светские тусовки, и я давал им фору в несколько дней, прежде, чем до них дойдут сплетни. В идеале было бы неплохо неделю, чтобы не успели возмутиться, а уже всё кончилось, - с интересом ловит быстрый взгляд Антона, который хмурит брови и тут же отворачивается. Что ж, вот настал и его черёд, - устало, однако с нотками гордости думает. Для связанного по рукам и ногам мальчишки тот оказался довольно крепким орешком, столько времени выдерживая тиски опасной арсеньевской хватки и даже побуждая его с любопытством смотреть на себя в ответ. Но рано или поздно сдаются все, Арсений знает - так же, как и то, с какой скоростью угасает его собственный интерес к повторяющимся сценариям. Кнут и пряник – самое изумительное, что придумало человечество. Буквально базис всех отношений людей, и только глупцы продолжают отрицать, что мир держится на абъюзе. Нет, Арсений не считает себя психопатом или подавленным в детстве родителями, просто уяснил себе когда-то, что если ты не владеешь человеком, то человек владеет тобой. Арсений умеет владеть людьми. Выучился по долгу службы, а может и по природной своей сучливости, которая растёт в нём с каждым годом всё больше – он не задумывается, почему, ему пофиг. Арсений умеет владеть, и людям нравится, пусть некоторые и не отдают себе в этом отчёта. Но незнание правил игры не освобождает от ответственности за последствия, и попавшим на его крючок светит всегда лишь одно – яркая вспышка и забвение. Уникальность момента, когда возможность владения оказалась прописана на бумаге, а не на самом человеке, Арсения слегка из колеи выбила, но не будь он самим собой, если бы не принял вызов. И сейчас, когда он считывает знакомые на его слова реакции, он склонен предположить, что даже такой вид обстоятельств не отменяет влияния его, Арсения, на такого нетипичного для его окружения Антона. Одновременно успокаивает и удручает при этом то, что его собственным душевным метаниям всё-таки скоро придёт конец, его отпустит, он сотворит, наконец, что хотел, и жизнь приобретёт прежний стабильный цвет, пусть и неяркий. - И что теперь будет? – приходит в себя от чужого голоса, и требуется несколько секунд, чтобы понять, что Антон чужие мысли читать не может, и его спрашивают о другом. - Кто знает? – поводит плечами, - Пойдёшь со мной, я хочу, чтобы он тебя увидел. Чувствует, как Антон напрягается: - Думаю, это ваши с ним дела, вряд ли он согласится на моё присутствие… - Боишься? - А вы? Арсений смеётся, с радостью переключаясь на тему не менее грустную, но хотя бы не ведущую к очередной болезненной рефлексии. - До жути, если честно. Умоляю, не бросай. И не рассказывай ему про вчерашнее, ради бога. И давай позавтракаем – в конце-концов, всем приговорённым перед казнью всегда давали что-нибудь вкусное на их выбор. *** - Как вы можете есть? – удивляется Антон, глядя на поглощающего яичницу с бутербродами Арсения. Тот заставил Наташу сбегать в столовую для персонала и притащить им едва тёплую еду, оставшуюся от давно закончившегося завтрака – такой себе выбор осужденного, конечно, но доставку из ресторана ждать было некогда. У самого сводит стенки желудка голодным спазмом, но знает, что протолкнуть в себя хоть кусок не получится – когда волнуется, Антон совершенно не способен переваривать пищу. - Советую не выпендриваться, - Арсений запивает проглоченное крепким чаем. - Когда снова придётся поесть, неизвестно, Абу приедет на подписание контракта к двум, и, боюсь, мне понадобится твоя помощь в предпросмотре одного шоу - график, к сожалению, сдвинулся из-за утренней встречи. Не переживай, - останавливает начавшего было что-то говорить Антона. - Мне нужно не мнение профессионала, а свежий взгляд потребителя продукта, и ты как никто другой подходишь на эту роль. Я, конечно, посмотрю потом отснятое, но живой свидетель и личный тайный зритель мне очень пригодится, - пихает Антона локтем в бок. - Попробуй, ну. - Арсений Сергеевич, здесь Сабуров, - оживает голосом Наташи на рабочем столе селектор, - говорит, что срочно. Арсению, очевидно, лень вставать, и он, отложив бутерброд, вытирает пальцы салфеткой и тянется к лежащему рядом айфону. - Нурлан, одним предложением. Из трубки слышится чужой встревоженный голос, и Антон видит, как Арсений напрягается: - Что техники говорят?.. Как долго будет отладка?.. Держи меня в курсе, звони напрямую, - отключив, отбрасывает трубку и снова берётся за бутерброд, но так больше и не кусает, задумавшись. Антону хочется спросить, что случилось, но, глядя на Арсения, понимает вдруг, насколько тот и так делал всё это время для него скидку, задавая демократическую тональность их отношениям и позволяя Антону нарушать все возможные границы субординации. И, как бы Антону это особое отношение ни нравилось, понимает, что самому лезть на рожон всё же не стоит. - Попробую, - соглашается, проглатывая невкусный желток и ловя не сразу понимающий его реплику взгляд. - Побуду потребителем. *** Идут по коридору, уже заполненному людьми, и Антон ёжится, ощущая на себе сотню прожигающих любопытством взглядов, когда их догоняет коренастый мужчина лет пятидесяти: - Арсений Сергеевич, доброе утро! – жмёт руку и подстраивается под их шаг, тоже оглядывая Антона, но не пытаясь познакомиться. - Надолго не отвлеку. - Конечно, Василий Петрович, что у вас? – улыбается Арсений приветливо, пока Антон пытается вспомнить, где уже слышал этот тембр. – Кстати, знакомьтесь, это Антон Андреевич, он участвует сегодня в предпросмотре на «Айсберге», но, клянусь, если вы ляпнете Бармаглоту, я порежу всех ваших юных талантов, что бы они ни исполняли, прямо с середины. - Да бог с вами, - смеётся мужчина, кивая Антону. – Я сам хочу к этому индюку подсадить кого-нибудь, задолбал своими комментариями под каждым постом моей группы, всю молодёжь недавно на дыбы поставил. Кстати, как раз хотел про вашего протеже уточнить… - Про кого? – Арсений резко останавливается, и Антону приходится отчаянно тормозить в каких-то сантиметрах от него. - Ну светленький такой, Алексей, в «Табакова» служит, прислали недели две назад, статист в наших проектах. - И что с ним? – Арсений усмехается, явно расслабляясь. - Нет, ничего, мальчик хороший, и на роль я его обязательно утвержу со временем, просто… хотел сказать, что меня слегка смущают его манеры. - А что с ними не так? – Арсений недвусмысленно смотрит на часы – время без пяти час. - Ну, - Василий Петрович тушуется, бросая на Антона быстрый взгляд, и он понятливо отходит на пару шагов, смотря в другую сторону и, естественно, изо всех сил прислушиваясь. - Он… пытается всем навязать свои услуги, - голос Василия Петровича дрожит, - это конфиденциальная информация, но мне известно о, как минимум, его пяти… связях, в том числе и с моим линейным продюсером. Он и мне предлагал… - Не бойтесь. Он так знакомится, - отвечает Арсений, похлопывая мужчину по плечу. - Но если не соответствует вашим этическим нормам или вносит сумятицу в коллектив, не стесняйтесь прогнать – у нас все должны быть не только профессионалами, но и уважать пространство коллег. - Но качество всё же в приоритете, а как актёр он хорош, - волнуется Василий Петрович. - Так разрешите ему сделать вам минет и предоставьте возможности для развития и других его талантов, - смеётся Арсений, убегая и уволакивая за руку Антона за собой. - Простите, нас ждут на совещании. Антон видит растерянное лицо оставленного в замешательстве прежде, чем они заворачивают за угол. - Любите «Сумерки»? – спрашивает, когда переходят на шаг и останавливаются отдышаться перед стеклянным входом в святая святых. - Ещё бы, а ты разве нет? – Арсений поправляет на голове Антона волосы, и Антон сильно краснеет от этих, вроде бы невинных, жестов. Нервно хочется спросить, что любит Арсений ещё и много ли у него таких протэжэ, но конечно Антон этого не сделает – особым отношением не рискуют. Секретарь кивком головы пропускает их дальше. - Не бойся, - шепчет Арсений прежде, чем открыть дверь. - Тебе он точно ничего не сделает. Антон понимает, как же страшно сейчас Арсу, и это не может уложиться в его голове – то, с каким придыханием Арсений рассказывал о своей семье, и его внутреннюю дрожь, которую Антон чувствует, прикасаясь: - И вам, - ловит вскинутый на него взгляд и тут же ослеплённо озирается, вваливаясь в огромный светлый зал с высокими потолками и зеркальной мебелью. - Кто это? – слышит недовольное прежде, чем находит взглядом владельца глубокого низкого голоса. Отец Арсения сидит в глубине кабинета, за длинным Т-образным столом и медленно переводит тяжёлый, под нависшими бровями, взгляд с Арсения на Антона и обратно. - Пап, это Антон, я хотел его тебе представить, - начинает было Арсений, но гендиректор встаёт, делает знак рукой, и Арсений замолкает. - Я не помню, чтобы приглашал кого-то ещё, - говорит, подходя ближе, и Антон видит, что он чуть ниже Арсения, но гораздо шире в плечах, и оттого кажется исполином, учитывая массивные черты лица и внушительную шевелюру волос с вкраплённой сединой. - Ты же всё равно о нём хотел поговорить, - не сдаётся Арсений, кивая на Антона. - Я и подумал, что лучше сразу вас познакомлю. - Зачем? – Попов-старший приближается к Антону вплотную, и Антон давит в себе попытку отступить. - Зачем мне знакомство с проштрафившимся официантом, которого через два дня в твоей жизни не станет? – меряет его холодным взглядом таких же голубых, как у сына, глаз. - Просто хочу похвастаться своим подарком, - заносчиво отвечает Арсений. - И можешь не стесняться, Антон в курсе, как всё это выглядит. - Правда? И как же он к этому относится? – генеральный смотрит Антону в глаза. - Довольно снисходительно, учитывая уровень нравов современного общества и своё вынужденное состояние. А если принять во внимание, что сделанное мне предложение было весьма к месту, то даже и вовсе оптимистично, - Антон, не смея оторваться, таращится на отца Арсения, и на какую-то долю секунды ему кажется, что в глазах того мелькает озорной блеск. - Так, - генеральный отворачивается к Арсению. - А как на всё это смотришь ты сам? - Пап, мне подарил его Стогниенко, а тот всегда решает свои проблемы в свойственном для него ключе, ты же знаешь! – горячо говорит Арсений. – У Антона не было другого выхода, и я не хотел навредить ему. - Ты понимаешь, что стал притчей во языцах? – отец наступает на Арсения так, что Антону хочется вставить своё тщедушное тело между ними. - Вся Москва уже несколько дней судачит об узаконенном рабстве, и скажи спасибо, что главный прокурор в отпуске на Алтае, а его зам - бывший однокурсник Политкевича! Вы оба о чём думали? – оборачивается к Антону. - Тебе денег надо? Сколько? Я прямо сейчас на карту переведу, скажи номер! - Он не согласится, - хватает отца за руку Арсений, но генеральный смахивает его пальцы. - Почему же? Пошёл на одну сделку, пойдёт и на другую! Сколько? – дышит тяжело, и Антон пытается сморгнуть его взгляд, но не получается. - Нисколько. У меня контракт, и я отработаю, - опустив голову, упрямо смотрит исподлобья. - Чем же? – Антон, кажется, испытывает дежавю, когда ловит взгляд на своей промежности, и сейчас это неожиданно бьёт сильнее голубого берета. Сощуривает глаза в попытке ответить, но вперёд выступает Арсений. - Ты не смеешь. Извинись сейчас же. - Что? – генеральный замирает в растерянности. - Я сказал, извинись, пап. Он не подстилка. Он заступился за меня в уличной драке. И, если бы не он, Сашка с сестрой погибли бы. Он… Ты ничего не знаешь о нём! Благодаря ему я сегодня заключаю контракт с Абу Газали на наших с тобой условиях! И мне с ним комфортно рядом так, как ни с кем давно не было, и ты даже не представляешь, как я жалею, что его подарили только на семь дней! – у Арсения пылает лицо, и Антону плохо так, как не было даже на крыше Патриарших. - Нет, ваш отец прав, - кладёт ему руку на плечо и разрывает их с генеральным полный напряжения взгляд, переводя наэлектризованное внимание последнего на себя. – Я компрометирую вас, - открыто смотрит на Попова-старшего, - и вы имеете полное право считать меня продажным, подозревать в торговле телом и навешивать прочие ярлыки – я со всем согласен – только не обвиняйте ни в чём своего сына, он здесь ни при чём. - Как благородно, - ухмыляется генеральный и поворачивается к Арсению. - Ты понимаешь, что сделал нашим конкурентам одолжение, поддавшись этой авантюре? Даже если отмести аспект ваших личных отношений, сам факт происходящего навёл на нашу семью такую тень, которую не удастся смыть ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Череда моих унижений в правительственных кабинетах коту под хвост, ты понимаешь это? Нам не видать ни общественного телевидения, ни членства в Европейском вещательном союзе! Спасибо, сын! – отворачивается и уходит на место. В наступившей тишине Антон отчаянно пытается уловить обрывочные воспоминания, навязчиво пробивающиеся сейчас из глубин памяти, но к сожалению, утягиваемые обратно и в ней тут же и вязнущие. Арсений, стоя весь красный, не сводит с отца глаз. - И поторопись подписать контракт, пока до принца не дошли слухи об истинном положении дел с твоим «другом», - кивает на Антона тот, устало опуская голову в ладони. - Не хочешь спросить, что случилось с Пташенчуком, или ты не расслышал? – Арсений щурит блестящие глаза. - Вы опять куда-то влипли и тебе нужны мои ребята? Забирай, но учти, разгребать последствия ваших пьяных выходок они больше не станут. Арсений молча разворачивается на сто восемьдесят градусов и, не глядя на Антона, быстрым шагом выходит из кабинета. Дверь на захлопывает, и Антон торопится за ним, благодарный хотя бы за это. Возможно, чуть позже он сможет проанализировать степень сложности взаимоотношений Арсения с его отцом, чтобы попытаться хотя бы самому понять и оправдать всё сказанное Поповым-старшим, но сейчас он хочет, наплевав на всё и всех, облезлой псиной бежать за разъярённо рассекающим толпу Арсением и от всей души ненавидеть всю тяжесть принятой тем на себя вины. - Я не должен был так разговаривать с ним, простите, - всё-таки догоняет, сорвавшись на бег в какой-то момент. Ему отчаянно хочется помочь, хоть и не знает, может ли хоть чем-то. - Я, если бы знал, не согласился б ни за что, - пытается заглянуть в глаза, но Арсений смотрит лишь вдаль и иногда под ноги, когда огибает мелких редакторов и помощников продюсеров, снующих по коридорам с кипами бумаг и рациями – высокий и худой сам по себе, а сейчас ещё истончённый эмоциональным горением до какой-то особой прозрачности, за которой очертания тела стираются вовсе, невесомо огибает все препятствия и, по-прежнему не реагируя на Антона, несётся вперёд. Они загибают за угол, и Антон, видя приближающуюся спасительную тишину арсеньевского офиса, всё-таки решается схватить его за руку: - Арс! Его мгновенно припечатывают к стене коридора и, больно стукнувшись головой, Антон успевает увидеть удивлённые глаза Наташи за прозрачной стеной прежде, чем Арсений приближает к нему своё лицо так близко, что Антон может рассмотреть все оттенки его прозрачно-голубой радужки. - Не смей! – не голос даже, рычание обдаёт тёплым дыханием, и тот Арсений, что буквально час назад весело уплетал свою яичницу рядом с ним, кажется Антону бесконечно далёким. Но рядом другой - отчаянно живой и настоящий, нестерпимо бьющийся током и самый уязвимый сейчас. Антон помнит, что слабее Арсения в бицепсах, но эффект неожиданности всегда был на его стороне. И Арсений, действительно, теряется на секунду, когда он обхватывает его в кольцо рук и сцепляет на лопатках в замок свои пальцы, делая захват почти мёртвым. Начинает трепыхаться было, но понимает, что время упущено, и один из локтей сейчас плотно прижат к телу а второй не приспособить никак, хоть и свободен, и даже оттолкнуться от Антоновой груди не получится, потому что она очень близко. И сам он тоже очень близко – Антон по-прежнему на расстоянии дыхания, но теперь не прижатый к стене в порыве гнева, а вполне устойчиво на неё опирающийся и даже не пытающийся отдалить от пышущего яростью Арсения своё лицо. - Пусти, - Арсений шипит и извивается, пытаясь высвободиться и колотя свободной кистью по плечу Антона. - Успокоитесь, выпущу, - Антон поудобнее перехватывает Арсения, почти поднимая над полом и слегка встряхивая. Арсений заходится возмущением ещё больше и пытается ударить Антона ногой. Но будучи плотно прижат, может только злобно пинать Антоновы кроссовки, и Антону от этого ни жарко, ни холодно. - Пусти или тебе конец, - грозно пыхтит Антону в губы. - Я знаю, - кивает Антон, - я только что нарушил условия контракта. Арсений перестаёт брыкаться. - Что? – замирает удивлённо. Но Антон лишь крепче обхватывает Арсения, наклоняя на себя: - По-другому вы бы меня не услышали. - Я вполне умею справляться с гневом, - заявляет Арсений, и Антон, не сдержавшись, фыркает и закатывает глаза, тут же останавливая себя и сжимая объятия крепче – Арсений, почувствовав слабину, попытался выдернуть из обхвата второй локоть, но не тут-то было. - Арсений Сергеевич, охрану позвать? – Наташа, не выдержав, высовывается из-за стеклянных дверей, не проявляя однако большего беспокойства. - Сам справлюсь, - Арсений её не видит, но говорит достаточно громко и уверенно, чтобы его помощница, покачав головой улыбающемуся ей Антону, скрылась за прозрачными дверьми. - Отпускай, я остыл, - Арсений смотрит на Антона честными глазами, но тот не верит, конечно, и объятий не разжимает: - Мне надо вам что-то сказать, - доверительно сообщает, - потом времени, боюсь, не будет, - и, собравшись с мыслями и даже вдохнув чуть больше воздуха, как полагается для произнесения длинной тирады, вдруг замирает, понимая, что ничего-то он Арсению не скажет. И вовсе не потому, что испугался чужой возможной реакции или своей неспособности всё внятно донести, нет. Скорее, вид взбудораженного и смятённого человека напротив заставил засомневаться в нужности тому этой информации прямо сейчас. Да, скорее всего, именно теперь, в этот самый момент она и необходима, но Антон почему-то не хочет подводить Арсения к краю его и так эмоционально нестабильного состояния. В конце-концов, Антон верит в фатум – если ему суждено добровольно и искренне себя выдать, он рано или поздно найдёт эту возможность и, зная себя, сильно постарается. А пока не место и не время. - Я, похоже, сильно переоценил возможности себя как подарка, - цепляется за ближайшее, что лежит на поверхности, и тут же ловит непонимающий и нахмуренный взгляд Арсения – тот наверняка тоже не ожидал такой банальщины, и приходится импровизировать, чтобы выглядеть хоть немного правдоподобно. - Я думал только о разрешении собственных проблем и не понимал, насколько могу стать причиной ваших. - Предлагаю перейти на «ты», - тихо чеканит Арсений. – Это меньшее, что ты мне должен после всего, что со мной только что вытворил. Отходит, понимает Антон. - Только не сейчас, - решительно качает головой. – Вы слишком рано пытаетесь выдать мне аванс доверия. Не слышали, что человеку надо верить только в самом крайнем случае? – подняв бровь, следит за реакцией. - От кого – от управдома*? - не моргнув, отвечает тот, и Антон готов поцеловать его прямо сейчас, без страха и каких-либо оправданий перед ними обоими. Но видя, как смотрит на него Попов, тут же берёт себя в руки: – Простите. Мне ли вам «тыкать». Я в жизни так не хотел вернуть всё назад, - вот с последним он точно врёт, ничего он не хотел, и поэтому исхитряется скрестить пальцы на чужой спине, не отпуская хватки. - Вернуть назад… - медленно повторяет Арсений. - Для чего? - пристально глядит в глаза, и Антон видит там переливающиеся всполохи разных оттенков синего, хоть освещение офисного коридора и оставляет желать лучшего. Руки нестерпимо ноют, но Антон всё не расцепляет их, да и Арсений больше не пытается высвободиться. Почти лежит на Антоне, прижавшись, смотрит ему в глаза, едва не касаясь носом антоновского, и тому хочется думать, что в его собственной радужке тоже что-нибудь есть, что Арсений может увидеть сейчас. – Что бы ты изменил там? Свою рукожопость, горько думается Антону – и к неумению держать подносы это сейчас относится в наименьшей степени. А ещё инфантилизм, присущий, как он считает, всем обожаемым матерями-одиночками сыновьям, и своё зодиакально-баранье упрямство, заставляющее решительно преследовать самые неоднозначные цели. А вообще, смотря насколько отматывать – Антон с одинаковой решимостью готов снова задуматься о поцелуе двумя минутами ранее или обнаружить себя в старом, укрытом зеленью от солнца и времени дворе ровесником пятилетнего мальчишки с примотанной к обуви подошвой и с восторгом пасующим ему. - Я бы постарался никогда не встретить вас, - тихо говорит, медленно отваливаясь от стены и возвращая Арсению возможность твёрдо стоять на ногах. Тот возможностью отстраниться не пользуется. - Ты сейчас настолько переживаешь за мою репутацию или унижен разговором с генеральным? – не понимает, нахмурив брови, но, видя, как потерянно и спешно Антон прячет взгляд, встряхивается и слегка подаётся назад. – В любом случае, хорошо, что мы не властны над временем, правда? – усмехается и слегка касается кулаком Антонова плеча. - Забудь. Я не на тебя злился. - Но и не на вашего отца, который всё верно сказал, - Антон разжимает объятья и, не зная, куда деть теперь бесполезные руки, неловко заводит их за спину к стене позади. Арсений удивлённо смотрит: – Ты правда считаешь себя причастным к неприятностям моей семьи? Это больно, понимает Антон, чувствуя расползающийся от солнечного сплетения жар - когда тебе так тонко указывают на место. Но справедливо – сам развёл ненужные сантименты в попытке не выдать главного. - Нет, только данной ситуации. Я участник событий, глупо это отрицать, - пожимает плечами. - Напоминаю, что участников трое. И только у одного из нас была насущная необходимость решить конкретную проблему, – грустно усмехается Арсений, выпутываясь из отпускающих его рук. – Двое других просто решили развлечься. - Неважно. Я стал отправной точкой и теперь хочу всё это завершить. Придумайте сами, как это будет, я не силён в сценариях, главное, чтобы я не ушёл, опять что-то разбив, – Антон обречённо раскидывает руки: - Давайте. - Что «давайте»? – Арсений недоумённо смотрит. - Позовите охрану, юристов, ударьте в конце-концов – я ведь применил к вам силу! – нетерпеливо объясняет Антон. – Контракт мной сорван, и вам остаётся только выбрать, как преподнести всё это СМИ. - Ты считаешь меня настолько слабым? – Арсений насмешливо щурится и гладит Антона по щеке. - У тебя после вчерашнего ещё скула не прошла, боец, - и, повернувшись, идёт в свой офис, оглядываясь на ходу. – Прости, что не принимаю твою жертву, но это не в моих правилах. Если хочешь быть мне полезным, отработай контракт до конца, - секунду смотрит, оглянувшись и распахивая двери своего кабинета. Внутри уже ждёт Абу, и Антон, приветливо обнимающий его вслед за Арсением, уверен, что этот их гость сейчас - лучшее, что выдалось за утро, не считая дыхания Арсения на своих губах. *** - I've to leave you // Я вынужден вас покинуть //, - Антон смотрит на экран телефона и следом на Арсения. - Куда идти? - Десятый павильон, пропуск у Наташи, - кивает Арсений, ловя его взгляд. – Просто смотри. Антон мягко притворяет за собой дверь и, забрав пластиковую карту, идёт по длинному коридору, выискивая нужный номер над входом. Абу своей неуёмной активностью в считанные минуты завладел вниманием Арсения, и Антону удалось, наконец, выдохнуть и попытаться осмыслить произошедшее. Получилось не сразу, учитывая эмоциональность араба и его, видимо, врождённую способность наводить суету – Абу то и дело оборачивался к Антону и хватал его за руки, вспоминая о произошедшем на Воробьёвых горах или благодаря за идею посетить оранжерею, из-за которой его брат сейчас увозил на родину семена растений, способных воплотить его мечту в реальность – но отрешённый вид Шастуна и его явное сопротивление воспринимать информацию, в конце-концов, сделали своё дело, и Абу, тревожно положив руку на его лоб и поняв, что температуры нет, пожал плечами и переключился на Попова, видимо, посчитав Антона просто уставшим и благородно разрешая ему не участвовать в беседе. Антон в рефлексии не силён, но вывод о том, что полностью виноват в созданной им час назад ситуации, сделать смог. И теперь гадает, какого рожна ему спустили с рук ложь и физическое насилие – а в том, что Арсений сполна прочувствовал и то, и другое, он не сомневается. - Ты тоже в первый раз? – раздаётся над ухом, когда находит своё место и садится где-то в углу кареобразного ряда мест, заполненного разномастными зрителями. Озирается недовольно – меньше всего ему хочется сейчас общаться с кем-то – и находит глазами белобрысого парнишку, радостно ему улыбающегося. - Заметно? – смотрит вперёд и вниз, где должна быть сцена. Оказывается, присутствующим дана возможность увидеть не только само шоу, но и некоторое закулисье – действующие лица выходят на освещённую площадку и разминаются, переговариваясь между собой и зрителями, вызывая их смех и очевидно устанавливая контакт. - По пропуску? – пацан улыбается, прослеживая его взгляд и тоже пялясь на сцену. – Не ссы, я тоже в основной состав не прошёл, но подачку кинули, значит, шанс есть, надо только просечь, кому что дать. - Ты не староват для этого формата? – Антон в полуобороте рассматривает своего собеседника рядом выше. Забавный. Вихрастая чёлка спадает на лоб, и тот поправляет её нетерпеливо. Нос с горбинкой, глаза озорные, симпатичный очень, хоть и зубы неровные, но в улыбку вписываются идеально при этом. – Тут же подростки соревнуются. - Да пофиг, с чего начинать, надо будет, я и некрасивую девочку сыграю! – весело отмахивается тот. – А ты от кого? - В смысле? – тушуется Антон, помня о своей роли. – Я пропуск на сайте выиграл, три проходки. Я, честно говоря, на какое-нибудь музыкальное шоу хотел попасть, но по времени совпадали только вот это и интеллектуальное в соседнем павильоне. - Хм, не вижу в расписании никакого интеллектуального, - парень сосредоточенно всматривается в экран телефона. - Ты, наверное, всё напутал, - поднимает взгляд на Антона, и тот в шаге от того, чтобы начать краснеть. – Не боись, мы что-нибудь другое тебе подберём, - протягивает руку: - Я – Алексей, будущая звезда «Бренда», помяни моё слово! – смеётся. Антон с облегчением протягивает руку и называет собственное имя. - Судя по готовности сыграть девочку, будущий актёр? – тут же спрашивает. - Я и есть актёр! – притворно обижается Алексей. - Просто здесь об этом ещё не все знают, - хихикает, - ладно, вроде начинают, не убегай потом, найдём, куда ещё сходить по твоим проходкам. Но Антон, честно отсмотревший и проанализировавший съёмочный пул, двумя часами позже пытается сбежать за несколько минут до окончания съёмки, незаметно сползая с рядов и устремляясь в боковой проход, надеясь выскользнуть из павильона незамеченным. Чувствует, как его хватают за руку. - Ты куда? Договаривались же! – шепчет Алексей, удивлённо задирая брови. - Я в туалет, - врёт Антон. – Иди, досматривай, я скоро вернусь. - Я с тобой тогда, всё равно эта мутотень закончилась почти, - решает парень. Идут в туалет, и Антон старательно выжимает из себя, что имеет, чтобы не спалиться хоть тут. - Через пятнадцать минут начнётся запись «Миниатюр» в третьем павильоне, хочешь? – Алексей поднимает глаза от экрана айфона. - Слушай, - Антон мнётся, закрывая кран и подставляя руки бьющим с двух сторон струям тёплого воздуха, - не хотел признаваться, но проходка у меня была только на один раз, и та случайная. Так что тебе дальше лучше без меня. - Покажи! – требует Алексей, протягивая руку. – Может, сможем, подправить? - Нет, - улыбается Антон, - её дал мне один знакомый, и я не стану его палить. Жаль оставлять тебя одного, но мне уже пора, правда. - Погоди! – Алексей догоняет его уже в коридоре, и Антону вряд ли удаётся скрыть досаду на лице, когда оборачивается. – Ты ведь тот самый подарок Попова-младшего? – насмешливо улыбается. – Прости, что сразу не сказал, подумал, что спугну, но очень уж хотелось с тобой познакомиться. Антон холодеет – что, в курсе уже не только местный бомонд, но и залётные протэже-куртизаны? - А ты тот самый Алексей из «Табакова», что старательно пробивается наверх своим дружелюбием? – бьёт наотмашь агрессией, и белобрысый на секунду вскидывает брови, а потом звонко хохочет и панибратски бьёт Антона по плечу: - Боюсь, тут ты меня переплюнул! Безо всяких стараний и даже наоборот, проебавшись, вдруг оказаться сразу в дамках – это умение особого рода. Не поделишься техникой? – подмигивает. Антона передёргивает от желания выправить горбинку на его носу одним точным ударом. - Боюсь, такого тебе не осилить, - вместо этого ровно говорит. – В отличие от тебя я умудрился до сих пор не подставить ни одной части своего тела... Блондин наигранно закатывает глаза к небу: - Жизнь так устроена, братишка, что тебе ебут либо мозг, либо жопу, и выбор лишь в том, что подставить. Лично мне моя голова дороже. И не считай себя неприкосновенным, - добавляет. - Для всех ты уже… - что-то подсчитывает на пальцах, - дней пять как исправно сосёшь. - Поражён твоей осведомлённостью, - Антон маскирует свою растерянность каменным выражением лица и надеется, что ни один мускул его не выдаст. Для кого для всех? Как далеко разошлась эта новость? Что, крыши на Патриарших недостаточно, и нувориши снизошли в своих сплетнях до плебеев? Алексей снова ржёт и, наклонившись ближе, заговорчески подмигивает: - Да не боись, я не за тобой сталкерю, меня он интересует, - и, видя нахмуренный взгляд, поясняет: - Мне немножко не хватило для старта, пойми, я делиться не прошу, просто дай для дела на время – уёбок этот, Привалов, в грёбаные статисты записал, а я на большее рассчитывал, мне полноценная роль нужна… Тошнота подкатывает к горлу. Антон никогда не блевал от сказанного, но сейчас, похоже, дебютирует. Поворачивается, чтобы уйти быстрее, но проворная рука ложится ему на талию. - Я мог и не спрашивать – ты ведь по туалетам его не караулишь… Антон дёргается, сбрасывая липкое касание и затравленно озираясь, боится вдруг, что кто-то может услышать их разговор. - Погоди, может, я и тебе что предложить смогу? – блондин, понятливо улыбаясь, подходит вплотную. – Я всё понимаю, терять контроль сейчас не в твоих интересах, но у меня времени в обрез, пойми – на «Бренде» все тухлые оказались, член присунуть каждый второй готов, а слово держать – хуй с маслом. Мы в одной обойме, братан, сегодня ты мне, завтра я тебе, - пытается погладить Антона промеж ног, но тот отскакивает, ужаленный касанием: - Я те щас вломлю, отвечаю! – руки действительно сжимаются в кулаки непроизвольно, и, боится, что смотрит слишком отчаянно для момента. - Реально, что ли, не в теме? – удивлённо таращится блондин, задирая бровь. – Ты откуда, вообще? - А на хуй не пошёл бы? – Антон почти успокаивается под этим видимым ему замешательством, ощущая привычные вайбы школьного стадиона с наброшенными на турники куртками и рюкзаками. - Пошёл бы, - на удивление вполне естественно вздыхает Алексей, отступая. - Ничего, когда будешь помогать ему разрядиться тебе в рот, вспомнишь меня. Нет ничего плохого в том, чтобы подставиться, если интерес этого требует, главное, не продешевить. Запиши мой номер, если станет плохо, я научу, как себя вести. Ну, или если передумаешь – моё предложение в силе. Антон, как во сне, поворачивается и уходит, слыша в спину ухмыляющееся: - Ты оседлал правильный член, братишка, смотри, не соскользни… *** Антон вваливается в кабинет, когда Арсений, похлопывая по руке Абу, просит Наташу сменить приборы. - Мы очень вам рады, - шепчет та, проходя мимо, и Антон, бегло оглядывая пространство перед собой, понимает, что всё то время, что он провёл на сьёмках, эти двое здесь пили. - Антонио! Этот загорелый парень наш! – салютует Арсений с дивана рюмкой, пока Антон подходит к заставленному едой столу. - We signed a contract and we're going to indulge in lust// Мы подписали контракт и едем предаваться похоти //, - доверительно шепчет Абу, хватая Антона за руку. - Are you with us? // Ты с нами? // - Anton does’t want // Антон не хочет //, - хмурится Арсений, вырывая руку Антона из захвата араба и сжимая в своей. - Мы просто навестим одну мою знакомую, а тебе лучше поехать домой. Надеюсь, Тамара уже закончила с уборкой, и ты не пострадаешь, - слова тонут в горьком запахе джина, и Антон взъедается: - Anton wants // Антон хочет! // Он только что отработал два часа в жутких условиях и требует моральной компенсации! – смотрит на Арсения, почти не моргая. - Что же так тяжело далось? – Арсений задирает свою красивую бровь. - Возможно, осознание того, сколько белобрысых Лёх, всем отсасывающих, работает на нашем телевидении! – Антон, раздувая крылья носа, делает чуть заметное движение тазом. Арсений усмехается, чуть отодвигаясь и осматривая Антона с ног до головы: - На нашем телевидении, Антон, работают прежде всего профессионалы, а то, что некоторые при этом любят упражнения для рта – что ж, это их право, лично я никого не осуждаю… Abu, Anton is coming with us!// Абу, Антон едет с нами! // - кивает Газали и, обернувшись назад к Антону, поджимает губы. – Удивительно, как далеко шагнул образовательный канал для молодёжи… *** В клубе Кати оживлённо, как всегда, несмотря на ранний вечер буднего дня. - Привет, мой принц! – руки обволакивают Арсения раньше, чем он успевает переступить порог. Ждала. Чувствует небольный укол вины, видя, как суетится, подводя и усаживая их на всегда ожидающий его мягкий диван с маленьким столиком. И тут же переключает её внимание на вошедших: - Принц сегодня он, - кладёт руку на плечо улыбающегося Абу. – И вполне реальный, прошу заметить, прямиком из восточных сказок. - Всё понятно, организуем. What’a the lord want? // Что господин желает? // – Катя обращается к Абу, жестом подзывая девушек и отдавая того во владение их тел, сразу же увлекающих того куда-то в глубины салона. – А с вами что делать? – поднимает бровь, разглядывая растерянно озирающегося Антона и переводя взгляд на Арсения. - Лично меня – угостить мадемуазелью**, - улыбается Арсений и привычно наблюдает, как Катя достаёт из корсета маленький прозрачный зиппакет, искусно выуживает из него языком таблетку и, виляя бёдрами, подходит к нему, чтобы в поцелуе передать. - Малыш участвует? – спрашивает она, подходя затем к одеревеневшему Антону и проезжаясь ладонью по его промежности. Арсений видит, как Антон вздрагивает и отстраняется, потерянно глядя на него. - Без веществ, - твёрдо машет головой. Ну их нахуй, эти претензии потом, с него хватило, хотя, если подумать, без стимуляторов лично он вряд ли бы всё это вывозил… - Уверен? – слышит поплывшим сознанием, и Антон где-то на периферии взгляда поддерживающе кивает. А в следующий момент Арсений видит, как Катя, положив таблетку себе на язык, вдруг всё же целует и его тоже. Антон пытается оторваться в испуге, но поздно – Катя умеет целовать так, что оторваться не в силах никто. Арсений с любопытством и абсолютно безревностно наблюдает, как она, обхватив ладонями голову Антона, жадно присасывается к его губам, не давая полноценно вдохнуть и, конечно же, побуждая таблетку проглотить, и Антон, зажмурившись, дёргает кадыком – вот и всё. Музыка становится громче. Тени танцующих вокруг тел расползаются по залу хищными лианами, обволакивая пространство в пурпурно-сумеречные оттенки, и сквозь них отчаянно пытается пробиться свет точечных светильников, разбросанных по периметру стен. Арсений отдаётся битам, прикрывая глаза и поднимая руки вверх – ритм убаюкивает сознание своей невозмутимой равномерностью, и это, пожалуй, всё, что сейчас ему нужно. Катя целует его в танце, и Арсению тепло и хорошо от её тела рядом. А ещё очень сухо во рту и срочно нужно найти воду. Пробирается к выходу из толпы, скорее наощупь, чем взглядом находя стоящие на баре бутылки с водой и жадно пьёт, проливая половину на себя. Ну и пусть, мокрая рубашка приятно льнёт к телу и на секунду взгляд проясняется – Арсений оглядывает танцпол – девчонки давно уже топлес, и парни жмутся к ним голыми торсами и топорщащимися ширинками брюк. Скоро всё начнётся и будет продолжаться до утра, до тех пор, пока не сдадутся в рваных криках самые стойкие, и Арсений не раз выигрывал эту гонку. Но сейчас его интересуют два момента, и если за один он относительно спокоен – три нимфы, унесшие Абу, до сих пор не появились, то второй находится сейчас в углу зала, прижатый к стене сразу двумя блондинками. И пока одна страстно нализывает его губы, забравшись ногами на пуфик, вторая обхаживает промежность, расстегнув ширинку и сминая губами член сквозь бельё. Глаза Антона закрыты, руками шарит по стене беспомощно, очевидно, боясь, прикоснуться к живому, и Арсений, оставив бутылку на стойке незакрытой, спешит к нему. - Прошу прощения, дамы, но вынужден вмешаться в ваши планы и выкрасть жертву, - журчит, протискиваясь сквозь руки-губы и заставляя Антона распахнуть осоловелые глаза: - Пойдём со мной, - мягко тянет, на ходу застёгивая ширинку на вздыбившемся члене. Антон не сопротивляется - его хоть на плаху сейчас. Последствия будут для Попова ужасны, он знает, но сейчас, коварно улыбаясь, тащит его сквозь беснующуюся толпу и выхватывает из неё за руку Катю – та разгорячённая, с дикими глазами, каштановые волосы разметались по голым плечам, а от влажного тела исходит сладко-пряный аромат – такую её Арсений всегда хочет, и сейчас чувствует, как внизу наливаются горячим яйца и каменеет вставший давно член. - Родная, - мурлычет, отводя её и Антона подальше от толпы, - устрой-ка парню приватный танец, - трётся котом, закусывая её шею, - как ты умеешь, да? А я посмотрю… - кладёт её руку себе на промежность и выдыхает со стоном: - Только не тяни, ради бога, я уже на грани. - Малыш, - Катя обхватывает Арсения за лицо, - а пойдём, я тебя всего вылижу? – целует, глубоко проталкивая язык, и Арсений дрожит, готовый согласиться – Катя умеет, она может. Она вырывала из него такие звуки, каких никто не мог. Но рядом стоит потерянный Антон, возбуждённый, раздразнённый и брошенный, и Арсений не может его оставить, раз сам втянул во всё это. - Чуть позже, милая, - нехотя отрывается, ощупывая рот, в котором только что был его язык, пальцами, которые та с жаром лижет. – Сначала то, о чём прошу. - Слушаюсь, мой господин, - лисья улыбка и повелевающий двигаться следом взгляд обещают глупышке Антону вполне определённые ощущения, и Арсений в какой-то момент жалеет, что обрёк себя лишь смотреть, но рыпаться поздно – хищница приготовилась к своему смертельному прыжку, и сегодня сладкая жертва – не он. Захлопнувшаяся дверь отгораживает их от сводящих с ума битов и оставляет в полумраке чёрных стен и дивана, стоящего посреди комнаты. - Алиса, темнее! – командует Катя, снимая с Арсения пиджак, а затем расстёгивая рубашку и толкая того в мягкое кожаное кресло, стоящее напротив дивана. Плещет из графина на столике рядом что-то тёмное на треть стакана и, протягивая, забирается на колени на секунду. Задрав его подбородок, смотрит в глаза: - Точно хочешь, чтобы я это сделала с ним, а не с тобой? Арсений уверенно кивает – у него крепко стоит, и кончить сейчас лишь вопрос времени – неважно, как - что оргазм получится яркий, он не сомневается, а вот посмотреть, как кончит этот мальчик, наверняка ни в чём подобном не искушённый, Арсений бы хотел. - Алиса, Sena Sener Libercio! - командует Катя, усаживая хлопающего глазами Антона на диван и стягивая с него свитер и футболку. – Хочешь, брюки сниму? Быстрее закончим, - оборачивается к Арсению, но тот, отпивая глоток виски, отрицательно мотает головой – быстрее не надо. Из невидимых динамиков по комнате расползаются восточные мотивы, а ритм, сцепляющий всё это воедино, заводит и без того пульсирующее тело. Арсений кладёт руку на член поверх брюк и поглаживает в такт нарастающих ударных. Катя, видя его состояние, сбрасывает с себя обтягивающее платье и остаётся в одном белье – чёрном, кружевном, как нравится Арсению, и от одного вида пальцы его начинают тереть член сильнее. - Правило одно: руками не трогать! – говорит Катя Антону, когда залезает на него и касается своей красивой, облачённой в шёлк грудью, от чего он вздрагивает и разбрасывает свои длинные руки по дивану плетьми, учащённо дыша и неотрывно глядя. Катя, не отрываясь от его глаз, начинает медленно двигать телом, плавно на него оседая. Антон, замерев, плывёт взглядом и неожиданно высоко стонет, скребя пальцами по велюровой обшивке дивана. Арсений запускает руку внутрь брюк, пытаясь успокоить готовый взорваться член. - Ну-ка, попей! – Катя тянется к стоящей возле дивана бутылке с водой и почти насильно поит ошалевшего Антона. – Он у тебя что, девственник? – почти сердито спрашивает, обернувшись, а Арсений, не зная, мажет плечами, не вытаскивая руки из ширинки - продолжай! - Я так не могу! – смахивает с чужих колен и роется в шкафу в темном углу комнаты. – Он меня взглядом жрёт, - возвращается к Антону и начинает наматывать на его глаза атласную ленту. Антон послушно сидит, не вмешиваясь - завороженный, околдованный, впавший в транс, и абсолютно точно именно это заставляет Арсения сдавливать сейчас член у основания пальцами, чтобы не сдаться раньше времени. - Не видишь ничего? – интересуется Катя, завязывая на затылке Антона узел, и, получив утвердительный кивок, целует его в губы: - Зато так почувствуешь больше, - снова садится к нему на колени и, максимально пристроившись к его вставшему под брюками члену, начинает двигаться вновь, встраиваясь в ритм мелодии: - Господи, я сама с ним кончу! Музыка становится громче, а воздух гуще. Катя танцует на чужих бёдрах, откинув голову наверх и поскуливая. Антон на грани, Арсений видит. Губы тревожно распахнуты, грудь высоко вздымается и светлые, Арсений с удовольствием разглядывает их, соски набухли – не без Катиного участия - та, намочив пальцы рук слюной, трёт их, прищипывает, теребит кончиками своих коротко остриженных ногтей, и Антона очень сильно этим изводит. Он ладонями ползёт по её телу, забывшись, но та сбрасывает тут же: - Убери! – хватается за спинку дивана по обе стороны от его головы: - Сука! – распахивает широко глаза и, смотря в потолок, выписывает горизонтальную восьмёрку так неистово, что Арс готов сорваться и дать окончательную волю рукам, только видя это. Антон, отбросив голову на спинку дивана, беспомощно стонет, вцепившись в обивку и больше не позволяя себе двигаться, а Арсений, из последних сил сдерживая собственную разрядку, вдруг ощущает невыносимое желание оказаться с ним рядом и разделить этот момент. Отставляет стакан, встаёт, пошатываясь, огибает диван и, оказавшись за спиной, любуется на откинутое в ожидании подбирающейся агонии лицо – раскрасневшееся, слегка качающееся от движений Кати, отчаянно ловящее воздух открытым ртом, и Арсений готов сейчас отдать многое, чтобы увидеть Антоновы глаза, скрытые под атласной повязкой. Наклоняется, осторожно прикасаясь к губам, и неожиданно чувствует агрессивную отдачу – Антон скулит, подаваясь вперёд, и пытается словить его губы своими. Проталкивает без стеснения язык – и почему Попов считал его неискушённым? – и откровенно нагло всасывает чужой, так, что безболезненно оторваться не получится. Но, в отличие от Антона, Арсению руки использовать не запрещали, и пропускает два пальца ему в рот над нижней губой, освобождая свой язык из захвата и сползая поцелуями к уху. Покусывает мочку, а потом начинает жарко вылизывать раковину, толкаясь кончиком в узкий проход к мембране… Антон, жадно вбирая и обсасывая пальцы-заложники, выгибается в спине и, рвано дёрнувшись, на секунду замирает с высунутым наружу языком и нечленораздельно мыча. Катя, задрожав на его выпирающем сквозь брюки члене, прекращает свой дикий танец, запрокидывает наверх голову и мелко трётся об Антонову ширинку промежностью, выдыхая гортанные звуки. Арсению больше не выдержать - чувствуя, как от позвоночника идёт волна чего-то горячего, успевает только вынуть пальцы из Антонова рта, чтобы схватиться за спинку дивана в попытке устоять, и тут же деревенеет в накрывшем удовольствии. Стараясь продлить, опускает руку под яйца и давит на чувствительную точку, сгибаясь пополам и содрогаясь от этого ещё долгих две секунды. В голове сильно токает, под зажмуренными веками мелькают всполохи красного, и очень душно. Как до сих пор держали ноги, не знает, сползая на колени возле спинки дивана. К его руке, вцепившейся в обшивку, прислонилась горячим лбом Катя, тяжело дышащая и, кажется, пускающая слюни в прямом смысле этого слова. Секунды молчания разрастаются в вечность, таящую в себе одно на троих усталость и удовольствие. - Ты умница, девочка, - Арсений мягко высвобождает ладонь и треплет Катю по взмокшей чёлке, как только удаётся полноценно вздохнуть, а зрение обретает резкость. Музыка, оказывается, всё это время продолжала играть, глухо отражаясь от беспросветных, непроницаемых стен и оставляя источник звука непойманным. Время сладко замирает – так бывает только здесь, в этой наглухо спрятанной от внешнего мира атмосфере и под действием спасающих от раскаянья веществ. И Арсения обычно больше ничто не тревожит в последующие минуты, а потом и часы, отданные блаженному забытью в одиночестве, с уснувшей под мышкой Катей, или среди таких же затерявшихся во времени и пространстве людей. Но сейчас ему непременно нужно знать, как чувствует себя Антон, и, поднявшись на трясущихся ногах, заглядывает в его лицо, навалившись грудью на мягкую спинку. Антон тяжело дышит, открыв рот и облизывая губы, и Арсений, не удержавшись, лезет в них языком, теперь осознанно, воодушевлённый, но тут же задушенно пищит, когда его больно прикусывают, не давая вырваться. На затылок ложатся тяжёлые ладони, и чувствует, как внутрь юрко пропихивают полумягкую таблетку, и целуют, не давая отстраниться и заставляя проглотить. Отшатывается, когда отпускают. - Что ты наделал?! – видит, как в испуге приходит в себя разомлевшая Катя, отрывая лоб от спинки дивана, но не пытаясь слезть с бёдер Антона. В этот момент Арсений вспоминает, как Катя целовала Антона уже здесь, в этой комнате, и всё сразу сходится. Два пальца в рот, срочно! Срывается с места, неожиданно резво разгоняясь по направлению к туалетам, врывается в кабинку и отчаянно суёт в себя руку по локоть, давя пальцами на корень языка и пытаясь вызвать рвотный спазм. Но организм, измученный обрушившимися на него впечатлениями, отказывается реагировать. - Успокойся, сейчас поедем домой и как-нибудь справимся, - слышит усталое за кабинкой, и скрипит незапертая дверь. Антон стоит, прислонившись к проёму, улыбается, сволочь, и руку к его лицу тянет – хочет обслюнявленную щеку вытереть? - Придурок, это не шутки! – подбородок привычно взлетает вверх, а крылья носа угрожающе раздуваются. Арсений резко откидывается назад, уходя от касания, и Антон, пользуясь этим, делает шаг вперёд и оказывается с ним в кабинке. - Разве? А по-моему очень даже весело! – не глядя, закрывает за собой дверь и запирает щеколду, гипнотизируя посерьезневшим взглядом. – И поможет продержаться, - приваливает испуганного Арсения к перегородке, в секунду меняя их местами и, закрыв глаза, вдыхает его запах возле шеи, щекоча волосами щёку. – Будет классно, вот увидишь, я присмотрю за тобой, - лижет под мочкой уха, – как ты тогда, помнишь?.. - Я не виноват, что она тебя поцеловала, - лепечет Арсений, пока Антон всё-таки вытирает его щёку – но теперь собственным языком и нарочито медленно, и это никакое не вытирание, но не может даже руки поднять, ощущая себя безнадёжно слабым для этого. Антон вдруг действительно выше, и плечи у него шире – Арсений видел это и раньше, но сейчас – чувствует. Вспоминает, как тот бесцеремонно перенял инициативу и захватил его рот во время поцелуя, понимает, что эти выпирающие кости и худоба могут сломать его не потому что сильнее, а потому что он уже сдался, когда на секунду признал превосходство другого. Чтобы стать уязвимым, ему немного надо - чувствует, как глаза предательски наливаются тёплым. Мокрое бельё неприятно холодит промежность, но член упрямо встаёт, реагируя на всё менее осторожные покусывания шеи. Таблетка, похоже, действует вовсю, и остаётся только догадываться, какая её часть успела осесть в Антоне, и на что тот готов сейчас пойти. Липкий страх всё сильнее заползает под кожу - он совсем не такого Антона привык видеть и почти совсем забыл такого себя. - Я тоже, - усмехаются в висок и мгновенно разворачивают Арсения спиной, тесно вжимаясь сзади. - Нет! – голову обносит, и закрывает глаза на секунду, пытаясь справиться, не дать телу забиться в истерике. – Перестань! Уйди! – выпрастывает руки из захвата и, опершись о стенку кабины, разворачивается, с усилием оттолкнувшись. Оказывается перед удивлённым лицом Антона и замирает, нагнанный пониманием. Антон не под действием таблеток. Хмельной, конечно, но блеск глаз больше насмешливый - стаффа в нём точно нет. На смену охватившему было облегчению мгновенно приходит желание въебать со всей силы за свой позор, но, будучи прижатым, не размахнуться и делает единственно возможное в его ситуации – надменно заламывает брови и щурит глаза: - Сам выметешься отсюда или охрану позвать? - Ух ты, - ничуть не смущается Антон, отстраняясь. – Теперь, надеюсь, понятно, каково это, когда в тебя что-то пихают, не спросив разрешения, - лезет в карман брюк и показывает Арсению блистер. – Это был ибупрофен – настоящий обезбол, знаешь? Я теперь всегда с собой ношу, - усмехается. – Думал, башка взорвётся, когда кончил под вами, и в рот засунул сразу, когда ты от меня оторвался… Это пиздец. Ноги слабеют моментально, и Арсений не чувствует, как уже сам цепляется за чужие плечи, чтобы не сползти вниз. - Прости, что на «ты», - продолжает Антон, - раньше действительно повода не было. А сейчас, прям, момент, согласись. - Ты так долго вынашивал свою месть? – растерянно спрашивает Арсений, чувствуя, как сдувается член. Психосоматика – вещь, как ни крути. - Месть? - Антон, задрав брови, рассматривает его лицо, словно впервые. – Разве месть выглядит так? – кивает на свою промежность, но у Арсения и своя сейчас влажно холодит, и контраста с Антоновой не чувствует, но понимает, о чём он. - Хотя в моменте пришлось ориентироваться, конечно, - добавляет Антон чуть тише, - ну, почти. Ну, почти… - Я чем-то выдал себя за эти дни? – спохватывается слишком поздно и упрямо поджимает губы – проёбываться, так до конца. - Совсем нет, - Антон улыбается со своими этими ямочками на щеках так лучисто, что становится плевать, что на самом деле да. Не это важно. Арсению ещё придётся ответить за всё, он знает, но сейчас, пусть вторая таблетка и оказалась лишь обезболом, первая-то ещё не до конца отыграла… Целует, подавшись вперёд и поддавшись весьма некстати нахлынувшему порыву благодарности. Антон не сопротивляется, но и инициативы не перенимает, оставаясь на месте и не делая попыток ни отстраниться, ни продлить. - Ты не думай, мне тоже понравилось, - говорит, когда Арсений нехотя отпускает его губы, и тонкие морщинки опять несмело расходятся радианами от улыбающихся глаз – Арсений, если честно, только у него такие и видел. - Но это как сон, - гладит по щеке, той самой, что так жарко вылизывал недавно. – Красиво, не по-настоящему и придётся проснуться, – ловит за руки. – И мы до сих пор в туалете, - сетует, и Арсений, растерянно смаргивая отступающее забытьё, внезапно стыдится себя, и их обоих здесь, в этой кабинке, и хочет немедленно увести их из клуба, но тут врывается Катя, внося в уборную вместе с собой все шумы сумеречной порочной жизни её заведения. - Выходим, мальчики! – кричит, ударяя по двери рукой. – Ваш друг соскучился. *** Едут домой в хмуром молчании. Антон Арсения понять может – у того похмелье сейчас и действие препарата прошло давно – они оба успели принять душ и надеть чистое бельё, любезно предложенное Катей, отпоили втроём с ней чаем осоловевшего от утех Абу и вручили его дежурившим снаружи телохранителям, и Арсений даже поговорил о чём-то со своей прекрасной подругой, затягиваясь на двоих ашкой на самом конце барной стойки. Антон себя вот только вряд ли понимает. Учитывая то, что произошло с ним за последние несколько часов, он не должен спокойно сидеть здесь и смотреть на торопливо несущуюся в них дорогу, освещённую истерично выскакивающими из темноты фонарями и пятнами света-самоубийцами. Облизывает горящие до сих пор губы. Их целовали сегодня многие, и, видит бог, Антон соврёт, если скажет, что ему не понравилось. И дело не в том, что такого внимания он редко когда удостаивался – да ладно, его и по одному-то нечасто баловали – а в том, как это было. И речь не о тех девочках с танцпола и даже не о Кате. Нет, она, безусловно, стоит всех денег, которые ей заплатил Арсений, и платят, Антон уверен, многие, но её поцелуи были заученными, механически отточенными и профессионально выверенными до секунды, до каждого грамма даримой сладости. Другое дело Арсений. Он словно сорвался в последний момент, и сам испугался этого. Антон видел его глаза до того, как на собственные легла повязка, и может поклясться, что в них было только желание произвести впечатление – Катей, собой, своим возбуждением и могуществом. Но что же случилось потом, уже у самого конца, когда почувствовал движение воздуха у головы и отчаянную решительность примкнувших к нему губ? Впервые мужских. Удивился ли Антон? Нет, ведь он сознательно отсёк это чувство, когда зашёл сюда - в этот клуб сегодня, в пентхаус Арсения четырьмя днями ранее, в свой первый дорогой ресторан когда-то, облачённый в тёмный фартук и плотоядные взгляды заплывших жиром и деньгами завсегдатаев… Удивился ли Антон? Пиздец, как! Неописуемо, не выразимо словами… Он видел Арсения разным за эти дни, а что не видел, додумывал сам – у него богатое воображение, и он отчаянно шерстил все источники, какие мог, всё время, пока сживался с мыслью о контракте, и каждый раз успевал заочно и наяву привыкнуть ко всем его обличиям. Но сегодняшнее не было очередным подаваемым образом – сегодня Арсений предстал пред ним сам – желающий и настойчивый, растерянный и испуганный, нежный – Антон, несмотря на всю последующую браваду того, понимает, что имел уникальную возможность лицезреть Арсения Попова настоящего снова, и это вызывает в нём что-то тянущее внутри и мурашки по коже. И вряд ли ему это простят, конечно. - Она же любит тебя? – бывалый специалист в проёбах, он знает, как зарыть себя ещё глубже. Машину дёргает – ещё бы, ведь именно этой фразы они ждали все те полчаса, что едут в тягостном молчании. Щёки горят, но Арсений не видит, слава богу, переключает скорость, старательно маскируя волнение, говорит тут же, игнорируя вопрос: - Всё думаю, что было бы с моей жизнью, не приди я тогда в «Братиславу». - Ничего хорошего. Друга бы потерял, - отвечает Антон уверенно, вспоминая его же слова. Резко бросает вбок и вперёд и, если бы не ремень, оставил бы нос на приборной панели. Поворачивает голову – теперь всегда готовый к любым реакциям – Арсений, нервно сжимая руль, снимает ногу с педали тормоза и медленно проворачивает ключ зажигания на панели, глуша двигатель. - Прости меня, - закрыв глаза, потирает, а потом и вовсе прижимает к ним ладони. - За что? – Антон начинает нервничать. Это вроде как он накосячил, ворвавшись в туалет и напугав. - За всё, - Арсений обводит руками пространство явно не салона. – Ты не заслужил такого. Не заслужил быть впутанным в мою жизнь, мои проблемы, не заслужил выпадать из самолёта и получать в лицо кулаком. Не заслужил выслушивать от моего отца оскорбления и пробовать препараты. И кончать от моего трипного поцелуя тоже не заслужил… - Это всё не стало для меня наказанием, прекрати! – Антон протестует. – Мне всё нравится, Арс, нравится твоя жизнь, пойми, и я ничуть не жалею, что решился на контракт, чем бы он ни закончился, вот такой я испорченный, оказывается, - выдыхает и набирает в грудь воздуха опять, но его прерывают. - Тогда за что ты сам наказываешь меня? – звучит удивлённое. Арсений отнимает руки от лица и ошарашенно переводит взгляд на него. Становится совсем неуютно, но Антон не сдаётся: - Это не наказание было. Просто захотел показать, как это, когда решают за тебя… Арсений на секунду виснет, а Антон внезапно понимает, что его слова сейчас прозвучали крайне неоднозначно. Неуклюжий во всём, чёрт возьми. - Ну и как? Получил удовольствие? – вопросительно поднятая бровь. Чёрт. Шах и мат тебе, Шастун, нашёл, с кем тягаться. Выруливай, давай, со скользкой двусмысленности. - Да! – чистосердечно признаётся. – Ты так испугался той таблетки, видел бы себя! – начинает смеяться, и губы Арсения облегчённо дёргаются в ответ. – Нет, правда, было очень смешно, когда ты со скоростью гоночного болида рванул в туалет... Неужели этот кайф того стоит? Арсений, уже открыто улыбаясь, смотрит, как на отсталого: - Вообще-то люди на это состояния спускают. Ты разве не понял - это другое восприятие реальности, ты становишься способен загореться от взгляда, шёпота, от того, как кто-то дует на твою кожу. Это самое острое, что я чувствовал в своей жизни, хоть и есть, с чем сравнить. - Это просто наркотик, Арс, и ты это понимаешь. Он вызывает выработку норэпинефрина и усиливает чувственность. Это химия. - В нас все процессы химия, Антон. Нет ничего плохого в том, что, зная о происходящем в организме, мы имеем возможность управлять этим и получать удовольствие. И да, ты неплохо подкован в теории, ханжа. Антон замолкает, пытаясь подобрать правильные слова, но не находит и предпочитает отмолчаться. Пусть Арсений считает, что задавил его аргументами. - Или ты против удовольствий такого рода? – подначивает тот. Антон чуть заметно усмехается, не ведясь на провокацию. - Я просто их не практикую. Чувственность сама по себе стоит того, чтобы ни с чем её не смешивать. Арсений слегка нервно дёргает плечами: - Хочешь сказать, что сегодня не почувствовал разницы? - Я первую таблетку тоже выплюнул, - признаётся Антон, смутившись, - Прости, это было нечестно – не сказать об этом… Но я пил! – находится тут же. - И, признаюсь, с удовольствием – что на танцполе, что из рук Кати потом… Жаль, что ты видишь во мне только жертву, - заканчивает обречённо. - Ты ничего не принимал? – тупо уточняет Арсений, будто не слыша последнего. - А что, твой расчёт был на это? – усмехается Антон, но тут же спохватывается: - Извини, я знаю, что ты всего лишь хотел показать мне Катю в деле, и сам не собирался участвовать. - Откуда знаешь? – подозрительно сощурившись, спрашивает Арсений, и Антон психует: - Просто понял, и всё, отстань! Ты не пытался ничего со мной сделать, ты хотел снять стресс и развлечься, а то, что вышло в итоге – случайность. - И именно поэтому ты не считаешь себя жертвой? – значит, услышал всё-таки. - Нет, Арсений, я не считаю себя жертвой потому, что всегда делал выбор сам, ну, кроме того случая с первой таблеткой, но и ту я ставлю теперь в вину себе, учитывая твои приобретённые со студенчества привычки и свой врождённый кретинизм, - Антон, не отрываясь, смотрит в немигающие глаза напротив, и Арсений, в какой-то момент не выдерживает и, отщёлкнув дверь, выходит из машины. Антон тоже торопится наружу со своей стороны, тут же поскальзываясь на влажной обочине и повисая на открытой двери. - Что, хочешь сказать, я не использовал тебя в своих целях? Не унижал и не давил? – смотрит на него Арсений через категорично разделяющую их крышу автомобиля. - Давил. Помнишь шнурки? – Антон усмехается и, найдя, наконец, устойчивое положение, захлопывает дверь. - За шнурки я тоже прошу прощения, - слышит глухое. – Арсений хватается за крышу руками так же, как пытающийся удержаться секунду назад на ногах Антон. - Ладно, - Антону надоедает этот театр. Быстро обходит машину и хватает растерянного Попова за локти, притягивая и обнимая. – Хватит загоняться, Арс, сегодня не случилось ничего нового из того, на что я был внутренне готов, подписывая контракт. - Ты и на мой поцелуй рассчитывал? – Арсений удивлённо поднимает голову от груди. Ну что за человек. Антон молчит. Не рассчитывал, не надеялся, не позволял себе даже представить. - Давай лучше скажу, чего я боялся. Ты мог оказаться не тем, каким мне показался, меня банально могли захотеть пустить по кругу - твой друг в раздевалке ресторана очень красноречиво описал мне моё будущее, если я не отдам ему деньги немедленно или не подпишу этот контракт, и я мог примерно представлять, на что иду, отдавая себя в руки по сути такому же, как он. - Но ты отдал? – хмурясь, допытывает Арсений. - Ты сказал мне «спасибо» в том клубе, где я увидел тебя впервые. И выступил заслоном от своего друга в «Братиславе», - Антон размыкает объятия, пытаясь сделать шаг назад, но теперь уже держит Арсений, обхватив за талию и не отпуская. – Нет, ты всё ещё мог оказаться психопатом и убить меня за неправильный взгляд или запах волос, но надежда, что ничего запредельного не случится, и мне не придётся… отстаивать собственную неприкосновенность, всё же теплилась. - Ты же понимаешь, что Стогниенко просто бравировал? – дожимает Арсений, держа Антона ещё крепче. – Он не такой, и не в его положении… - Да, да, Арс, знаю, что ты скажешь! – с досадой перебивает Антон и всё-таки выпутывается из объятий. - Статус, публичность, опасность потери имиджа… А только знаешь, что между кафе на трассе и дорогими ресторанами в центре Москвы риск быть выебаным и убитым выше в последних? Ты не в теме просто, не вращаешься в этой среде, но ведь должен понимать, что как раз положение руки и развязывает. В прошлом году другу одного моего бывшего коллеги предложили обслуживать выездное мероприятие. Высокого уровня. Настолько, что тот втихаря слал сообщения, что знает всех отнюдь не по развлекательным каналам. А потом было одно оборванное голосовое «Вить, мне страшно», и больше ничего. Ни друга, ни розысков. Коллега говорил, что звонил родителям того парня, но и их телефоны были недоступны. Он сам уволился почти сразу, выбросил телефон, сменил номер, отчислился из универа и уехал домой. И это только из того, что я знаю лично. Сколько страшных слухов ты можешь услышать в ресторанных подсобках, лучше не знать. Как и не знать того, насколько ещё хуже приходится девчонкам… - Но ты ведь работаешь, не уходишь, - перебивает Арсений ошарашенно. - Посмотри на меня, - хмыкает Антон, раскидывая руки, - я максимально не подхожу для развлечений, и если меня и имеют, то не буквально, к счастью, а за мои косяки. Но тут всё по-справедливости, я понимаю. А на выезды я просто не соглашаюсь, - добавляет. - Холодно, может, поедем? Арсений кивает и садится на место, заводя двигатель. В машине уютно, Антон подставляет ладони под тёплые струи воздуха из печки. - Ты не ответил про поцелуй, - напоминает Арсений. - Не ответил, - соглашается Антон, откидываясь на спинку кресла - вроде согревается. – Но ведь ответил на, - улыбается, поворачивая голову. - И теперь я знаю, что ты не был под чем-то, – напоминает Арсений будто самому себе, глядя на него. - И теперь ты знаешь, что я не был под чем-то, - согласно кивает Антон. Не считая мелочей вроде разрывающих клапаны сердца эмоций. Арсений секунду напряжённо молчит. - Но ты же понимал, что это будет единоразово? – тихо спрашивает. – Я у Кати всегда много чего творю, о чём потом часто жалею. - Конечно, Арс, - Антон растягивает губы в улыбке, - неужели ты подумал, что я на что-то рассчитываю из-за одного поцелуя? Я прекрасно понимаю, что ты привык удовлетворять все свои потребности по первому требованию, и секс в этой турнирной таблице на первом месте. Я ещё легко отделался, если подумать… Взгляд Арсения, брошенный исподлобья, заставляет замолчать. *** В квартире Арсения пусто и чисто. Антону кажется, что с момента разглядывания родинок на чужой спине в лучах утреннего солнца прошла вечность. - Я в душ и спать? – зачем-то спрашивает. Арсений растерянно кивает, уходя по лестнице наверх. И Антону, стремительно теряющему запал целого дня, сейчас нужно только одно – чтобы не трогали. Лежит на кровати, бросив рюкзак в угол и раскинувшись, в чём был. Не глядя, тянет, открывая, ящик тумбы и наощупь достаёт календарик и маркер. Ещё один день позади. Точнее, два, учитывая, что утром не удалось пометить предыдущий. И сейчас Антон понимает, что не хочет заштриховывать их крестами. Они прошли, но не исчезли для Антона, как, собственно, и все проведённые в этом месте, и удалять их даже на бумаге преступление. Старательно обводит в окружности – вот так гораздо лучше. Всё случившееся теперь отмечено им, а не перечёркнуто. Все пять прошедших дней. Убрав, лежит снова, уставившись в потолок. На ум некстати приходят мысли о трусах, оставленных где-то у Кати. Выкинет, наверное. А они дорогие были. Вскакивает, натирая лицо ладонями – какая разница теперь, до трусов ли сейчас… Хватает с полки полотенце и халат и несётся в ванную, запираясь. Вдруг вспоминаются девушки, за которыми ухаживал. Сколько их было? Сначала Нина из параллельного класса, потом её подруга со случайной вечеринки – ну и сволочь же ты, Шаст – и последняя, Ирка со второго курса, которая, наконец, разрешила к себе прикоснуться не только губами. У неё были все шансы оставить Антона с жёстким комплексом неполноценности, если бы к тому времени он не принял осознанного решения поставить точку в давнем дискуте с самим собой, и не прекратил только начавшиеся отношения. Но вопрос ведь не в этом, - Антон сосредоточенно натирает себя мочалкой, - вопрос в том, почему, давно разложив всё по полкам своей головы и окончательно убедившись в правоте собственной теории, он на этом остановился? Смывает пену душем, ступает на коврик, растираясь полотенцем всё агрессивнее от понимания, что вряд ли найдёт ответ в ближайшее время. Нет, со своим телом у него недопонимания нет – Антон лет с пятнадцати вожделенно кончает под порно и с мужчинами, и с женщинами, причём, в самых разных их вариациях, осознавая, что похоть не имеет пола. Но себя представить с кем-то он не может. Хотя, казалось бы, пришёл к каким-то выводам, так иди от обратного, дерзай, пробуй или хотя бы отдавайся воле случая - вон, у него знакомые есть, которые, ну, в одну комнату при расселении попали и сами удивились, какими охуенными «соседями» стали. Но Антон, полный скепсиса, такие истории на себя никак не проецирует. Его Серёга и Стас, живущие бок о бок рядом, ни хрена не возбуждают – кривится при одной мысли о них, хотя и о Наде думается не лучше, хоть она и девушка. Но она же подруга, о друзьях в принципе такого думать нельзя, или Антон неправ? Нет – представляет на секунду – прав, друзья возбуждать не могут. А Арс не друг. Опускается на корточки, зажмуриваясь. Нет, только не это. Антон не трус, но иногда следовать собственным принципам даётся тяжело, в какие бы слова это не облачалось. И похуй сейчас на демагогию – Антон воспитан своей семьёй, своей командой и сталкивается сейчас с проблемой прежде всего в их понимании – в этом беда. Нет, Антон не изменяет себе – уж в чём-чём, а в вопросах гендерного самоопределения и построения отношений он безгранично лоялен. Просто допускать и поддерживать – это одно, а беспощадно очутиться на расстрельной передовой – другое. Антон признаёт, что откровенно боится сейчас. Как всё некстати! Чуть слышно воет, обхватив голову руками и зачем-то вспоминая теплоту касающихся его губ и мягких движений чужого языка, от которых кончил. Резко вскакивает, прижимая к животу вставший член, и спешно натягивает халат, злясь. Нет, это просто вредное воздействие среды, а он делает вид, что подчиняется её законам, пытаясь выжить. Мимикрия называется, - неосторожно хлопает дверью. Несётся к себе, намереваясь утопиться в одеяле до утра, как замечает свет на кухне. Не отдавая себе отчёта в действиях, осторожно крадётся на него, по-детски стараясь не выдать себя звуками, и замирает у проёма, видя, как Арсений в пижамных штанах и незапахнутом халате, выгрузив из холодильника всё съестное, уплетает прямо руками, отправляя в рот следом за кусками мяса лобио, сложив пальцы лодочкой, и заедая томатным соусом большой ложкой прямо из банки. - Заходи, чего встал, - Арсений, не глядя в проём, тянется за лавашом и, замотав в него кусок сыра и ветчины из нарезки, запихивает большим куском в рот, сосредоточенно прожёвывает и только после этого поднимает, наконец, на него глаза: - Что? Не видел меня такого? – усмехается и закусывает листом салата. У Антона резко урчит в животе от увиденного - когда они ели в последний раз, вообще? Сглатывая слюну, резко шагает к столу и буквально выцарапывает из-под пальцев Арсения остатки буженины, запихивая одним хватом в рот и притягивая к себе помидоры. Холодный сок льётся по подбородку, но Антону плевать – вытирает предплечьем, жуёт ароматную мякоть, запивая прямо из горла каким-то соком, стоящим на столешнице. Грейпфрутовый – морщится. Арсений ржёт, обгладывая куриную ножку и пихая ему в нос болгарский перец. Антон послушно вцепляется в него зубами и стонет – вот это самое оно. Цепляет лобио тоже, и Арсений по пути, пока он тянет руку к себе, отхватывает половину, нагло слизывая. За это мажет его по щеке мокрыми пальцами – старательно облизал доставшиеся остатки сначала – и тот воет, но тут же впечатывает в лоб Антона недоеденный им томат. Который растекается мгновенно, норовя попасть в глаза, и Антон матерится, сгибаясь. Арс паскудно хохочет, пока Антон размазывает по лицу красную мякоть, пытаясь оттереться, и ему не приходит на ум ничего лучше, как облить Арсения тем самым дурацким соком, плеснув на лицо струёй из горлышка. Тот судорожно закашливается, и Антон испуганно подлетев вплотную, принимается вытирать его воротом своего белого махрового халата, чуть вжимая затылок Арсения в мягкую, оттянутую с груди ткань. Арсений промаргивается под его руками и тут же тянет на себя, не позволяя отступить, а Антон ещё более голодным зверем обхватывает всего и жадно поглощает - вкусного, отдающего мясом, овощами и чем-то просыпающимся для Антона сладким. Он, видать, конченный совсем, ему, в отличие от употреблявшего сегодня Арсения, даже оправдаться нечем – ни в жратве, ни в сексе. - Арс, - хрипит, не отпуская чужие губы и чувствуя, как член болезненно саднит. Теснится, жмётся к нему отчаянно – ему, брошенному сейчас на произвол судьбы в своём неистовом желании, больше некому пожаловаться. Арсений тут же тянется под полы халата рукой, и Антон воет - сдавшийся, уткнувшийся лицом в чужой висок и позволивший пленить себя властными движениями. Пальцы под халатом требовательно похлопывают по головке, стекая затем вниз и размазывая предэякулят по всей длине. Антон слишком хорошо себя знает и пытается предупредить, впиваясь в плечи Арсения до боли, но тот, не ослабляя хватки, поворачивает голову и, встретившись с губами Антона, порывисто шепчет: - Ты и там такой же стойкий… - и Антону становится запредельно хорошо. Он судорожно выдыхает, выплёскиваясь рывками, цепляется за Арсения в попытке не упасть, но всё же съезжает на пол, утягивая его за собой. Как во сне, ползёт вниз по телу наощупь, борясь с послеоргазменной слабостью и слыша где-то на периферии «да ты не сдаёшься», упрямо придавливает бёдра, находит ртом и руками в слоях одежды и белья марающий смазкой член и впервые в жизни пробует на вкус, чётко осознавая, что пересекает сейчас невидимую, но очень важную в своей жизни черту. Но место и время сейчас – отнюдь не для рефлексии, понимает, обволакивая пряную, с травяным вкусом головку губами, и сейчас он хочет только одного – самого неоднозначного, загадочного и манящего к себе человека, привставшего сейчас под ним на локтях и тихо постанывающего, откинув голову назад. Сколько неочевидных, но неумолимо сближающих их троп, они прошли за эти дни, Антон не знает, но чувствует, что вряд ли когда-нибудь сможет ощутить вкус этой жизни острее, а отношение к человеку – ярче, и пользуется моментом беззастенчиво. Старательно прячет под губами зубы, и это до странного органично вписывается в новый для него процесс. Челюсть, конечно, сводит, и начинает помогать рукой, надеясь, что его не высмеют за неумелость. Гладит в этот момент ладонью другой по животу – впалому и дрожащему, теребит кончиком языка уретру и тонкую уздечку ниже – Арсений стонет особенно сильно - и с энтузиазмом продолжает, обхватывая туже, пуская больше слюны и с каждым разом стараясь пропустить всё глубже в горло, пока чужие бёдра под ним не начинают дрожать, а изо рта Арса не издаётся сдавленный всхлип. Глотает выплеснувшееся, старательно облизывает ещё подрагивающий член, осторожно выпуская его изо рта, поднимает взгляд. Арсений, закрыв глаза, лежит под ним на полу кухни – распластанный, руки со спущенным халатом по сторонам, тёмные соски топорщатся, бельё где-то в районе колен... Антону кажется, что такие прекрасные последствия своей подписи под сделкой он не мог представить даже в самом лучшем психоделическом сне. - Условия нашего договора не нарушены, - уверяет почти успокоившийся член, целуя, - я всё делал добровольно. - Иди ко мне, - слышит сверху и ползёт, улыбаясь, зная, что встретит. Губы Арсения мягкие. Такие, что хочется нежить часами, сминая и зализывая, проникая внутрь неторопливыми толчками любопытного языка и чувствуя в ответ трепет отзывающегося тела. Антон, кажется, сходит с ума, забирая ничего не соображающего Арсения в объятья, прижимая его голову на собственном изгибе локтя к себе и властно целуя. Арсений заглушенно стонет, а свободная рука Антона уже оглаживает его грудь, находя так и не опавшие бусинки сосков и по очереди их сжимая. - Антон… - горячее дыхание на губах не отрезвляет, и Арсений, понимая это, с силой отворачивает лицо, чтобы привести Антона в себя. - У меня к тебе пара вопросов, можно? – и стонет опять, когда Антон, подключая к языку зубы, обращает пристальное внимание на мочку правого уха, а потом и дальше, вниз по шее. - Весь твой, - Антон нацеловывает ключицу и чувствует, как вновь напрягается разнеженное под ним тело. - У тебя был сексуальный опыт с мужчинами до этого? – Арсений задыхается, сгибая ноги в коленях и пытаясь упереться пятками в пол – хочет контролировать ситуацию. Антон позволяет. Переворачивает их обоих и теперь уже сам раскидывается под окончательно сбросившем штаны и бельё Арсении, закинув руки под голову для пущей убедительности. Запоздало понимает, что внизу живота по-прежнему липко, хоть и частично стёрлось халатом, но не до душа сейчас, и надеется, что Арс простит. - А сам как думаешь? – двусмысленно дёргает бёдрами, заставляя Попова ощутимо подобраться. - Я не знаю, я обычно чувствую такие вещи на расстоянии, а ты до последнего казался мне не только натуралом, но и девственником, - Арсений хмурится. – До последнего - это до того, как ты ворвался ко мне в туалет в клубе Кати… Антон всё понимает. Он помнит всё. Вкусы дорогих напитков, касания чужих тел на танцполе, тёмный коридор, обволакивающая сознание музыка, запах Кати и бьющий током поцелуй, одновременно пробуждающий и погружающий в глубины неизвестной Антону бездны… - Прости, что напугал тебя своим напором, но я же был пьян, помнишь? - виновато улыбается. - Антон, не юли, я тебя едва знаю, и мне нужно понимать, кто ты, - хмурится Арсений, усаживаясь, тем не менее, на чужих бёдрах удобнее и безуспешно пытаясь запахнуть на себе халат. - У тебя столько юристов… - Прекрати кривляться, я хочу твёрдо быть уверен, что не ломаю твою психику своим образом жизни и не оказываю на тебя давления сейчас! - Очень даже оказываешь, - Антон прижимает бёдра Арсения к себе, и только пусть этот покрасневший капиталист посмеет отрицать, какое. - Антон, погоди, - Арсений тушуется и пытается слезть. - Сейчас мне немного страшно, потому что, даже лёжа подо мной, ты будто сильнее… - А это плохо? – растерянно уточняет Антон. Он, если честно, так и не понял причину такой реакции Арсения на свою выходку в туалете, и сейчас, задетый сказанным, начинает хаотично анализировать. - Я так не могу, - Арсений смотрит в глаза, выжигая взглядом, - я не могу быть ведомым, - слезает с Антоновых ног и ложится рядом. *** - Помнишь историю про Рамеля, моего первого коня? Так вот… тот тренер, которого нанял мой отец, он… оказался по мальчикам, - ровным голосом говорит Арсений, не глядя на Антона, и не давая тому перебить. - Не хочу вдаваться в подробности, там всё непросто было, я тоже вёл себя неправильно, поводы давал… В общем, однажды он сделал это со мной прямо в сене, в конюшне. Там отдельный отсек был для фуража, туда и затащил. Без смазки и какой-либо подготовки, и без романтичных поцелуев, о которых я мечтал. Мне было пятнадцать, предваряя твой вопрос, - бросает на Антона мимолётный взгляд. - И с тех пор я не даю себе расслабиться и подчинить себя никому не позволяю. Ни в чём - ни в бизнесе, ни в сексе. Лишь я теперь седлаю коней, - болезненно усмехается. Антону что-то тяжёлое опускается на грудь. Таким не делятся с первым встречным, чем же он заслужил?.. - Что с ним стало? – тихо спрашивает. - С тренером? Сбежал, - Арсений поворачивается к Антону лицом, ложась набок, на с готовностью предложенную Антоном руку. - Я сказал, что упал и ушибся, когда валялся несколько дней в постели, и все решили, что из-за этого. - Арс… - Антон не находит слов, но находит самого Арсения, чтобы, неудобно лёжа на тёплом полу одной из лучших по оснащённости кухонь, подтянуть и прижать, такого нуждающегося, к себе. – Как ты пережил это? Арсений долго молчит, водя пальцами по руке Антона, и только это позволяет понимать, что он думает, а не прекратил диалог. - Знаешь, - говорит, наконец, - это сильно меня отрезвило. Я понял тогда, что чувства, воспетые в книгах, которые я запоем читал, излишне и преступно романтизированы. В жизни всё по-другому, в жизни люди лишь манипулируют друг другом, и выигрывает тот, у кого это лучше получается, а эмоции – просто один из рычагов давления, понимаешь? Антон с готовностью кивает, вслушиваясь в каждое слово. - И значит, чтобы быть всегда сверху, всегда выше и вне опасности, нужно просто не допускать, не показывать своих эмоций, не давать повода воспользоваться собой и своими слабостями, - Арсений целует близкое к нему запястье Антона, - и в отличие от прочих столь же благоразумных людей, применять это правило ещё и к самым близким – друзьям, родителям, любимым людям… Эти слова скребут по сердцу. Антон не живёт нараспашку, никогда не жил, и зачастую должен скрывать от близких ненужные им подробности, но всё же перед любимыми им людьми он эмоционально открыт и не представляет, как это – не делиться радостью и болью, не получать поддержки, когда она требуется... - И что, не нашлось никого, кто бы эти твои установки нарушил? Кто-то достойный твоего доверия настолько, чтобы ты подверг сомнению собственные правила? – спрашивает, тут же холодея от собственной нетактичности, но Арсений беззвучно смеётся, прижимаясь к нему сильнее. - Не поверишь, я задал себе тот же вопрос буквально на днях, и пришёл к выводу, что за всю последующую с того памятного момента жизнь не расслаблялся ни с кем настолько, как сейчас с тобой. И я не имею ввиду того, что мы только что сотворили, - добавляет тревожно, поднимая к Антону лицо, но тот успокаивающе приникает к губам: - Я понял, Арс. Я ведь тоже не про секс… Хотя… - возвращается к поцелую и окончательно наваливается, забирая лицо Арсения в свои ладони, а рот – во власть собственного на секунду. - Нет-нет, прости, - смеётся, откидываясь на спину и тяжело дыша. - Но ты же понимаешь, что в тебе природный допинг? – окидывает искоса всего беглым взглядом и кладёт руку на голую промежность. - Видишь, насколько ты обнаглел, а я даже не реагирую? - Это эффект попутчика, Арс, помнишь? Всё происходящее между нами не будет иметь для тебя никаких последствий, и поэтому можно себя отпустить, - Антон медленно наглаживает начинающие набухать яички. – Всё скоро закончится, и наши жизни снова пойдут по отведённым им колеям, никогда не пересекающимся и даже близко не подходящим друг к другу, но я буду рад, если от моего короткого присутствия в твоей жизни у тебя останутся тёплые воспоминания. Арсений молчит, и Антон, убирая руку с промежности, поворачивает пальцами задумчивое лицо к себе. - Слишком короткого, - шёпотом говорит Арсений и тянется за поцелуем, наваливаясь теперь сверху сам. - Думаешь, нам не хватит оставшегося времени, чтобы сделать друг с другом того, что хотим? – усмехается Антон, на секунду отрываясь, чтобы вдохнуть воздух. - Это смотря, что хотим, - Арсений опять приникает к губам, и Антон, прижимая его к себе, чувствует, как тот натянут – эмоционально и физически, буквально в струну, и это не то напряжение, которое сейчас нужно. Он не горел желанием откровенничать, но вид человека, постигающего сейчас дроп от всего произошедшего между ними, всех событий последних дней и эмоций от пережитого, не даёт ему права молчать и позволять Арсению топить себя в собственных эмоциях ещё глубже. - Ты первый мужчина, который меня поцеловал сегодня, - выдыхает в висок и сразу целует в губы, блокируя рвущийся наружу возглас. – Но к своему решению я пришёл задолго до тебя и вполне осознанно, - снова приникает к губам, но сопротивления больше не чувствует и рискует отстраниться ненадолго: - Ты как? Ты дашь сказать? – держит лицо Арсения в контролируемой близости, пока не видит утвердительного кивка. Арсений молчит, тревожно рассматривая его из-под полуопущенных ресниц, и Антон, глядя на него, обнажившегося сейчас не только физически, понимает, что сам-то теперь уж точно молчать не смеет. - Я с детства чувствовал какую-то нестыковку, - не отпуская Арсения из захвата, осторожно кладёт его на спину, пытаясь расслабиться и собрать мысли в кучу. – Мои родители, их друзья, наши родственники – все вечно жаловались друг на друга при встречах, ну, в смысле, на своих супругов, сожителей или как там их называют, - теряется на секунду, но, чувствуя, как прислушивается к его словам Арсений, лежащий тихо рядом, смелеет: - При этом продолжали жить дальше, никак не решая своих проблем, но и не разбегаясь. И лет в шестнадцать меня торкнуло: это просто природа. Возносимая всем миром любовь оказалась просто заложенной схемой для воспроизводства рода. Как генетический код, диктующий нам всем поведенческий образ. - Ну и что? – Арсений поднимает к нему лицо. - Все мы, как ни крути, животные, и глупо отрицать инстинкты. - Это да, но я взял выше и рассмотрел социальный уровень, - Антон сейчас полон решимости донести свою идею до конца, и никакие дышащие теплом в подмышку Арсении его от этого не отвлекут. – И понял, что люди в процессе эволюции очень приспособились к положению вещей и просто негласно признали постулатом некий бартер – ты мне, я тебе. То есть, мужчина и женщина хотят друг от друга того, чем не обладают или к чему не склонны, и это отнюдь не про рождение детей. Примеры приводить не буду – их у каждого из нас вагон и маленькая тележка, но что удивительно – все ведут к одному - меркантильности. Вот на чём стоят многовековой быт, сказки со счастливым концом и вся горечь несбывшихся надежд идеалистов в реальности. Добавлю, что при этом традиционная семья одобрена церковью и светским обществом, а потому воспринимается большинством современных людей как данность, не нуждающаяся в доказательствах, а значит, и каком-либо переосмыслении. - Доказывать свои чувства в браке перед обществом, сделавшим этот самый брак мерилом добропорядочности, действительно, не предусмотрено, - соглашается Арсений, - а было бы круто установить аттестационные срезы раз в пять лет, как полагается… - хихикает. - Я очень рад, что ты принимаешь мою точку зрения, Арсений, - Антон, не моргая, смотрит и видит посерьёзневший тоже взгляд. – Видишь ли, гетеросексуальная любовь не только скучна из-за того, что роли партнёров расписаны социумом задолго до их рождения, и в подавляющем большинстве случаев соблюдаются по понятным причинам, но и опасна, так как затаскивает в свои сети тех, кто не склонен хотя бы к небольшому самоанализу. - Думаешь, многие отступили бы, если бы кто-то раскрыл им глаза? – неуверенно спрашивает Арсений. – Но что им предложить взамен традиционной семейственности? Или ты ещё и об альтернативе однополого партнёрства? Но обычно такие вещи чувствуются самостоятельно… - Нифига! – Антон поднимается над ним на локте, подкладывая под голову свою ладонь и тут же целуя. – Внешние установки зачастую давлеют над внутренними так сильно, что тело вынуждено подчиняться. - Только не говори, что психосоматика заставляет член вставать всю жизнь не на тех! - Члену плевать. Он на камень встанет, если придётся. Уже доказано, что люди рождаются без какой-либо ориентации, и лишь физическая принадлежность к определённому полу и психологический гнёт общественности заставляет их чувствовать себя либо правильными, либо не вписавшимися в колею, и тогда всю жизнь или пересиливают себя, или подвергаются гонениям, ища свой особенный путь. - Что-то не заметил нимба над своей головой, - усмехается Арсений. - В каком-нибудь Древнем Риме ты бы тоже не почувствовал, - Антона не смутить сейчас ничем, он вынашивал эти мысли годами. – Ты в силу обстоятельств попал в тот класс, где всё не только разрешено, но и поощряется – пусть той частью комьюнити, которая эти правила и выдумала, но всё же. Тебе не пришлось идти на жертвы, более того, при необходимости ты всегда сможешь удачно жениться и счастливо совмещать свои ипостаси. Кстати, считаю, что закат Римской империи не связан с пресыщением и порочностью точно так же, как «порочность» не свидетельствует о начале конца нравов и общества. Наоборот, эта свобода наступила в развитом обществе, добившемся определённых успехов, сделавшем цивилизационный виток. И потерялась, как только люди вернулись к варварству, имеющему идеей только экстенсивное развитие за счёт размножения воинов, так нужных для поддержания междуусобных войн. Вывод – чем свободнее и независимее общественный строй, тем больше свобод любого плана даётся каждому индивидууму, и наоборот – зависимость от внешних составляющих требует в качестве жертвы следование стереотипным биологическим устоям, не имеющим ничего общего с потенциалом развития человечества, с его духовными потребностями. Арсений секунду молчит, проходясь взглядом по лицу Антона. - Ты точно пишешь диплом по робототехнике? – потрясённо шепчет, обхватывая его лицо ладонями и обводя большими пальцами скулы. - Говорю же, я готовился, - улыбается Антон, воспринимая это как знак и снова приближаясь к чужому лицу. - Готовился к чему? – шёпотом спрашивает тот, когда их губы уже почти касаются друг друга. - К тому, чтобы объяснить себе, что происходит, когда меня накроет тобой, - Антон вторгается в приоткрытый рот – возможно, слишком резко, сразу с языком, но терпеть дальше он не может. Арсений, судя по затвердевшему члену, тоже. Жмётся, ластится всем собой в поцелуе, негромко постанывая, и Антон, вряд ли дающий ему дышать своими объятиями, уверен – детские травмы не должны владеть человеком. Но кто он, чтобы избавлять от них? Разве что разведать границы… Спускается вниз, ловко цепляя по пути губами всё, что нравится, и слыша густое дыхание над собой. Арсений распластался под ним на полах своего халата и, откинув голову вверх, даже не пытается направлять его. - Ты весь гладкий. Мне очень нравится. Останови меня, если что-то пойдёт не так, ладно? - Антон надеется, что его бормотание долетит до ушей Арса, потому что повторить он вряд ли сможет – голову кружит от увиденного. Как он не заметил этого в первый раз? Хотя, вспоминая, в каком состоянии находился, не удивительно. Облизывает головку и, размазывая рукой слюну по стволу, торопливо ведёт языком ниже. Порхает по чисто выбритым яичкам, подключая вторую руку и начиная массировать точку под ними. Арсений низко и продолжительно стонет, чуть поднимая бёдра и вынуждая Антона схватить и зафиксировать их. Это Арсению тоже, кажется, нравится. Боже, неужели эта его защитная установка ни разу не слетела с детства? Не была никем нарушена? Или он врёт? Выныривает на секунду. Нет, не врёт – невидящий взгляд Арса устремлён куда-то вверх, пальцы скребут по тёплым квадратам пола и низ живота нетерпеливо вздрагивает. Медленно сползает языком до плотно сжатого кольца мышц и сразу же слышит рваный вдох. Нет, нельзя. Примиряюще зацеловывает под яйцами, возвратившись, но Арсений уже не может расслабиться, замолкнув где-то наверху. - Прости, - шепчет растерянно мягчеющему члену напротив и одним быстрым движением переворачивает охнувшего Арсения на себя. - Делай со мной, что хочешь, - сообщает, глядя на вопросительно заглядывающего в его глаза Попова. Тот медленно сползает и садится на бёдра. - Ты серьёзно? Думал, что трахну тебя в горло вот так, зная, что ты без опыта? Антон пожимает плечами: - Когда-то надо начинать, а твой член моему рту понравился… Арсений стонет и мгновенно прислоняется губами ко лбу Антона, нагнувшись: - Замолчи, ради бога, - спускается поцелуями на щёки и нос. Минуя губы, уходит на подбородок и мелко щекочет языком в ухе, заставляя Антона подлететь на полу. - Чш-ш-ш, - успокаивает, отрываясь и прижимая голову Антона к полу: - Так ты что-то почувствовал в детстве и, вместо того, чтобы начать безумно экспериментировать, насел на теорию вопроса? – спрашивает неверяще. - Почему? Практика тоже была! – горячо утверждает Антон, мечтая, чтобы это допрос прекратился, а то он кончит в воздух. – Ну как, практика, просто опрашивал тех, кто, по моему мнению, входил в фокус-группу… - Били? – участливо спрашивает Арсений, движением плеч заставляя халат сползти вниз, а Антона – забыть, как ответить кивком, глядя на трогательно усыпанные родинками худые плечи и торчащие тёмным соски. Но Арсению, судя по всему, ответы и не нужны. - Господи…, - вытягивается на Антоне, упираясь обеими руками в пол, и неистово трётся своим членом о его, - теперь понимаю, почему Кэт завязала тебе глаза… - Я не буду смотреть… - Антон запрокидывает голову вверх, еле сдерживая в себе досадливый стон. Ему опять осталось совсем немного… - А должна была мне, - Арсений накрывает оба члена ладонью. - Чтобы не видел тебя такого… - прикусывает основание шеи, - …возбуждённого, хватающего воздух ртом, - делает несколько быстрых движений. - Чтобы не знал, какой ты, когда так неподдельно искренне кончаешь… Антона бьёт так сильно, что вместо стонов хрипит по-животному, опираясь лишь на затылок и ступни – всего остального подняло в воздух. Чувствует, как плещет горячим на живот и, жалея дрожащие ноги, роняет себя и навалившегося на него Арсения обратно, переплетаясь конечностями и звуками и ощущая, как заходится на нём всхлипами, испуская последнюю влагу, самый неприступный и закрытый для всех человек. Время скручивается петлями, незримо связывая и блокируя от реальности. В голове белый шум, а эмоций так много, что замирают на какой-то высокой ноте, которую не удержать, и потому выдыхает несдержанно, зажмурившись и, вероятно, вслух, потому что Арсений вздрагивает, но тут же успокаивающе прижимается губами к виску: - Дай мне минуту, умоляю, - шепчет, исступлённо дыша и укладываясь поудобнее на Антоновой груди, - буквально чуть-чуть… - Лежи, лежи, - Антон, находя себя, улыбается, наощупь подтягивает чужой сброшенный халат и набрасывает на обнажённого Арсения сверху. *Все ведь знают, что управдом – лучший друг человека? ** «Мадемуазель» - ХХХХ (препарат, полностью запрещённый законом в Российской Федерации)