Подарок на семь дней

Бежать по тёплому песку становится вдруг тяжело – ноги будто наливаются свинцом и пристывают к земле, Арсений морщится – опять. Недавно так уже было, неизвестно почему, но думать об этом не хотелось ни тогда, ни сейчас. Арсений оборачивается назад, проверяя, насколько смог удрать и, видя, что почти ни насколько, припускает снова, весело давясь воздухом с прихрюкиванием и щурясь от всё ещё слепящего солнца, садящегося за кромку моря. Они опять ни хрена не успеют до темноты, и придётся в который раз выслушивать брюзжание Димы и получать весёлые нагоняи от Серёги за то, что что пропустили закатный фейерверк. - Да пофиг! На следующей неделе успеем! – в лицо прилетает задорным хохотом и немного песком из-под чужой пятки. – Догоняй, лох! Задыхаясь от негодования, Арсений по-детски мстит, зачерпывая пригоршню песка и кидая вслед убегающему, но встречный ветер возвращает его ему в лицо, заставляя остановиться и закашляться. - Арс, ты чего? – глаза с оттенком луговой травы и закатного солнца ближе к зрачку уже маячат рядом, тревожно вглядываясь в Арсеньевы. – Хочешь, шагом пойдём, всё равно ведь опоздали? Или ну её нафиг, эту вечеринку, поплаваем лучше, - кивает на находящие в шаге от них на берег розовые волны. Арсений, вытирая с лица остатки мелких песчинок, улыбается, красотой такой, стоящей перед ним, любуясь, но тут же толкается коварно и, выиграв секундную фору, вновь устремляется вперёд, гогоча уже в голос: - Выкуси, мелкий! Серёга сказал, кто первый сегодня появится, того он завтра вперёд на доску поставит, ясно? - Ах ты, коза… - слышится сзади, но обернуться Арсению не удаётся, равно как и вздохнуть полноценно, когда внезапно чувствует, как стремительно поднимается в ставшем почему-то густом воздухе над побережьем и через какое-то время земли под собой не видя. Заходящее за горизонт солнце, океан и дурманящий обоняние воздух куда-то исчезают, уступая место душащему запаху лекарств, темноте и неразборчивому гундежу голосов, раздающемуся будто из-под толщи воды. Арсений сильно теряется, пытается проморгаться, пытается вздохнуть, отогнать от себя это марево, но находится словно в коконе, не способный выбраться. Все ощущения будто притуплены и обострены одновременно, а глухие из-за толщи воды голоса становятся вдруг чуть более разборчивыми. - Пятьдесят миллиампер… давай мексидол… глуши! Обдаёт жаром, и это не жар солнца их побережья, это больной жар. Арсений мечется, не понимая, что делать, рвётся куда-то, но тела не чувствует. В голове проносится вихрь последних событий жизни, и Арсений в растерянности замечает, что часть фрагментов утеряна, что он не помнит, откуда и как он обрёл всё то, чем жил всё это время - их небольшое бунгало в тени развесистых пальм на берегу океана, друзья километрами дальше, если идти по пляжу - но ведь можно и на скутере, но кое-кому просто неудобно, а такси здесь роскошь, так что… Грудь давит отсутствием воздуха, и Арсений пытается выбраться, всплывая наверх в той толще воды, что отделяет его от звуков. - Лимфодренаж на минимум, вводите глюкозу и нейролептики, - звучит совсем уже рядом, и Арсений задаётся вопросом, как свести всё на нет – сомнений, что эта реальность может быть настоящей, по каким-то причинам не остаётся, но ведь никто не отменял вероятности его ухода обратно. А обратно Арсению хочется очень – там нет плохих воспоминаний и очень тепло – внутри и снаружи, и возможность просто наслаждаться бесконечными моментами любви отчаянно спорит сейчас с насущной потребностью организма выжить. - Арсений, ответь, если что-нибудь чувствуешь! – меж тем безжалостно требуют снаружи, и он безотчётно жмурит глаза, слишком поздно понимая, что был этим пойман. Ничего больше нет вокруг него. Ни песка под ногами, ни закатного солнца над побережьем, ни красивых глаз, так преданно слепящих своей любовью… - Сынок, ты меня слышишь? Открой глаза, умоляю…

***

Лицо отца измождённое, а волосы от корней далеко седые. Он и раньше был сед, но регулярно красился, а теперь вот Арсений может приблизительно отследить период времени, когда тому было явно не до того. - Сколько? – тем не менее пытается спросить, но получается только шевелить губами, а горло сразу же неприятно саднит. Как только он пришёл в себя, врачи предупредили, чтобы даже не пытался напрягать голосовые связки – те будут ещё долго восстанавливаться, но привыкнуть к собственному безмолвию Арсению пока тяжело. - Месяц, Сень, - отец утыкается лбом в его живот, но тут же откидывается, поправляя покрывало. – Сначала ввели в медикаментозную, а потом вывести не смогли, - всхлипывает неожиданно, пряча лицо в руках. - Не могу, прости… - вскакивает и выходит из палаты. Он никогда не позволял себе слёз при посторонних, и даже самые близкие не были исключением. Арсений обводит пространство глазами. Больничная палата, обычная, настоящая. Если он поверит в неё сейчас, придётся признать, что всё, что было до, было неправдой, видением, галлюцинаторным бредом. Если он сейчас примет эту реальность, он добровольно откажется от того, что так долго имел до неё. И далеко не месяц. Они с Антоном жили так уже давно, по ощущениям, несколько лет, первое время перебираясь с места на место, исследуя все изломы побережья, а потом осев на прекрасном полуострове, рядом с друзьями, тоже перебравшимися сюда… Но день за днём Арсений понимает, что выбора не остаётся. Теперь всё, что так долго грело его, приходит к нему только изредка в беспокойных прерывистых снах, и образ его Антона, так прочно, казалось, въевшийся в кожу вместе с солью морского бриза, день за днём начинает бледнеть, растворяться в голубых больничных стенах и белых халатах врачей. Вместе с ним постепенно покрываются лёгким пеплом сомнений, а потом и вовсе меркнут образы его друзей – по сути почти незнакомых ему людей, которых он в этой своей настоящей жизни знает лишь по обрывкам встреч или упоминаний, не больше. К счастью, новая реальность отрезвляет без насмешек, словно признавая прежнюю реальную жизнь Арсения тоже неплохо случившейся. Мама постоянно целует его лицо и, в отличие от отца, своих слёз не стесняется. Катя приходит к нему почти каждый день и молча сидит рядом. Арсений знает, что она продолжает надеяться, несмотря на то, что он сказал ей в их последнюю встречу в клубе. Он понимает теперь, каково это, и очень сочувствует ей. Как может, пишет ей это в планшете, коряво набирая текст непослушными пальцами левой руки, но Катя, прочитав, лишь целует костяшки его пальцев и пронизывающе смотрит в глаза. Александр. По словам медсестёр, он дежурил под дверью палаты почти с первого дня, а когда его пустили, бросился на Арсения так, что тому послышалось, как ломаются последние целые рёбра. Он что-то долго говорил, но Арсений почти не следил за сутью – так странно было ему видеть обычно сдержанного и флегматичного друга. Единственное, что вызвало его интерес и отвлекло от созерцания перемен, было помолвочное кольцо. Арсений почти не удивился, но не смог отказать себе в театральном вздёргивании бровей. - Не получается по-другому, Арс, - улыбнулся Саша. – Мы честно пытались, но не выходит. Ждём, когда стукнет шестнадцать. Он хотел сказать что-то ещё, по старинке начать оправдываться, но Арсений, тоже улыбаясь, положил руку ему на запястье и погладил кольцо пальцем. Не сказать, что слишком часто, но всё же чаще, чем Антон мог от них ожидать, его навещают Стогниенко, Равдин и Джабр – уж от кого, от кого, а от последнего он такого внимания и вовсе не ожидал, но, возможно, тот проникся к нему интересом после той личной просьбы к нему Арсения… Как бы то ни было, Арсений готов пересмотреть статус их круга общения и, возможно, признать его куда более высокую ценность. Особенно после смешных и дотошных извинений со стороны Дочи, который почему-то как всегда всё неправильно срастил и теперь считает себя виноватым во всём случившемся. Приходят к Арсению и другие люди, но он врёт персоналу больницы, что очень устал и просит не пускать. Для принятия его реальности ему хватает тех, что есть. За редким исключением. Когда Арсений слышит знакомое имя, то быстро-быстро кивает и, пока есть время, пытается привести механизм кровати в движение, чтобы хоть немного приподнять корпус. Вошедший человек сдержанно здоровается и опускается на стул напротив, снимая очки, но оставаясь в круглой шапке на самой макушке головы. - Прежде всего хочу выразить сожаление. Я не сразу просчитал степень опасности и подготовленности ваших противников, и потому подключил оперативную группу в самый последний момент. Все ваши средства возвращены на ваш банковский счёт, дело больше не носит частный характер. И, надеюсь, вы понимаете, что как только вам станет лучше, вам придётся дать официальные показания. Арсений, волнуясь, набирает текст на экране, Дмитрий быстро читает и поджимает губы: - Не благодарите, это был наш долг. К тому же мы работали не одни, и об этом я тоже хотел с вами поговорить. Скажите, откуда у вас выход на «Багряную десницу»? Арсений непонимающе хлопает ресницами. - Не волнуйтесь, этот разговор строго конфиденциальный, информация из этой палаты никуда не уйдёт, но лично мне необходимо знать, каким образом почти всё время нахождения в лесу вы поддерживали связь с Альфой 1*? Арсений опускает глаза к планшету, чтобы написать, что это недоразумение, и никакой Альфы он не знает, но вдруг замирает, вспоминая, что отобранный у Лёхи планшет всё время находился в руках Антона, и тот постоянно что-то в нём отслеживал. «Вероятно, это совпадение или случайность, я знаю только вас», - показывает Дмитрию написанное и, видя, как тот скептически усмехается, быстро добавляет: «Если бы у меня был выход на других силовиков, зачем бы я стал обращаться к вам?» - Что ж, это логично, - кивает Дмитрий и поднимается со стула, чем очень сильно пугает Арсения. У него к нему столько вопросов, он пустыми днями и бессонными ночами составлял их бесконечные списки, перечитывал, стирал ненужные и снова писал… А тот просто собрался уйти? - А Антон? – шипит, забывшись. Тут же начинает давиться сухим кашлем, жмурясь от боли, и Дмитрию приходится вернуться к нему. - Тише, держите, - откупоривает и почти насильно вливает ему в рот воду из бутылки. – Не волнуйтесь. Арсений пьёт, судорожно глотая и проливая на себя. Вытирает слёзы в уголках глаз и быстро строчит текст на планшете, пока Дмитрий терпеливо ждёт. - По нашим данным его вывезли с территории страны на третий день, как только его состояние стабилизировалось, - говорит, прочитав. – Вылет был совершён с военного аэродрома, информация засекречена и получена мной эксклюзивно. К сожалению, мы не смогли отследить его передвижения в текущем режиме – на тот момент в приоритете были вопросы безопасности вас и ваших родителей. Арсений снова тапает по экрану, и Дмитрий подходит ближе, чтобы читать написанное одновременно. - Нет, вряд ли, Арсений, - кладёт руки в карманы и отступает на шаг назад от кровати. – Я не получал от руководства никаких указаний о раскрытии его местонахождения, и, надеюсь, вы понимаете, почему. Тем не менее, - усмехается, - не могу не признать, что в силу своей азартности, сам крайне заинтригован и буду рад пригодиться вам, если потребуется. Арсений улыбается и кивает, на секунду закрывая глаза. Дмитрий ему очень пригодится, он сам пока не знает, как, но предложение помощи от него самого как никогда греет сейчас душу. Да, Арсений в курсе, что Антон выжил – это самое первое, что сообщил ему отец, когда зашёл к нему, уже окончательно проснувшемуся. Но с тех пор информации не прибавилось, и Арсений всего себя и окружающих извёл вопросами о нём. Он всё время пытает об этом отца, тыча тому в лицо свои бесконечные вопросы на экране планшета, но ответов так и не получает – информации нет, и даже служба безопасности «Платформы» со своими частными связями во многих агентствах бессильна. Теперь, если подумать, всё сходится, и, Арсений уверен, ему нужно просто время, чтобы всё это принять и как-то срастить воедино образы человека, которого он, как думал, знал. - Вы правда ничего не знаете о МОГ**? – спрашивает Дмитрий, берясь за ручку двери, и, увидев искреннее отрицание во взгляде и приподнятых плечах, хмыкает и выходит из палаты.

***

Отец всё это время намеренно говорит с Арсением ни о чём, а иногда просто честно молчит, замирая и сверля взглядом пол. Словно, чувствуя невозможность вербально общаться сына, не хочет делать этого сам тоже. «Пап, - просит Арсений в планшете, - расскажи, что знаешь». Отец долго собирается с мыслями. - Он правда родил сына на стороне, с той женщиной уже связались, она всё подтвердила. В какой момент у него в голове перемкнуло, не знаю, сам же видел, какой он был на твоем дне рождения… В следственном комитете подозревают шизофрению с маниакальным синдромом, не знаю, мне всё равно, лишь бы убрали подальше. Молчат оба. Той ночью не выжил только наёмник, перерезавший Арсению горло – пуля того самого Дмитрия из СК сразила его быстро и наповал. Все остальные, запертые в доме, в том числе крёстный Арсения, надышались дымом, но их успели спасти. Арсений медленно касается руки отца, лежащей на его одеяле, и тот вздрагивает, поднимая на него взгляд. - Ты прости меня, - говорит глухо. – Я был слишком строг к тебе. Словно заставлял отрабатывать долг за все наши с матерью старания и потери в жизни. А ты просто ребенок перестройки - как все дети, недолюбленный и временами просто брошенный на произвол судьбы… Арсений сжимает крепче чужую ладонь и торопливо отнимает руку, чтобы быстро нащупать планшет: «Пап, вы с мамой мне дали всё, что у меня есть, и ты имеешь полное право отчитывать меня за мои промахи! Думаешь, я не знаю, какой ты? Я помню, как в детстве ты терпеливо учил меня кататься на велосипеде и грел руками коленки, когда они болели после падений. Ты заступался за меня в школе перед учителями и дал самое лучшее образование! Пап, ты лучший отец на свете! Ты учишь меня жизни до сих пор, ты готов был пожертвовать собой ради меня!» Отец читает и закрывает глаза рукой, выдыхая: - Всё дело в том, что я, как отец, хотел видеть в своём сыне идеал. Я знаю, многие этим грешат, но это меня не оправдывает. В стремлении к этому я забывал, что ты живой, что у тебя есть свои потребности и желания, я отвергал их, не понимая, что отвергаю этим тебя! - Пап, - шепчет Арсений, вытягиваясь навстречу, и отец подаётся вперёд, обнимая его. - Не говори ничего, тебе нельзя! – гладит его по голове и дышит рывками, вдруг больше не стесняясь. – Просто, когда я понял, что тебя… может не стать… до меня вдруг дошло, как мало для меня значат в жизни все мои достижения, кроме тебя и матери, и как мало значу я сам без вас… Вы – главное, за что я хочу и буду бороться, всё остальное неважно. Арсений отрывается, улыбаясь и вытирая непослушно катящиеся слёзы, и радостно кивает отцу: «Я тоже!» Тот поднимается и, прежде, чем уйти, спрашивает, неловко смущаясь: - Я же правильно понял, что твой интерес к этому подаренному мальчику вполне однозначный и не касается твоей имиджевой стороны или желания просто отблагодарить его за помощь? Арсений поражённо кивает. - Тогда даю тебе слово, что приложу все усилия, чтобы узнать, где он.

***

Всю свою жизнь, сколько себя Арсений помнит, его окружало такое количество людей, что не начать их классифицировать ещё во времена студенчества Арсений просто не мог. Систематизация включала в себя всесторонний анализ реакций, динамики в общении, поведенческие паттерны и их взаимосвязь с положением и воспитанием людей. Арсений словно пытался найти в людях исходный код – что-то, что роднило бы их, чтобы потом найти то, что делало бы их уникальными. Но результаты были ожидаемы и более утешительными со временем не стали – типажи повторялись, пересекаясь одними и теми же чертами и свойствами, не даря Арсению никаких новых надежд. Почти всеми людьми двигали одни и те же цели и стремления, а весь механизм общения строился на манипуляции. Арсений в отношении себя иллюзий тоже не питал и грустил по этому поводу с годами всё больше, отчаянно цепляясь за те крупицы, что успел нарыть. Сашка, Катя, Абу, Тома и ещё несколько друзей, раскиданных по миру – людей, которые его искренне могли удивить, было так катастрофически мало, что Арсений предпочитал считать, что и этот лимит – предел возможностей судьбы одного человека. В конце-концов, встретить их Арсению просто наисчастливейшим образом повезло - он ведь и сам не лучше большинства и не понимает, что они находят в нём самом - и он не будет гневить провидение своими стенаниями. И потому, считает Арсений, когда он встретил Антона, он просто не понял, что нашёл ещё одного в своей жизни. Того, который до сих пор сам не знает, какой он. В котором нелепость в движениях спорит с профессиональной сноровкой, а детский инфантилизм – с умением принимать смелые решения и холодной решимостью пожертвовать собой, если потребуется. Который живёт по каким-то своим выверенным принципам, и принципы эти зачастую идут вразрез с общепринятыми. Того, кого Арсений классифицировать не смог и не признавался себе в этом до последнего. Не давал себе отчёта, что тот живёт чем-то своим, отличным от большинства, мыслит другими категориями и верит в лучшее в людях. Самый ценный в коллекции Арсения. И самый любимый. Какое-то время уходит на осмысление. Не на принятие. Принятие как будто уже случилось в том сне, где Арсений, закрыв глаза, долго целовал его солёные губы, а потом, вцепившись в простыни и наплевав на тонкие стены бунгало, выстанывал его имя, умело подгоняемый к вершине удовольствия. Там, где вечно деятельный и заведённый, он мог часами лежать с ним на тёплой разворошенной постели и под трели ночных цикад обнимать и рассказывать о своих любимых книгах или взахлёб смеяться над рилсами. Там, где Антон каждое позднее утро, когда солнце уже стремилось к зениту, а они только-только выползали, сонные, из душа, ставил перед ним на стол его чёрный кофе и обязательно целовал в макушку. Там, где Арсений выбрал его для себя. Свой главный подарок на всю жизнь. То, что в цепочке невольных осведомителей не хватало только этого человека, Арсений внезапно понимает именно в тот момент, когда тот появляется. - Я вас ждал, - очерчивает губами. - Я в тебе не сомневался, - добродушно ухмыляется Добровольский, легко считав невысказанные слова и по-панибратски усаживаясь в ногах лежащего на кровати Арсения. - Успеваешь тапать? – кивает глазами на лежащий поверх одеяла планшет. Арсений пожимает плечами, вопросительно поднимая одну бровь. - Да не буду я тебя мучить, не бойся, - проректор ёрзает, усаживаясь поудобнее. – Расскажу всё сам, учитывая, что тебе пришлось пережить, но только… - смотрит внимательно, пронзая Арсения строгим взглядом, - ты должен понимать, что информация, которой я с тобой делюсь, имеет пятый по степени защиты код секретности в нашей стране. Впрочем, никаких имён ты всё равно не услышишь, и всё сказанное мной никто никогда не докажет, меры приняты. Арсений замирает, поджимая под себя ноги под одеялом. - Справедливости ради скажу, что мальчишка и сам не знал многого, - Денис Алексеевич вздыхает, качая головой. – Информация держалась от него в строгом секрете, и его мать до последнего была против, чтобы мы сообщали ему, кто его отец. Арсений недоверчиво щурит глаза. - Да, я знаю, он считает, что у него нет отца… - начинает Добровольский. «Он просто не говорил про него», - успевает написать Арсений на планшете. - Неважно, он его реально не видел, а то, что видел, не запомнил! – Денис Алексеевич взмахивает рукой. – Я всегда недоумевал, как уж его родители умудрились ему сестру состряпать, но Андрей всегда был ебанутым, отвечаю, поэтому и стал тем, кто есть теперь. Арсений ждёт, затаив дыхание. Добровольский смотрит на него внимательно. - Его отец профессиональный разведчик, и уже более двадцати лет работает под прикрытием в одной из стран Ближнего востока. Его семья проходит по программе защиты свидетелей, и Антона, когда стало возможным, в целях защиты персональных данных, определили в специальный взвод, элитный, состоящий из детей вот таких вот служителей долгу, - смотрит на реакцию Арсения, а тот не может выдать никакую, кроме оторопи. – Такова их судьба. Да, Арсений, - продолжает, - это на сегодняшний день пока единственная возможность замести следы тех, за кем могут потенциально охотиться - личные данные бойцов спецподразделений не найти нигде, кроме специальных баз данных, относящихся к сверхсекретным, не знаю, как объяснить, в общем, Антон Шастун существовал долгое время инкогнито. «Но он же в договоре у нас прошёл?» – печатает Арсений, почти не глядя, надеясь, что вопрос будет понят объёмнее. - Его данные не так давно легализовали, - кивает Добровольский, – и, чтоб ты понимал, это был большой риск, на который пошёл его отец. Но не об этом сейчас речь. Арсений оглушённо молчит пару секунд. «А что он сам? - пишет, поднимая глаза. – Как отреагировал на такое?» Добровольский грустно усмехается, прочитав: - А как бы ты отреагировал, если бы спустя двадцать лет у тебя живой отец нашёлся и судьба вся кем-то другим выстроенной оказалась? Арсений молчит. Для него-то и просто перелом во взглядах отца стоил слишком многого. - Но он пока не знает, - продолжает меж тем Денис Алексеевич. – Не в том состоянии. Арсений моментально вскидывает взгляд, не боясь, что тот выдаёт слишком многое. - Нет, процесс выздоровления идёт по плану, не волнуйся, - улыбается Добровольский. – Просто с учётом всех обстоятельств запланированы определённые процедуры, призванные погрузить его в новую для него картину мира как можно более щадяще. «Как же он оказался в вашем вузе, если его так тщательно скрывали?» - подумав, пишет Арсений. - В моём вузе? – подняв одну бровь, переспрашивает Денис Алексеевич. – Ты что, до сих пор не срастил, что я появился там четыре года назад, ровно тогда же, что и Антон? Арсений, я стал проректором, когда появилась необходимость перевести Антона на гражданскую жизнь! Арсений вспоминает, что познакомился и стал задействовать Добровольского в своих проектах именно в это время. - Меня поставили присматривать за ним и его обучением по моей просьбе, - продолжает тот. – Андрей мой друг, и это самое малое, что я мог сделать для него, учитывая, через что мы оба прошли. «Но почему вообще возникла такая необходимость? Ведь это был риск для него! - не отступает Арсений. – Что, если нападение на меня и моих родителей было прикрытием для уничтожения именно его?» - Эту версию сейчас отрабатывают, но пока все факты говорят о совпадении. Да, редком, почти невозможном, но, похоже, Антон действительно стал просто случайным свидетелем происходящего с тобой, повлиявшим, впрочем, на его дальнейшую жизнь. Арсений очень хочет надеяться, что не сломавшим её, не испортившим. - Антон показал себя очень способным в обучении, - продолжает тем временем Добровольский. – Он отлично ладил с теорией, у него нетривиальный ум – вечно спорил с преподавателями, - усмехается. - Когда пришло время отрабатывать знания на практике, он одним из первых смог ориентироваться на местности, пеленговать сигнал, принимать решения на точке сброса и стрелять. Арсений, сбиваясь, пишет: «В лесу я выжил только благодаря ему», но Добровольский, едва взглянув, отмахивается: - Естественно – это же его стихия. Он рвался на задания с семнадцати лет, участвовал в разведвылазках на Северном Кавказе, состоял в антитеррористической группировке в Сомали. Дурной был совсем, ничего не боялся, даже среди таких же, как он, выделялся своей безбашенностью. Инстинкта самосохранения в нём словно не было, понимаешь? Даже когда ранили, ничего в нём не поменялось, не успокоилось – отлежался, поправился и снова к команде своей примкнул. Но оказалось, что в результате ранения мобильность была утрачена – у него тогда ноги сильно пострадали, их насквозь от разрыва снаряда прошило. В итоге определили его в снайперы, там способности к умению передвигаться по местности практически не нужны, а всех остальных качеств Антону было не занимать. Арсений вспоминает о всех своих насмешках, которыми успел наградить Антона из-за его неустойчивости, и мысленно окунает себя головой в чан с кипящим маслом. Сколько ещё причин для самобичевания откроется Арсению из-за него? «Что же случилось?» - пишет. - Что случилось? – тот, задумчивый, пытается заново встроиться в разговор. – Он выстрелил не в того. Нет, не убил, но вывел из строя на долгие годы. На допросах потом доказывал, что самостоятельно провёл анализ и выяснил, что тот, на которого был направлен удар, был всего лишь пешкой, марионеткой, временным ставленником, а настоящий виновник был рядом под видом его помощника. В него и всадил пулю. Последующее за этим внутреннее расследование доказало его правоту, и поэтому избежать суда Антону удалось. Однако вопросы о его профпригодности появились. Так же, впрочем, как и вопросы о его способностях, далеко выходящих за рамки критериев действующих агентств. И тогда Андрей принял решение забрать его из команды, определив в вуз и дав возможность развиваться в научном направлении. И, видит бог, это было самым правильным решением, ведь из Антона может получиться ценный специалист, способный возглавить в Фонде направление новых информационных разработок. «А сам-то он хочет этого?» - торопливо набивает на планшете Арсений. Он видит вдруг всё в другом свете – всю эту несвободу, вынужденность следовать установленным правилам, стеснённость в самых элементарных ходах… - Хочет чего? – пожимает плечами Добровольский. – Выбора у него нет. Либо работать на Агентство, либо прозябать на далёкой периферии без всяких прав – такова, к сожалению, участь всех семей, находящихся под защитой. Но Антон перспективный и заслуживает большего – именно поэтому Агентство присматривает за ним, и я слежу за его учёбой и за друзьями тоже, его ждёт хорошее будущее! - качает головой. – Арсений, пойми, твоё вмешательство в его жизнь было совершенно случайным и навлекло на него много проблем, поэтому прошу… «Что ж не уберегли его от крайне сомнительных сделок, если присматривали?» - не может отказать себе в сарказме Арсений. Добровольский, прочитав, усмехается: - Ну, хоть какую-то видимость свободы действий мы должны были ему оставить? «И для скольких вы устраиваете такое «Шоу Трумана»?» - Перестань, Арсений! Мы прежде всего действуем в их интересах. Если бы ты только знал, сколько попыток зачистить семьи наших агентов осуществляется ежедневно! – Добровольский встаёт с кровати. – Если бы ты знал, как часто мы обновляем наши базы данных и как много людей тем не менее страдает! – подходит ближе и нависает над кроватью. – Матери Антона пришлось переезжать пять раз и теперь вот снова. Снова начинать всё заново - без друзей, связей и всего, что приросло на прежнем месте. «Я хочу помочь», - пальцы от волнения слушаются плохо, и написать получается не сразу. Добровольский кладёт руку ему на плечо. - Ты хороший человек, Арсений. Один из лучших в медиа и вообще… Но не в твоих силах, не в твоих силах, - выпрямляется и отходит от кровати назад, оглядывая Арсения с ног до головы. - Он очень просил сообщить, как ты, поэтому я здесь. И я рад, что угрозы больше нет. Арсений хочет написать что-то ещё, торопится, чувствуя желание Добровольского уйти, но тот медленно качает головой: - Не пытайся найти его. Резонанс был слишком сильным. Его и его семью увезли из России навсегда в целях безопасности. Я тоже оставляю пост проректора университета. О моём преемнике в сфере сотрудничества с вашей Платформой тебе сообщат, - и, оглянувшись уже совсем от двери, добавляет. – Вам обоим в этот раз очень повезло, и я хочу, чтобы ты знал и помнил об этом, Арсений.

***

Арсений помнит. Помнит, когда день за днём, неделей за неделей и месяц за месяцем выкарабкивается из своего полурастительного существования, старательно принимая лекарства и выполняя весь комплекс задуманных врачами процедур. Необратимых последствий, к счастью, несмотря на все полученные травмы, организм Арсения не понёс, и тело постепенно восстанавливается от переломов и ушибов. Повреждённые ткани горла тяжело, но срастаются, а вот голосовые связки восстанавливаются гораздо медленнее, и Арсений привыкает молчать. Нет, к неспособности издавать звуки он привык практически сразу, а вот научить себя просто принимать информацию и не пытаться отзеркалить её ответом даётся ему нелегко – рефлексы всей его прошлой жизни прочно укрепились в нём и не желают отпускать. Но время идёт, и Арсений, вместе с умением молчать, учится важному, как ему кажется, качеству – смотреть на себя и свою жизнь со стороны, глазами стороннего обывателя, не знающего ни его, ни обстоятельств, в которых он оказался. Это заставляет думать о многих вещах, переосмысливать имеющиеся ценности и подвергать сомнению все совершённые собой поступки. Арсений часто задумывается о том, в какой момент он из целеустремлённого, горящего своими идеями и жадного до жизни юноши превратился в человека, трахающего в барных туалетах молодых девчонок и парней, желающих попасть на телевидение. В какой момент, не находя в большинстве людей той самой уникальности, он перестал видеть в них людей в принципе и начал рассматривать их своим преломлённым от нравственного выгорания взглядом только как функциональных исполнителей, дифференцируя разве что по степени полезности от обслуживающего персонала и статистов до бизнес-партнёров и спонсоров. В какой момент идея официально обладать человеком показалась ему имеющей право на жизнь и складно улеглась внутри, накрывая собой остатки умирающей морали. И задумался ли бы об этом Арсений вообще, если бы у него не отняли способность говорить и двигаться. Если бы не вынужденное безделье и разрастающаяся с каждым днём рефлексия, пробились бы в нём эти ростки осознания собственного падения или, закончись всё по-другому, без ущерба для здоровья, Арсений не сделал бы никаких выводов, не оглянулся бы назад в попытке понять, а почему оно, собственно, так. Арсений трусливо оглядывается на своё окружение, на своих коллег и друзей, вспоминая, а как вот они – они ведь такие же, он же, глядя на них и с их молчаливого одобрения стал таким, разве нет? Но при кропотливом анализе долгими ночами, перебирая друг за другом каждого, понимает, что никто не являлся для него однозначным посылом напрямую. Арсений как будто создал для примера себе собирательный образ, вобрав в него почему-то не самые лучшие черты каждого. И оправдывался этим долгие годы. И был прав отец, с молчаливым упорством пытающийся выбить из него эту дурь, эту червоточину, разъедающую его душу, видя, куда она его заводит, видя, как теряет сына в его этих прихотях, в его баловстве и заигрывании с жизнью. А Арс не понимал и считал всё придирками, списывал на гиперопеку и перфекционизм… Ещё Арсений думает о том, что, пожалуй, он не только не достоин ничьей любви – ни родителей, ни друзей, ни Кати - он сам не имеет ни малейшего права испытывать какие-либо чувства. Он в своём нынешнем состоянии не способен дать никому и ничего хорошего - он так прогнил изнутри, что всё, что рождается в нём, губительно для окружающих. Он почти погубил Антона, а того просто не должно было быть с ним рядом, Арсений должен был просто заплатить за него Доче и решить вопрос одним днём, должен был устоять против всех аргументов мальчишки и проявить стойкость, а не играться с ним, как с котёнком, манипулируя его эмоциями и рассчитывая на общий в своём окружении хайп. Должен был прогнать его взашей, а не спекулировать на эмоциональных качелях, вызывая в Антоне чувства к себе и ненавязчиво взращивая их. Антон в обычной жизни никогда бы не посмотрел на такого, как Арсений, а значит, всё, что между ними взорвалось, истинным быть не может. Это пагубное влияние Арсения снесло парню голову, и Арсений надеется, что Антон оправится от ран, полученных благодаря ему, и он забудет всё рано или поздно, как страшный сон. Вопрос только в том, сможет ли забыть его сам Арсений… Воспоминания о загорелом и тёплом Антоне, крепко прижимающем его к себе в том далёком анабиозном сне, кружат голову каждый раз, как только Арсений позволяет себе на секунду уйти от своих тревожных мыслей. Осознание того, что этого никогда не случится в реальности, неожиданно бьёт по Арсению сильнее, чем всё его яростное самобичевание. В какой-то момент мама, заметив его угнетённое состояние, начинает бить тревогу, и на совместном с отцом совете тут же, в палате, принимается решение о найме психоаналитика – благо, времени на него пока у Арсения предостаточно. Но сеансы только усугубляют проблему, потому что раз за разом, всё глубже проваливаясь в себя, свои страхи и тайные желания, Арсений начинает постигать весь истинный смысл своего нынешнего положения и в какой-то момент находит однозначно справедливым то, что с ним произошло. В его голове чётко и бесцеремонно устанавливается непреложная парадигма наступившей расплаты, и он больше ничего не просит у мироздания и не жалуется на судьбу, а только лишь бесконечно просит у Антона прощения за то, как сильно тому отрикошетило за грехи Арса. Но самая тёмная ночь бывает перед рассветом, и в какой-то момент отчаянье даёт силы оттолкнуться от дна собственной пропасти. В попытке спастись Арсений цепляется за самые рутинные вещи - за мелочи, его окружающие, за небольшие эмоциональные встряски, которые так или иначе дают ему окружающие, за любые звуки этого мира, так и не найдя в себе сил признать его пресным. Арсений перестаёт думать о себе, он много читает, старательно занимается доступным спортом, пусть пока и в переписке, но восстанавливает общение с друзьями и коллегами и всё больше просит отца держать его в курсе последних дел «Платформы». Светлый образ Антона в Арсении теперь вызывает не жгучую тоску, а желание во имя него жить и творить хорошее. Это звучит смешно и пафосно, Арсений знает, но так он чувствует – чувствует, что раз им обоим дали второй шанс, он сделает всё, чтобы теперь кармически вытянуть их обоих, как бы там ни обстояли дела у самого Антона. *** Тамара встречает его роскошным обедом и горькими слезами, которые сразу пропитывают на нём футболку. Арсений застывает в её объятиях слегка удивлённо – мама перестала плакать при встречах с ним ещё месяц назад, и он от женских слёз слегка отвык, пока усиленно шёл на поправку. А ещё немного шипит, потому что если Тамара не ослабит хватку, то его не спасёт даже специальный корсет, который он вынужден пока носить, и ему придётся вернуться туда, откуда он так старательно пытался выбраться в последнее время. - Ну ты чего? – пытается заглянуть ей в глаза, но та упрямо жмётся лицом ему в плечо и тихо всхлипывает. При всей показной строгости и холодности Тома доверчивая и сентиментальная, поэтому и отгородилась от окружающих этим своим образом. К такому решению с возрастом приходит большинство разумных людей с чуткой и подвижной психикой, Арсений знает, как знает и то, что жизненные уроки, стоящие за этим, всегда болезненны, и потому относится к таким людям всегда мягче и терпимее, чем к остальным. Тома не приходила в клинику ни разу, ссылаясь на множество дел, простуду, приезд долгожданных родственников и ещё кучу выдуманных обстоятельств. Арсений не роптал – ему и самому люди тогда были в тягость. Тем более, что поддержку своей домоправительницы он чувствовал каждый день – ровно в одиннадцать часов, аккурат после осмотра и утренних процедур и до приглашения на обед ему в чат приходили сообщения с неприличными мемами, демотивирующими лозунгами или чёрными шутками про смерть. Смеяться было больно, но Тамара выбора не оставляла, и, корчась в безуспешных попытках не задохнуться и глядя слезящимися глазами в белый потолок, Арсений чувствовал безмерную к ней благодарность. А теперь Арсению всё понятно. Тамара не просто привязана к нему из-за многолетней работы и схожего чувства юмора - в своей тоске по живущей в другой стране дочери она переложила на Арсения всю свою невыраженную материнскую любовь и нежность, тщательно скрывая их под многослойной накидкой из ворчливости и спеси. И просто боялась не выдержать и показать свои истинные чувства прилюдно, как сейчас показывает их Арсению. - Ты мне слишком хорошо платил, чтобы не переживать из-за твоей безвременной кончины, - бурчит, наконец отстраняясь и хмурясь. – Пойдём, я тебе твою любимую запеканку сделала, этот пройдоха, небось, совсем тебя голодом заморил. Арсений улыбается – значит, знала, что мама договорилась о частном питании, и все два месяца, что Арсений провёл во вменяемом состоянии, ему доставляли блюда личного повара родителей. - Я очень соскучился по твоей еде, Том! И по тебе соскучился, - ловит её, уже уходящую, за руку и аккуратно целует в тыльную сторону кисти. – Но только знай: в том, что мои рёбра срастались гораздо медленнее других костей, виновата ты и твои сообщения! Тамара смущённо улыбается и скрывается в кухне. Арсений оглядывает пространство. Всё на своих местах, всё привычно, везде царит порядок, который он так любит, даже аромат квартиры не изменился – Тамара знает, что Арсений не любит менять привычные запахи. Но вместе с тем, идя по коридорам и заглядывая в гостиные и спальни, он явно ощущает, будто что-то утекло, и это не только время, что его не было здесь. Будто он сам за истекшие месяцы изменился настолько, что теперь квартира не узнаёт его. Заходит в комнату Антона. Тамара регулярно убирает все помещения, и ничьих следов в доме никогда не остаётся, Арсений знает, но хочет просто побыть в этом месте и попытаться ощутить его. Проходит к окну, поднимая жалюзи и долго смотря вниз, идёт к кровати, садится, оглаживая рукой идеально заправленное покрывало и подушку под ним. Мелькает мысль, что он не успел узнать, какой Антон во сне – мечется ли, разбрасывая свои длинные руки-ноги по всем доступным поверхностям, или спокойно сопит, раскидав кудри по подушке. Улыбаясь своим мыслям, открывает верхний ящик прикроватной тумбы и удивляется, увидев находящиеся в нём календарь и маркер. Внимательно смотрит на заштрихованные по-разному чёрным дни, вспоминая и соглашаясь с причиной такого выбора, и останавливает свой взгляд на заключённом в сердечко шестом, их последнем дне вместе. - Подумала, что успею это выбросить позже, - Тамара, неслышно войдя, стоит у порога раскрытой двери, и по её тёплому взгляду Арсений всё понимает. - Спасибо, Том, - встаёт, забирая календарь с собой. - Думаю, для меня это был последний недостающий пазл. Телефон в кармане не перестаёт вибрировать уведомлениями – звук Арсений предусмотрительно отключил, зная, что весть о его выписке мгновенно облетит всех знакомых и коллег. Арсений обещает себе найти время перед сном, чтобы ответить на все поздравления, тем более, что для поздравлений есть повод гораздо весомее. Пока не забыл, Арсений достаёт аппарат и набирает отца. - Пап, доехали уже? Нет, нет я тоже добрался, всё в порядке, - радостью хочется поделиться немедленно, поэтому говорит быстро. – Пока ехал в лифте, меня набрал Валера Равдин, он только с заседания… да. В общем, с нас сняты все обвинения… Да, конечно не без помощи Следственного комитета, ты со своей службой безопасности проделал великолепную работу, пап, расследование было необычайно быстрым и чётким. Официально информацию обнародуют завтра, но поздравить вас с мамой я хочу прямо сейчас. Что? Нет, я не приеду к вам праздновать, меня и здесь неплохо кормят, - смеётся. – И знаешь, что? Я уже дал команду Владимиру заняться запросом аудиенции у министра, вернёмся к нашим баранам… Нет, - закатывает глаза, - я и не думал так о министре… я про наше членство, думаю, теперь самое время вернуться к этому разговору, учитывая наше отмытое имя и шумиху вокруг этого. В общем, увидимся на «Платформе» в понедельник и обсудим детали. Что? Нет, пап, не буду я брать неделю на адаптацию, я и так достаточно провалялся, чтобы терять время ещё. Всё, давай, не буду отвлекать, маме привет и поздравления от меня! Перед тем, как отключить экран, быстро просматривает список входящих звонков и сообщений, но того, что нужно, не находит. Добровольский уволился с поста проректора две недели назад, и с тех пор про него ничего не известно. Аккаунт всё ещё существует, но на сообщения Арсения не реагирует даже двойными галочками, и Арсений в недавний момент отчаяния связался с Дмитрием по закрытому каналу связи, который у него так и остался, и попросил выяснить о Добровольском хоть что-нибудь – потерять единственный источник информации об Антоне так быстро он готов не был. И почти забытая за три месяца привычка каждый час проверять телефон, вернулась вновь. *** Неожиданный звонок в дверь застаёт Арсения спускающимся со второго этажа после сеанса фонофореза. Физиотерапевт, собрав оборудование и попрощавшись, ушёл несколько минут назад, и Арсений сначала думает, что тот что-нибудь забыл. На ходу застёгивает на себе рубашку, готовясь к вечерней встрече с Абу – принц, как только узнал, что Арсения выписали, перенёс все дела и прилетел при первой возможности. Арсений очень польщён такими вниманием и заботой, но подозревает, что спешность Абу была продиктована долго сдерживаемой потребностью рассказать об успехах новой системы капельного полива, которую тот недавно применил для своей кампании по озеленению родной пустыни. Ну и пусть - ради встречи с давним другом Арсений готов слушать лекции о возобновлении движения Свободных эмиров и Зелёной китайской стене хоть всю ночь. Звонок раздаётся повторно, когда Арсений уже берётся за ручку двери, и стоящие за дверью парень с девчонкой от неожиданности вскрикивают, едва успевая увернуться. - Упс… простите, что не с первого раза, - смущённо бормочет Арсений, несомненно имея в виду смерть от удара и оглядывая стоящих перед ним - парень невысокого роста, с тёмными волосами, собранными на макушке в пучок, и нагловатым прищуром глаз, а девушка рядом, наоборот, высокая, светловолосая, с большими миндалевидными глазами и широкой улыбкой на лице. Оба тоже внимательно смотрят и заговорить решаются не сразу, но Арсений терпеливо ждёт. - Это вы Попов Арсений Сергеевич? – первой получается у девушки. - А кто спрашивает? – хмурит брови Арсений. Такого рода визитов он не помнит лет с двадцати, когда в кампусе можно было запросто постучаться в комнату соседа и познакомиться там с новенькими. С тех пор утекло много воды, и в современных жилищных комплексах с таинством домофонов и конфиденциальностью информации о жильцах всякие адвентисты седьмого дня и прочие коммивояжёры его давно не беспокоили. - Я спрашиваю, - удивляется девушка и растерянно смотрит на парня. - Да он это, всё по описанию сходится, не видишь, что ли? – парень досадливо морщится и начинает стягивать с плеча рюкзак. – В общем, нас просили передать вам подарок, мы передаём. - Подождите, ребят, - Арсений усмехается и скрещивает руки на груди. – Вы кто и откуда меня знаете? Кто вас попросил передать мне и что? И как вы вообще сюда попали? - Нас просили не говорить, - простодушно отвечает девушка и, видя, что Арсений собирается уже закрыть дверь изнутри, начинает торопливо помогать парню расстегнуть рюкзак. – Подождите, только не уходите, нам обязательно нужно вручить вам этот… подарок, - и на этих словах на глазах у изумлённого Арсения извлекает из рюкзака толстого и пушистого белого… медвежонка? - Это аляскинский маламут, - объясняет парень, - клички нет, вернее, есть там какая-то сложная по родословной, но нас просили документы вам не отдавать. - Почему? – Арсений настолько растерян, что даже берёт щенка на руки, когда девушка его ему вручает. Щенок тяжёлый, крепкий, шерсть густая, несмышлёныш совсем, тычется носом Арсению в шею и пытается облизать лицо. - Чтобы у вас не было соблазна его вернуть. Хлёстко, звонко, как пощёчина, как холодной водой в лицо. Арсений вскидывает голову и встречает острый взгляд тёмных глаз. Сердце ухает куда-то вниз до тошноты, до тёмных кругов перед глазами. - Как он? – язык становится неповоротливым, в голове мысли хаотично бегут, догоняя друг друга и сталкиваясь, и воспоминания все разом стеной обрушиваются, не давая возможности хоть за какое-то уцепиться, зависнуть на мгновенье, дать себе шанс сформулировать хотя бы один нормальный вопрос из тех, что месяцами вертелись в голове. - Жив. Арсений помнит всё, что сказал ему Добровольский в свой единственный визит к нему, и поэтому просто смотрит на стоящих перед ним ребят в остолбенении и знает, что вопросов задавать не имеет права. Знает, что само появление их здесь – чудо, на которое он и рассчитывать не мог, что в одном ёмком слове, сказанном наверняка вопреки всем запретам, содержится сейчас информации больше, чем будь у него возможность расспросить каждого из них подробно и с пристрастием. Медленно кивает, и парень, добродушно усмехнувшись отсутствию дальнейших вопросов, плавно закрывает и вешает на плечо пустой рюкзак. Девушка тянется погладить щенка на прощанье и, молча помахав Арсению рукой, идёт по вестибюлю обратно вслед за другом. Жив… Арсений перекатывает это слово у себя в голове, пытаясь до конца осмыслить прозвучавшее. Он хочет надеяться, что из уст незнакомого человека оно призвано было нести надежду и уверенность в будущем. Если это так, тогда и он тоже будет нести их в себе. - Я его никогда никому не верну, слышите? – кричит Арсений вслед уходящим, крепко прижимая к себе собаку. *** Прошло пять лет. В аэропорту Лос-Анджелеса, несмотря на межсезонье, необычайно многолюдно. Сотни пассажиров, большинство из которых женщины, стройными течениями передвигаются по коридорам между терминалами, всё продолжая прибывать, и наполняют собой становящиеся тесными залы. Джон Ньюман, молодой и талантливый специалист по высоким технологиям и младший партнёр перспективной проектной компании, постоянно поправляя на носу очки, не слишком ловко маневрирует между людьми со своим немаленьким чемоданом, прокладывая себе дорогу к выходу и облегчённо вздыхает, когда оказывается за пределами здания. Дисплей айфона показывает плюс пятнадцать, но Джону, не любящему жаркий климат и потому редко посещающему Калифорнию, температура кажется гораздо выше – не меньше двадцати градусов. Еще и безветрие. После обеда станет совсем душно, но он надеется, что кондиционеры в конференц-центре Анахайма не подведут, и вторая половина дня пройдёт в комфортной обстановке. Джон совершил большую глупость, не забронировав себе такси заранее – приложение безапелляционно отказывается выдавать ему транспорт, ссылаясь на большую загруженность. Что ж, это далеко не первый и, Джон не сомневается, не последний раз в жизни, когда ему придётся тащиться со своим багажом до автобусной остановки. Солнце палит всё нещаднее, до рейса ещё пятнадцать минут, и как назло звонит телефон. Приходится срочно искать укрытие под козырьком ближайшей лавки с напитками и, кое-как пристроив чемодан, чтобы он не мешал покупателям, вытащить из кармана вибрирующий аппарат. - Алекс, привет! – сразу же говорит в трубку. – Я только вышел из аэропорта, жду автобус до Анахайма. Да, закину вещи в отель и сразу на конференцию. Потом позвоню, расскажу, как всё прошло. Хорошо, пока! Алекс всегда переживает за него, как за ребёнка, хотя Джон давно уже детина тот ещё – и в росте, и в ширине плеч даст фору, но старшие товарищи всегда такие: сколько бы лет тебе не было, ты для них мелкий засранец, за которым надо глаз да глаз. Джон невольно улыбается, отмечая, как же ему всё-таки везёт по жизни на хороших людей, друзей и работодателей. А с Алексом вообще совпало три в одном. Пока едет, перечитывает свои тезисы к докладу, постоянно поправляя сползающие на нос очки – презентация будет достаточно лаконичная, больше ориентированная на привлечение внимания к новым техническим решениям, которые запатентовала их фирма, и к ним самим как привлекательным партнёрам, сравнительно недавно открывшим новую нишу специализированного рынка. Нестандартный выбор для этих целей именно конференции Грейс Хоппер*** Алекс объяснил более высоким потенциалом участников – «Женщина, которая осознанно строит свою карьеру в научно-технической сфере, всегда будет на голову выше своих конкурентов-мужчин, а учитывая женскую солидарность и силу воли, сомневаться, что их совместные усилия рано или поздно приведут к успеху, не приходится». Поэтому да, фактически главная задача Джона - в поиске светлых голов и новых идей, и он очень надеется на карьерную ярмарку сегодняшней конференции. Телефон снова пиликает, и Джон не верит своим глазам, видя имя абонента на экране. - Мадлен Форже? – радостно восклицает и включает гарнитуру, надевая наушники. - Qu'est-ce qui vous amène ici? // Какими судьбами? // Ça fait une éternité que je n'ai pas eu de tes nouvelles! //Сто лет тебя не слышал! // Мадлен, как обычно, быстро тараторит в ответ и Джону приходится сосредоточиться, чтобы уловить все оттенки французского. - Excellente nouvelle ! Quand est-ce que vous venez, Mark et toi? // Прекрасная новость! И когда вы с Марком приедете? // Génial ! Je serai de retour d'ici là ! // Замечательно! Я как раз вернусь к этому времени! // Quoi ? Non, je suis en Californie pour affaires, mais je vais rester ici plus tard. J’ai loué une maison au bord de l’océan et je veux passer une semaine en famille.. //Что? Нет, я сейчас в Калифорнии по делам, но потом останусь тут же. Я снял дом возле океана и хочу неделю провести со своей семьёй. // Je serai de retour à Fairbanks la veille même de votre arrivée, vous imaginez ? // В Фэрбенкс вернусь буквально за день до вашего приезда представляешь? // – и смеётся в ответ на реплику: - Oui, les aurores boréales sont toujours aussi belles ! // Да, северное сияние всё такое же красивое! // Когда, попрощавшись, Мадлен заканчивает разговор, Джон пытается высчитать, как давно он не видел своих друзей. В последний раз чета Форже, как он их слащаво называет, была у него на Аляске три года назад, но с Марком после этого они виделись ещё в Непале, когда взбирались на Пун-Хилл и любовались с него Аннапурной в лучах восходящего солнца. На саму Аннапурну Марк собрался взойти через несколько лет, когда наберётся достаточного опыта. Джона же альпинизм не впечатлил, и он решил, что больше предпочитает ленивый отдых. Поэтому, собственно, и собирается свой нынешний отпуск провести в окружении пляжей, океана и родных людей. *** Спускаясь со сцены в зал под многочисленные аплодисменты, Джон замечает среди участников конференции несколько знакомых по тематическим публикациям лиц и, взяв со стойки бутылку холодной воды, направляется к ним – нетворкинг одна из самых важных частей подобных мероприятий, и уж что-что, а заводить новые знакомства Джон умеет прекрасно. Обсудив детали доклада и обменявшись контактами для дальнейшего общения, Джон выходит из зала и направляется в зону форумов, где случайно попадает на панельную дискуссию и подвисает на ней на целых полтора часа, углубившись в интересные детали профессионально близкой темы. Одна из экспертов – молодая симпатичная девушка с рыжими волосами - говорит очень убедительно и эмоционально, постоянно подкрепляя свои слова смешными жестами. У неё явно русский акцент, а ещё она отдалённо кого-то Джону напоминает, но он не может понять, кого, и потому с интересом к ней приглядывается, совсем забыв о карьерной ярмарке. Вспоминает, когда за высокими панорамными окнами начинает темнеть, и гостям форума предлагают спуститься на небольшой фуршет перед закрытием первого дня мероприятия. Джон немного расстроен, потому что придётся перекраивать планы, и поехать к морю он сможет только завтра, после завершения второго дня ассамблеи, но формат происходящего здесь ему нравится, интересных тем для дискуссий много, и он надеется, что завтра плодотворно проведёт время и завершит то, что не успел сделать сегодня. Утро Джон встречает хорошо отдохнувшим и принявшим контрастный душ. Выйдя на балкон с чашкой кофе и ещё не успев надеть очки, он с удивлением отмечает густой утренний туман, сползший с гор в каньон, где располагается их бизнес-парк. Ещё прохладный утренний ветер нежно холодит гладко выбритые щёки и подбородок, и у Джона появляется стойкое ощущение, что сегодняшний день пройдёт успешно. В конце концов, его семья должна прилететь только утром следующего дня, и Джон вполне себе успеет их встретить выспавшимся, если по окончании конференции сразу сядет в автомобиль, который предусмотрительно арендовал в Анахайме, и сразу выедет в сторону побережья. В холле отеля снуют десятки людей – некоторые делегации смогли прибыть только ко второму дню ассамблеи, кто-то, наоборот, выполнив поставленные задачи в первый день, покидает город. Джон пробирается к стойке администратора, чтобы уточнить, можно ли ему оставить вещи в номере до вечера, и, получив разрешение, спешит к выходу. У самых дверей вдруг сталкивается с вчерашней девушкой-экспертом с рыжими волосами и уже хочет было поздороваться и представиться, но та явно занята – встречает заходящего в отель представительного мужчину в строгом пальто и шейном шарфе, что-то тихо говорит ему и, взяв под руку, ведёт вглубь холла. Джон решает, что его вмешательство сейчас будет явно некстати, и идёт в сторону конференц-центра. Второй день ассамблеи менее официален и нацелен на более узкие тематические семинары и коммуникационные круглые столы. Джону удаётся побывать на разных площадках, познакомиться с десятками интересных людей и даже заинтересовать их с Алексом проектом нескольких спонсоров. К концу мероприятий у него на руках остаются контакты коллег, с которыми в будущем может состояться взаимовыгодное сотрудничество, а также пачка портфолио от участников, заинтересованных в самопродвижении. Джон считает, что вполне оправдал ожидания Алекса и радуется, что теперь с чистой совестью может отправляться на отдых. По пути в отель набирает старшего партнёра и отчитывается о проведённом на ассамблее времени, стараясь передать всю атмосферу мероприятий и рассказывая о заинтересовавших его технических идеях и сторонниках, с которыми успел пообщаться. Алекс, как и предполагал Джон, оказывается в восторге, он благодарит его за проделанную работу и желает хорошего отдыха у океана. Чемодан Джон собрал ещё утром, поэтому, оказавшись в номере, быстро споласкивает лицо после дневной жары и наскоро пробегается взглядом по тумбам и шкафам на предмет забытых вещей. Заправленный топливом Шевроле уже ждёт его у отеля – Джону показалось забавным взять напрокат именно здоровенный пикап, так подходящий просторному Западу Штатов, и уже берётся за ручку двери номера, как раздаётся звонок стационарного телефона, стоящего на полке у входа, по мнению Джона, для антуража. Усмехнувшись, он снимает трубку и отвечает. Звонят со стойки регистрации на первом этаже и спрашивают, могут ли к мистеру Ньюману подняться гости. Джон удивлённо спрашивает, какие – он никому не давал своего адреса здесь, но администратор отвечает, что гости – мужчина и женщина - хотят сообщить ему свои имена лично и очень просят принять их. Джон уже хочет ответить, что сам собирался спуститься и можно будет встретиться внизу, но приходит внезапная мысль, что, возможно, кто-то с конференции не успел с ним познакомиться и захотел обсудить детали сотрудничества один-на-один, и он соглашается. Когда раздаётся стук в дверь, Джон встаёт с дивана, к которому приставил чемодан в попытке жирно намекнуть пришедшим, что беседа не должна затянуться, и открывает дверь. За дверью стоит почему-то только один человек. Один высокий загорелый человек в узких обтягивающих джинсах и белой рубашке поло. Под останавливающееся сердце Джона он снимает солнцезащитные очки, обнажая беззащитно-голубые глаза, и говорит на чистом русском: - Ты должен мне ещё один день. Я требую сатисфакции. * Мобильная оперативная группа Альфа-1 подчиняется непосредственно Совету O5 и используется в ситуациях, которые требуют строжайшей оперативной секретности. Оперативная группа составлена из лучших и наиболее преданных оперативников Фонда. Доступ к любой дополнительной информации о МОГ Альфа-1 ограничен уровнем доступа 5 ** Мобильные оперативные группы (МОГ) - это элитные подразделения, собранные из сотрудников разных учреждений Фонда и мобилизованные для применения в случае конкретных угроз или ситуаций, сложность которых превышает оперативный потенциал или опыт обычных полевых сотрудников. Как видно из их названия, мобильные опергруппы могут быть переброшены между учреждениями или локациями по мере необходимости. Персонал МОГ состоит из "лучших из лучших". *** Грейс Хоппер - крупнейшая в мире конференция для женщин и небинарных специалистов в сфере технологий.