Цербер

      Чай кончился. Лиам снова развалился на кровати, закинув ноги на стену, и листал что-то в телефоне. Тео сидел на скрипучем стуле и рассматривал трещину на потолке. Буква Z. Забавно – он смотрел на неё сотни раз и никогда не замечал, что она похожа на молнию. Или на шрам.       – О чём думаешь? – спросил Лиам.       – О трещине, – сказал Тео. – Она похожа на Z.       Лиам поднял голову, посмотрел на потолок.       – Похожа на молнию, – сказал он. – Как у Гарри Поттера. Только на потолке.       – Ты читал Гарри Поттера?       – Да, мы вместе читали, когда ты лежал в больнице.       Тео помнил. Ему было одиннадцать, он упал с велосипеда – так неудачно, что получил перелом запястья со смещением. Лиам пришёл на следующий день, сел на край койки, взял книжку с тумбочки и сказал: «Ну, давай». Не спросил, как дела, не сказал «не бойся», просто открыл на заложенной закладкой странице и начал читать, запинаясь на длинных именах. Тео тогда читал «Гарри Поттер и узника Азкабана», и Лиам то сам читал, то слушал, делая вид, что ему скучно. Но на следующий день пришёл снова. И через день. Пока Тео не выписали.       – Ты тогда уснул на главе про дементоров, – сказал Тео.       – Дементоры скучные. Вот гиппогриф – другое дело.       – Ты помнишь, что там был гиппогриф?       – Я помню всё, что ты мне читал.       Тео посмотрел на него. Лиам всё ещё смотрел в потолок, и его лицо было расслабленным, почти сонным, но в голосе было что-то, от чего у Тео странно сжалось в животе.       «Я помню всё, что ты мне читал».       «Это ничего не значит», – сказал себе Тео. Это просто Лиам. Лиам, который помнит всё, что касается Тео, потому что он всегда был рядом. Потому что они выросли вместе. Потому что он – друг. Лучший друг. Единственный.       Тео отвёл взгляд.       – Мне, наверное, пора, – сказал он.       – Дождь идёт.       – Я знаю.       – Ну так сиди. Куда ты попрёшься под дождь?       Тео не ответил, он остался. Просто потому, что Лиам сказал «сиди», а он никогда не умел спорить с Лиамом. Или не хотел.       Они просидели ещё час. Лиам включил снукер – повтор какого-то старого матча, где Ронни О'Салливан в очередной раз всех разгромил. Тео достал телефон и листал ленту, но мысли были далеко, точнее – здесь, в этой комнате, с человеком, который закинул ноги на стену и комментировал каждый удар так, будто это он сам стоит у стола.       – Смотри, смотри, как он шар кладёт! Вообще не целится! Как он это делает?       – Он гений, – сказал Тео, но думал не о Ронни.       – Гений – это ты, – сказал Лиам. – А Ронни – просто пацан с района, как я. Просто у него удар поставлен.       – Ты сравниваешь себя с Ронни О'Салливаном?       – А чё? Мы похожи. Оба высокие.       – Ты сильно выше.       – Ну, да. Но вообще, не перебивай старших.       Тео засмеялся. Лиам был старше его всего на какие-то месяцы, но иногда называл себя старшим в шутку, Тео не был против. Лиам покосился на него и ухмыльнулся той самой ухмылкой, которая была его фирменным знаком. Кривоватой, чуть смущённой, с маленькой ямочкой на левой щеке. И в этот момент Тео поймал себя на мысли, которая не была новой. Она приходила к нему и раньше, много раз: в автобусе, когда их плечи соприкасались, на пирсе, когда Лиам стоял чуть позади, в этой самой комнате, когда они молчали вместе.       «Я хочу, чтобы это длилось вечно».       Он задвинул эту мысль подальше. Как задвигал всегда. Потому что Лиам не стал бы встречаться с ним. Это было очевидно – так очевидно, что Тео даже не позволял себе фантазировать. Ну, почти не позволял. Иногда, лежа в кровати перед сном, он думал: а что, если? Что, если бы Лиам был геем? Что, если бы он посмотрел на Тео иначе? Но это было как гадать, что было бы, если бы у тебя выросли крылья. Бессмысленно. Только больнее.       Лиам говорил «батя говорит, что феминистки с ума посходили», но сам уважал женщин. Лиам говорил «батя говорит, что все эти пидоры...» и осекался, потому что Тео был рядом. Лиам не был гомофобом – он просто повторял за отцом. Но он не был геем. Он был... Лиамом. И в этом-то была проблема. В этом была вся хрень.       Тео нравились мужчины. Настоящие мужчины, не глянцевые мальчики с обложек, не томные юноши. Ему нравилась сила, нравилась грубость, за которой прячется нежность. Нравились руки, которые могут починить мотор и держать кружку с отбитой ручкой. Нравился голос, который орёт на футболе и иногда почти шепчет «живой?» в трубку, когда Тео чувствует себя особо погано.       Ему нравился Лиам.       Лиам, который был импульсивным до глупости. Который как-то врезал Стивенсу на физкультуре так, что у того кровь из носа пошла, лишь за одно слово «пидор». Который потом сидел в кабинете директора и говорил: «Я не жалею». Лиам, который мог вспыхнуть и треснуть кулаком по столу, но никогда (никогда!) не направлял эту злость на Тео.       Это заводило. Да, Тео мог признаться в этом хотя бы себе. Его заводила импульсивность Лиама, его грубая сила, то, как он мог схватить за шкирку обидчика и отшвырнуть в сторону. То, как он шёл с ним рядом – всегда на полшага позади. То как молчал, но его молчание было страшнее крика, как он смотрел на тех, кто угрожал Тео, и они отступали.       И одновременно с этим был Лиам, который делал чай. Который приносил чипсы с уксусом, хотя сам любил с солью. Который помнил, что Тео любит две ложки сахара и молоко первым. Который сидел с ним в больнице и слушал «Гарри Поттера». Который говорил «батя говорит», но сам думал иначе.       Этот контраст сводил Тео с ума. Снаружи Лиам – сухарь, гопник, хамоватый парень с района. Внутри – самый заботливый человек, которого Тео знал.       – Ты опять загоняешься, – сказал Лиам.       Тео вздрогнул. Лиам смотрел на него, не на экран, а прямо на него, и в серых глазах было что-то цепкое, внимательное.       – Морщина между бровей, – пояснил Лиам. – О чём ты думаешь? – О том, что Ронни О'Салливан не такой высокий, как ты, – сказал Тео.       – Врёшь.       – Вру, – согласился Тео. – Но ты же не будешь допрашивать?       Лиам помолчал, потом пожал плечами и отвернулся к телевизору.       – Не буду, – сказал он. – Ты расскажешь, когда захочешь. Ты всегда рассказываешь.       «Не всегда», – подумал Тео. – «Есть кое-что, чего я не расскажу тебе никогда».       Дождь кончился, и Тео всё-таки собрался домой. Лиам проводил его до двери, и они постояли на крыльце – Лиам в своей дурацкой футболке, босиком, и Тео в кедах и старой рубашке.       – Завтра увидимся? – спросил Лиам.       – Ты же знаешь, что да.       Лиам кивнул, а потом, не глядя на Тео, сказал:       – Знаешь, Финч... если ты найдёшь того самого... активного... – он скривился, как будто слово было кислым, – только не пропадай, а? Не исчезай.       – С чего бы мне исчезать?       – С того, что люди исчезают. Заводят себе пару и забывают про друзей.       – Я не такой, – сказал Тео.       – Я знаю, – Лиам наконец посмотрел на него. – Просто... напомнил.       В его голосе было что-то, что Тео не мог расшифровать.       Они замолчали. Воздух после дождя был свежим, пах морем и мокрым асфальтом. В доме напротив горел свет в гостиной – мама, наверное, уже заждалась.       – Спокойной ночи, Финч, – сказал Лиам.       – Спокойной ночи, Лиам. Тео перешёл дорогу, открыл свою калитку, обернулся. Лиам всё ещё стоял на крыльце – высокая, худая фигура в прямоугольнике света. Он поднял руку, не помахал, а просто показал, что он здесь.       Тео кивнул и зашёл в дом.       В своей комнате он сел на кровать и уставился в окно. За ним был дом Лиама. Если прислушаться, можно было услышать, как Дерек снова орёт на футбол. Или это не на футбол.       «Я хочу, чтобы это длилось вечно», – вспомнил Тео снова.       И сам себе ответил: «Нельзя хотеть того, чего не может быть. Лиам только друг. Лиам не вариант».       Он лёг и закрыл глаза. Перед глазами стояла картинка: Лиам на крыльце, босиком, рука поднята в немом «я здесь». Тео заснул с этой картинкой, как засыпал уже много лет, и ему снился Лиам. Не в романтическом смысле, а просто Лиам. Просто они сидели на пирсе, ели чипсы, смотрели на море. И Лиам говорил: «Я тебя выбрал. Без условий». Во сне это звучало нормально. Во сне Тео не спорил. Во сне не было этого дурацкого «он не вариант, это невозможно». Был только Лиам. И море. И чипсы с уксусом.