Цербер

      Они всегда жили через дорогу.       Дом Финч-Митчеллов – таунхаус с кованой калиткой, винтажными обоями и запахом дорогого кофе по утрам. Генри, архитектор-реставратор, рисовал акварелью, выставив мольберт на улице, выращивал розы в палисаднике и слушал классическую музыку по воскресеньям. Мелисса, редактор в издательстве, пила зелёный чай и читала «Лондонское книжное обозрение» за завтраком. Они были из тех людей, которые говорят «доброе утро» с той особой интонацией, с какой желают доброго утра только своим.       Дом Галлахеров – муниципальный, из бурого кирпича, с облупившейся краской на рамах и чахлым кустом в палисаднике. Дерек, электрик, курил на крыльце в майке-алкоголичке и растянутых на коленях штанах и орал на футбол по вечерам. Ширли, кассирша в Sainsbury's, пекла пироги и мечтала о маленьком домике в Корнуолле. Они были из тех людей, которые говорят «здрасьте» и не ждут ответа.       Соседи здоровались. Этим всё и ограничивалось.       Ширли смотрела на дом Финч-Митчеллов без зависти, она не была завистливой, но с тихим, привычным смирением. Она просто понимала, что есть люди, которые живут иначе, у них другие деньги, другие слова, другая жизнь. Она не осуждала их и не стремилась к ним, просто принимала как факт: её муж никогда не будет говорить «доброе утро» с нужной интонацией, и розы в её палисаднике не приживутся. И это нормально.       Дерек относился к соседям с тихим презрением. «Снобы», – говорил он, не вкладывая в это слово особой злобы, просто как факт. Генри, с его акварелями и шарфами, не был для Дерека мужиком. «Мужик должен уметь починить тачку и сделать ремонт в своём доме сам», – говорил он. Генри не умел ни того, ни другого. В лицо Дерек о своём презрении не говорил, он вообще редко говорил с соседями, но Ширли знала. И Генри, кажется, догадывался.       Генри относился к Галлахерам сдержанно. Он был человеком вежливым и не позволял себе открытого снобизма, но в его молчании было ясное понимание: это не его круг. Он не осуждал их, просто не знал, о чём с ними говорить. Дерек не читал книг, Ширли не разбиралась в архитектуре. Общих тем не было. Поэтому они ограничивались только приветствиями.       Мелисса была чуть мягче. Она улыбалась Ширли, когда они встречались на улице, и однажды даже спросила рецепт пирога с почками. «Очень вкусно пахнет», – сказала она, и Ширли зарделась. Но на этом всё и закончилось, рецепт она так и не узнала.       Всё изменилось в один самый обычный день.       Тео было четыре года, Лиаму – почти пять.       В дом Галлахеров позвонили из больницы: Дерек упал с лесов на стройке, сломал ногу в двух местах и разбил голову, жить будет, но нужно срочно приехать. Ширли заметалась по дому, прихватывая ключи, сумку, куртку, а Лиам сидел на полу в гостиной и смотрел мультики, не понимая, что происходит. Оставить его было не с кем: сестра Ширли жила в Бирмингеме, соседка слева была в отъезде.       Тогда от отчаяния Ширли схватила Лиама за руку, перебежала дорогу и постучалась в дом Финч-Митчеллов. Открыла Мелисса в домашнем платье, с книгой в руке. Увидела заплаканное лицо Ширли, маленького Лиама, вцепившегося в материнскую юбку, и всё поняла без слов.       – Можно его у вас... – голос у Ширли сорвался. – Муж попал в больницу, и я не...       – Конечно, – сказала Мелисса, откладывая книгу. – Оставляйте. Мы как раз собирались ужинать, пирог с курицей вот-вот будет готов. Лиам ведь не вегетарианец?       Ширли даже не нашлась, что ответить. Она кивнула, поцеловала Лиама в макушку и убежала к автобусной остановке. Лиам остался стоять в незнакомой прихожей, пахнущей не его домом, а чем-то сладким, цветочным, и смотрел на женщину в красивом платье. Женщина улыбнулась ему.       – Пойдём, – сказала она, улыбнувшись. – У меня есть сын. Его зовут Тео. Он любит рисовать. А ты?       – Я люблю машинки, – сказал Лиам.       – У нас есть машинки. Но сначала мы все вместе поедим пирог.       Она взяла его за руку мягко, не так, как взяла Ширли, когда спешила, и повела на кухню. А там, на высоком стуле, сидел маленький мальчик с растрёпанными тёмными волосами и что-то чиркал в альбоме. Он поднял глаза и посмотрел на Лиама.       – Привет, – сказал Тео. – Хочешь посмотреть мой рисунок?       Лиам не хотел. Он хотел, чтобы мама вернулась, а папа перестал быть в больнице. Но он кивнул и всё-таки подошёл. Тео показал ему рисунок – там было море, солнце и кривая чайка, – и Лиам сказал: «Чайка похожа на букву». Тео засмеялся. И всё.       С этого дня они были вместе.       Ширли вернулась поздно ночью. Дерека прооперировали, он будет в порядке. Она постучалась к Финч-Митчеллам и застала картину, которую не ожидала: Лиам и Тео спали на диване в гостиной, укрытые одним пледом. Лиам – раскинув руки, по-хозяйски. Тео – свернувшись калачиком у него под боком.       – Они не дрались? – спросила Ширли шёпотом.       – Ни разу, – ответила Мелисса. – Лиам очень... спокойный мальчик.       Ширли улыбнулась устало. Спокойным Лиама никто ниакогда не называл.       С тех пор что-то изменилось. Семьи не стали друзьями – нет, это было бы слишком сильно сказано, но они стали ближе. Мелисса иногда оставляла контейнер с едой «для Ширли, она так устаёт». Ширли иногда приносила свой пирог с почками – «на пробу». Генри и Дерек продолжали здороваться сдержанно, но теперь хотя бы знали имена друг друга. А мальчики...       Мальчики стали неразлучны.       Они росли вместе: жили через дорогу, потом учились в одном классе, потом просто жили одной на двоих жизнью. У них были разные игрушки, разные книги, разные слова, которые они слышали от родителей, но это не имело значения. Они строили крепости из диванных подушек у Тео и гоняли в футбол во дворе у Лиама. Они болели ветрянкой с разницей в три дня, и Ширли с Мелиссой устроили «карантинный лазарет» в гостиной Финч-Митчеллов – так было удобнее.       Тео учил Лиама рисовать. Лиам учил Тео кататься на велосипеде. Тео падал и плакал, Лиам говорил: «Не реви, ты же мужик», но сам помогал подняться. Тео говорил: «Я не мужик, я Тео». Лиам не спорил.       В семь лет они придумали секретный язык – всего двенадцать слов, половина из которых означала разную еду. В восемь – закопали «капсулу времени» под кустом в палисаднике Галлахеров. В капсуле были: пластмассовый солдатик Лиама, огрызок карандаша Тео и записка «Мы лучшие друзя навсегда» с ошибкой, потому что Тео ещё не выучил слово «друзья». Лиам ошибку заметил, но ничего не сказал. Зачем обижать друга?       В девять они впервые поссорились – из-за какой-то ерунды, уже и не вспомнить. Тео сидел в своей комнате и дулся, Лиам сидел на крыльце и кидал камушки в лужу. Через час Лиам встал и перешёл дорогу. Постучал. Открыл Тео.       – Тедди не злись. Чай будешь? – спросил Лиам.       – Буду, – сказал Тео.       И всё прошло.       Когда Лиаму было восемь, он поехал на выходные к кузену в Бирмингем. Вернулся весёлый, но слегка чесался. Ширли заметила это, когда мыла ему голову, и ахнула. Вши.       – Откуда? – спросила она, хотя знала ответ. Кузен.       Лиам был в ужасе, а отец сказал: «Ты же давно мечтал о домашнем животном, вот твои мечты и исполнились». Лиам ушёл в свою комнату и тихо заплакал, чтобы отец не слышал.       Ширли тогда купила шампунь в аптеке, но было поздно. Вши расползлись, и единственным верным способом было то, что всегда работало в таких случаях: сбрить всё наголо.       – Только не это, – прошептал Лиам, сидя на табурете в ванной. – Мам, нет, меня же засмеют.       – Не засмеют, – сказала Ширли, хотя сама не верила.       Машинка зажужжала. Светлые волосы падали на пол. Лиам зажмурился, и по его щекам текли слёзы. Ширли делала вид, что не замечает, хотя у самой сжималось сердце. Дерек заглянул в ванную, увидел слёзы и сказал: «Хватит реветь, ты мужик или кто?» – и отвесил лёгкий подзатыльник. Лиам тут же замолчал. Слёзы высохли, как будто их и не было. Ширли промолчала. Она многое проглатывала в этом доме.       На следующий день Лиам не хотел идти в школу. Он стоял перед зеркалом и смотрел на себя – бледный, с голым черепом, с торчащими ушами, которые раньше были спрятаны под волосами. «Я урод», – сказал он.       Ширли не знала, что ответить, но за дверью уже стоял Тео – он зашёл, как всегда, без стука, чтобы идти в школу вместе.       – Ого, – сказал Тео, увидев Лиама.       – Не смотри, – буркнул Лиам и отвернулся.       – Почему? – Тео подошёл ближе и обошёл его кругом, разглядывая. – Это из-за вшей, да? Мама сказала.       – Все будут смеяться...       – Ну и пусть. Ты не смешной. Просто всем будет непривычно, а так нормально, – Тео помолчал и добавил, – у тебя голова круглая, как мяч.       Лиам хмыкнул. Это было почти смешно.       В школе всё равно смеялись, но Тео стоял рядом и смотрел на них своим тихим, странным взглядом, и Лиаму было уже не так обидно. Через неделю все привыкли, а Лиам так и не отпустил волосы снова. Тоже привык. Каждые две недели он садился на табурет в ванной, и Ширли проходилась по голове. Не бритвой, а просто очень коротко машинкой. Ему шло.

***

      Как-то в последний год школы Генри зашёл в комнату Тео в воскресенье утром. Это было редкостью – обычно он стучался, но сегодня просто приоткрыл дверь и спросил: «Не помешаю?»       Тео отложил скетчбук, Генри сел на край кровати.       – Я вспомнил кое-что, – сказал он. – Из твоего детства. Тебе было года четыре. Лиам тогда жил у нас пару дней, пока его отец лежал в больнице. Помнишь?       – Смутно, – сказал Тео. – Я помню, что он был, но подробностей – нет.       – Вы спали на нашем диване в гостиной. Я зашёл пожелать тебе спокойной ночи, а ты уже спал. Зато Лиам не спал, он сидел рядом с тобой и поправлял плед. Увидел меня и говорит: «Дяденька, а можно я ещё немножко посижу? Я его охраняю, чтобы он с дивана не падал», – Генри усмехнулся. – Ему самому было пять лет, а он тебя уже охранял.       Тео слушал и чувствовал, как что-то распирает грудь. Какая-то нежность к Лиаму и, наверное, гордость. Почему-то отрадно было думать, что Лиам с самого начала их дружбы был таким же, как и сейчас.       – Я не помню такого, – сказал он. – Но ладно. Надо будет рассказать Лиаму.       – Расскажи, – согласился Генри. – Ему, наверное, будет приятно.       Тео улыбнулся. «Приятно» – не то слово. Лиам покраснеет и скажет что-то вроде «я просто спать не хотел». Но Тео всё равно теперь знал правду: Лиам охранял его с пяти лет, и не переставал до сих пор.

***

      Как-то в один из дней Ширли окликнула Лиама на кухне. Он как раз проходил мимо, на ходу застёгивая ветровку, и собирался уходить к Тео.       – Лиам, постой, – сказала она. – Я тут вспоминала... знаешь, как вы с Тео подружились?       – Ну, – Лиам замер. – Я был у них дома впервые, и он дал мне посмотреть рисунок.       – Нет, не совсем, – Ширли покачала головой. – Это было чуть позже, через пару недель. Ты тогда сказал мне: «Мам, а можно Тео будет моим братом?» А я говорю: «У тебя есть кузен, он тебе как брат». А ты говоришь: «Нет, кузен – это не то. Тео – другое».       Лиам замер, ветровка застыла в его руках, уши начали краснеть.       – Я такого не помню, – сказал он.       – А ты спроси у Тео, – Ширли улыбнулась. – Может, он помнит.       Лиам ничего не ответил. Он вышел из кухни, и уши у него горели так, что Ширли услышала, как он буркнул «блин» себе под нос, закрывая входную дверь.       Он перешёл дорогу, постучал, вошёл как всегда, без приглашения, и поднялся в комнату Тео. Тот сидел за столом и рисовал. Обернулся.       – Живой? – спросил Лиам.       – Живой, – сказал Тео. – А ты чего красный?       – Ничего. Жарко.       – На улице ноябрь.       – Ну и что. У тебя тут душно.       Тео пожал плечами и вернулся к рисунку. А Лиам сел и смотрел, как Тео кусает губу, сосредоточившись. И думал о том, что сказала мама.       «Тео – другое».       Он не помнил этих слов, но он знал, что они правдивы. Тео всегда был «другое», с самого начала. Но Лиам ничего не сказал про это, просто сидел и смотрел, как Тео рисует. И когда Тео попросил подать ластик, он подал. Как подавал всегда. И как всегда будет подавать – до самого конца.