Цербер

      – Я не пойду.       – Пойдёшь.       – Лиам, я не пойду. Там будут твои друзья. Они будут пить. Они будут... – Тео осёкся, подбирая слово, – шумные.       – Это называется вечеринка, Финч. Там все шумные. В этом и смысл.       Тео сидел на диване в своей комнате, скрестив ноги, и смотрел на Лиама с видом человека, которого пытаются вытащить на казнь. Лиам стоял в дверях, уже в ветровке, с банкой энергетика в одной руке и телефоном в другой.       – Я не умею вести себя правильно на вечеринках, – сказал Тео. – Я стою в углу и думаю, когда можно будет уйти. Это мучительно.       – Ты стоишь в углу, потому что ты один. А со мной ты будешь не один, – Лиам отхлебнул энергетика. – Я буду с тобой, не бойся.       Тео посмотрел на него. Лиам сказал это просто, без пафоса, так, как говорил всегда. «Я буду с тобой». Не «я тебя защищу», не «я за тобой присмотрю». Просто «я буду с тобой». Как будто это было очевиднее гравитации.       – Ладно, – сказал Тео.       – Что, правда?       – Ты же сказал, что будешь со мной.       – Ну да. Я всегда с тобой.       Тео промолчал, он знал, что краснеет, и надеялся, что в тусклом свете настольной лампы это не заметно. Лиам, кажется, не заметил. Или сделал вид.

***

      Вечеринка была у Майки О'Брайена – того самого друга Лиама, который вечно рассказывал анекдоты. Он жил в доме на окраине Портслейда, где его родители держали небольшой бар на первом этаже, а на втором была просторная гостиная. Когда родители уезжали (а уезжали они часто), Майки объявлял «сбор», и народ стекался со всей округи.       К тому времени, как Тео и Лиам пришли, гостиная уже была полна. Человек двадцать – парни, несколько девушек, все примерно их возраста. Где-то гремела музыка – грайм, конечно, – и в воздухе висел запах пива, дешёвого дезодоранта и чего-то жареного. Майки стоял у самодельного барного стола и разливал напитки, громко комментируя каждую порцию.       – Галлахер! – заорал он, увидев Лиама. – Ты пришёл! И ботаника привёл!       – Его зовут Тео, – сказал Лиам.       – Я знаю, как его зовут, – Майки закатил глаза. – Тео, братан, проходи. Будешь пиво? У меня тут лагер, эль и что-то, что пахнет как бензин, но Шон говорит, это виски.       – Лагер, – сказал Тео.       – Слышали? Ботаник пьёт лагер! – Майки хлопнул его по плечу и сунул в руку банку. – Уважаю.       Тео открыл банку и сделал глоток. Лиам взял себе то же самое и встал рядом – чуть позади, как всегда. Их плечи почти соприкасались.       – Ну как? – спросил Лиам тихо.       – Нормально, – сказал Тео. – Пока нормально.       – Вот и пей. Когда допьёшь – ещё дадут. И расслабишься. Ты слишком напряжён.       – Я всегда напряжён.       – Я знаю. Поэтому я тебя и притащил.

***

      Прошёл час, может, больше.       Тео выпил две банки лагера – для него это было много. Голова стала лёгкой, а мысли медленными и какими-то ненастоящими, как будто они плыли по воде. Он не стоял в углу, как боялся. Он стоял рядом с Лиамом, и Лиам время от времени наклонялся и говорил что-то, например, комментарий про музыку, шутку про кого-то из гостей, и от этого становилось тепло.       Лиам выпил больше. Он был шумный, смешливый, обнимал Майки за плечи и орал припев какого-то трека. Его глаза блестели, и он больше не был тем собранным, сжатым парнем, который всегда контролировал себя. Он был собой, только громче, больше похожий на себя из детства. И Тео это завораживало.       В какой-то момент Майки объявил соревнование.       – Так! – заорал он, взбираясь на стул. – Кто тут у нас настоящие мужики? Кто выпьет больше всех и не упадёт?       Толпа оживилась. Двое парней – один из них Шон, друг Лиама, тихий сантехник-стажёр, второй – кто-то незнакомый Тео, – вышли в центр комнаты. Перед ними поставили ряд стопок с чем-то прозрачным. С водкой или джином, Тео не разбирал.       – Давай, Шон! – крикнул Лиам. – Покажи им!       Шон кивнул и взял первую стопку. Толпа считала: «Раз! Два! Три!»       Тео не следил за соревнованием, он следил за Лиамом: за тем, как тот запрокидывал голову, смеясь. Как его кадык двигался, когда он глотал пиво. Как он вдруг положил локоть Тео на плечо просто так, по-свойски, и опёрся, как будто Тео был мебелью.       Тео замер.       Локоть был тяжёлый и тёплый.       Лиам, кажется, даже не заметил, что сделал. Он продолжал кричать «Шон, давай!» и размахивать второй рукой. Его вес чуть сместился на Тео, и Тео пришлось чуть расставить ноги, чтобы устоять, но он не двинулся. Он стоял, как вкопанный, чувствовал тепло Лиама через рубашку, и думал: «Не двигайся. Если ты двинешься, он уберёт локоть. А ты не хочешь, чтобы он убирал».       – Шон, ты слабак! – заорал Лиам. – Третью стопку мимо рта!       Шон действительно промахнулся и теперь вытирал подбородок. Толпа ржала. Лиам ржал вместе с ними громко, запрокинув голову, но локоть не убирал.       Тео стоял неподвижно, ему казалось, что весь мир потерял свою важность и всё своё значение, смысл имело только соприкосновение, локоть на плече, тепло, давление. И Лиам, который не считает его мебелью (Тео знал это), но прикасается так, будто это естественно, будто они – одно целое.       – Финч, – сказал Лиам вдруг, наклоняясь к уху. Его дыхание пахло пивом, и от этого у Тео почему-то ослабли колени. – Ты как? Нормально?       – Нормально, – сказал Тео.       – Точно? Ты молчишь.       – Я смотрю.       – На что?       «На тебя», – подумал Тео, но вслух сказал:       – На соревнование.       Лиам хмыкнул и выпрямился.       Локоть на секунду оторвался от плеча, и Тео почувствовал холод в том месте, где только что было тепло. А потом локоть вернулся, Лиам опять опёрся теперь уже увереннее, как будто нашёл удобную позу.       – Шон проиграет, – сказал Лиам. – Он всегда проигрывает.       – Зачем тогда он участвует?       – Потому что он упёртый. Как ты.       – Я не упёртый.       – Ты самый упёртый человек из всех, кого я знаю. Ты споришь с моим батей, когда он несёт чушь. Ты слушаешь депрессивные пианино и считаешь это весёлым. Ты полчаса стоишь перед зеркалом, чтобы просто выйти за хлебом. Упёртый.       – Это комплимент?       – Это факт.       Лиам повернул голову и посмотрел на Тео слегка затуманенным взглядом. Они были близко, слишком близко. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга, Тео видел каждую ресницу, каждую точку на радужке глаз Лиама. Светло-серые глаза, сейчас чуть мутные от алкоголя, но всё ещё внимательные.       – Факты – это комплименты. Если они про тебя, – добавил Лиам.       Тео не нашёл, что ответить. Лиам смотрел на него ещё секунду, потом усмехнулся и отвернулся, но локоть остался на месте.       Соревнование закончилось. Шон проиграл. Тот, второй парень, которого никто не знал, победил и теперь блевал в туалете, а Майки кричал: «Вот это мужик!» Толпа понемногу рассасывалась – кто-то ушёл курить на балкон, кто-то полез в холодильник за добавкой.       Лиам наконец убрал локоть. Тео тут же почувствовал себя пустым, как будто из него вынули что-то важное.       – Пойдём, – сказал Лиам.       – Куда?       – На воздух. Ты бледный.       – Я всегда бледный.       – А сейчас особенно.       Они вышли на балкон. Ночной Портслейд лежал перед ними тёмный, тихий, с редкими огнями в окнах соседних невысоких домов. Море угадывалось где-то слева, чёрное и бесконечное. Ветер был холодным, и Тео сразу замёрз, но внутрь не пошёл.       Лиам стоял рядом и курил, его пальцы чуть дрожали то ли от холода, то ли от выпитого, но он не жаловался. Он никогда не жаловался.       – Спасибо за то, что притащил. Я бы сам не пошёл, – сказал Тео.       – Я знаю.       – И за то, что был рядом.       Лиам выпустил дым и посмотрел на Тео.       – Я всегда рядом, – сказал он. – Ты же знаешь.       – Знаю.       Они замолчали. Ветер трепал волосы Тео, задувал под воротник, Лиам вдруг снял свою ветровку и накинул Тео на плечи.       – У тебя губы синие, – сказал он.       – Это у тебя любимая фраза.       – Потому что у тебя вечно губы синие. Ты не умеешь одеваться по погоде, одеваешься красиво, а не тепло. Это глупо.       – Ты же меня согреваешь.       Лиам хмыкнул, ничего не сказал, но Тео видел даже в темноте, что его уши покраснели.       Они простояли на балконе ещё полчаса. Говорили о чём-то – о чём именно, Тео потом не мог вспомнить. О музыке, наверное. О снукере. О том, что Ронни О'Салливан гений, а Майки – дурак. Слова были неважны. Важно было то, что Лиам стоял рядом, без ветровки, мёрз, но не уходил. Важно было то, что Тео был в ветровке Лиама, и она пахла им – дезодорантом, бензином, каким-то его теплом. И когда они наконец вернулись в гостиную, и Лиам снова положил локоть Тео на плечо уже трезвее, но так же по-хозяйски, и Тео не стал себя обманывать. Он знал, что чувствует, знал, что хочет и знал, что никогда не скажет.       Лиам был не геем.       А Тео был дураком, которому на вечеринке нравилось лишь то, что можно почувствовать локоть Лиама на своём плече.

***

      Вечеринка сворачивалась. Майки уснул в кресле, свесив голову набок и приоткрыв рот. Шон ушёл домой ещё час назад – проигрыш в соревновании дал о себе знать, и он ретировался, пока его не начало тошнить на ковёр. Кто-то ещё оставался в гостиной – пара человек на диване, тихий разговор, приглушённая музыка, – но атмосфера сменилась. Из шумной и громкой она стала сонной. Тео сидел на подоконнике в дальней комнате – что-то вроде кладовки, переделанной под место для хранения лишних стульев и сломанного торшера. Он не помнил, как здесь оказался. Кажется, искал туалет, но свернул не туда, а может, просто хотел тишины.       Голова кружилась, он выпил больше обычного – три банки лагера и полстопки того прозрачного, что пахло, как бензин, это было просто что-то, что не стоило пить.       Дверь открылась, вошёл Лиам.       – Вот ты где, – сказал он. Голос был непривычным, но не злым, скорее облегчённым. – Я тебя обыскался. Думал, ты ушёл.       – Я бы не ушёл без тебя, – сказал Тео.       – Знаю. Поэтому и искал.       Лиам закрыл за собой дверь. Не запер, просто притворил, отсекая шум из гостиной. В кладовке стало тихо, только слышно было, как дождь начался за окном мелкий, но частый – он забарабанил по стеклу, и этот звук был странно уютным. Лиам подошёл и сел на подоконник рядом с Тео. Не вплотную, на расстоянии пары ладоней. Тео чувствовал тепло, исходящее от него, и запах пива, дезодоранта, чего-то ещё, знакомого до боли.       – Ты как? – спросил Лиам.       – Нормально, устал только.       – Я тоже. Майки орёт как резаный, когда напьётся, у меня башка гудит от него.       – Это не только из-за Майки. Ты пьяный, – сказал Тео.       – Ты тоже. Я больше, но я привык.       – Это не та вещь, к которой стоит привыкать.       – Батя говорит, что мужик должен уметь пить, – Лиам усмехнулся. – Но батя много чего говорит.       – А ты? Что думаешь ты?       Лиам помолчал. Его рука лежала на колене, и Тео смотрел на неё – на сбитые костяшки, на въевшееся машинное масло под ногтями, на длинные пальцы. Рука, которая могла починить мотор. Рука, которая держала кружку с отбитой ручкой. Рука, которая никогда не причиняла ему боли.       – Я думаю, – медленно произнёс Лиам, – что пить надо не для того, чтобы быть мужиком. А для того, чтобы... ну... расслабиться. Чтобы перестать думать.       – О чём ты хочешь не думать?       Лиам не ответил, он откинулся спиной на оконную раму и закрыл глаза. Тео смотрел на него и думал: вот он, человек, которого он знает почти всю свою жизнь, человек, который всегда рядом, которого он хочет так, что иногда трудно дышать. Но это ничего не значит. Потому что Лиам никогда не посмотрит на него так же.       Тео отвёл взгляд и уставился в окно. Дождь стекал по стеклу, искажая огни домов напротив. Они молчали, но молчание было не неловким – они слишком давно знали друг друга, чтобы тишина между ними была неловкой.       – Финч, – сказал Лиам вдруг.       – Что?       – Ты когда-нибудь думаешь... ну... о том, что будет дальше?       – В смысле?       – Ну, после школы. Ты уедешь в универ. Я останусь тут, буду работать в мастерской полный день. Мы больше не будем видеться каждый день.       Тео повернулся к нему, Лиам всё ещё сидел с закрытыми глазами, его голос был ровным, почти сонным, но пальцы, лежавшие на колене, чуть подрагивали.       – Мы будем видеться, – сказал Тео. – Брайтон не так далеко.       – Автобус сорок минут. Это далеко.       – Ты ездишь сорок минут каждый день на работу.       – На работу – это другое.       – Почему?       Лиам не ответил. Он открыл глаза и посмотрел на Тео – долгим, странным взглядом, как будто он хотел что-то сказать, но не знал как или не знал, что именно.       – Не знаю, – сказал он наконец. – Просто... будет странно. Когда ты не через дорогу, и нельзя просто зайти.       – Ты всегда можешь зайти.       – Это сейчас. А потом? Ты будешь занят. У тебя будут новые друзья. Новые... люди.       Тео услышал паузу. «Новые люди» явно означало «новые парни». Он почувствовал, как внутри что-то сжимается.       – У меня уже есть люди, – сказал он. – Ты – мой человек. Ты был им тринадцать лет. Никакой универ этого не изменит.       Лиам посмотрел на него. И в этом взгляде было что-то, от чего у Тео перехватило дыхание. Что-то тёмное, голодное. Что-то, что Лиам, кажется, сам не осознавал.       А потом Лиам отвёл глаза и сказал:       – Ладно. Забудь. Я просто пьяный.       – Ты всегда говоришь «забудь», когда хочешь сказать что-то важное.       – Потому что важное – оно... – Лиам осёкся. – Не знаю. Трудно.       Тео не стал допрашивать. Он просто сидел и смотрел, как Лиам трёт бритую голову ладонью, и чувствовал, как алкоголь делает его смелее, чем нужно. Или глупее.       – Я иногда думаю, – сказал Лиам вдруг, – что ты – единственное, что у меня есть.       Тео замер:       – В смысле?       – В прямом, – голос Лиама был глухим, монотонным. – У меня есть мама, она меня любит. Есть друзья – Майки, Шон, Джей. Есть работа. Но всё это... если это убрать, я выживу. А если убрать тебя... – он осёкся.       – Что? – прошептал Тео.       – Не знаю. Не хочу проверять.       Тео не знал, что ответить. Его сердце колотилось под грудью. Лиам только что сказал, что он – единственное, что у него есть. Что без него он не выживет.       – Ты для меня тоже, – сказал Тео тихо. – Ты – единственный, кто... Ты – единственный, с кем я могу молчать. Со всеми остальными я должен говорить. Что-то изображать. Быть интересным. А с тобой... можно просто сидеть. И мне от этого хорошо.       Лиам повернулся к нему, его лицо в этот момент оказалось ближе, чем Тео ожидал – может, Лиам подался вперёд, может, Тео сам не заметил, как сократил расстояние. Их плечи соприкасались. Тео чувствовал тепло его руки сквозь ткань футболки.       – Ты странный, – сказал Лиам, но без насмешки. Скорее с каким-то удивлением.       – Я знаю.       – Я не в плохом смысле. Ты странный, как... как песня, которую не понимаешь, но всё равно слушаешь. Потому что она цепляет.       – Это комплимент?       – Не знаю. Может быть.       Лиам не отодвигался. Его плечо всё ещё прижималось к плечу Тео, и Тео показалось (или пьяный мозг сыграл с ним шутку), что Лиам чуть наклонился в его сторону. Совсем чуть-чуть. На миллиметр.       Тео замер. Его сердце стучало так громко, что он был уверен – Лиам слышит. Если бы он сейчас повернул голову, их лица оказались бы в нескольких дюймах. Если бы он сейчас протянул руку, он коснулся бы его щеки.       Но он не повернул голову. Не протянул руку. Потому что Лиам был пьян. И Лиам был не геем. И если бы Тео сделал хоть что-то, всё могло разрушиться.       Поэтому он просто сидел неподвижно, чувствуя тепло чужого плеча, и ничего не делал.       А потом Лиам вдруг встал резко, как будто его что-то ужалило.       – Пойдём, – сказал он. – Завтра рано вставать.       Он уже шёл к двери, и Тео пришлось сползти с подоконника и догонять его. Лиам не оборачивался.       В гостиной Майки всё ещё спал.       Лиам прошёл мимо, даже не взглянув на него. На улице было холодно. Дождь идти перестал, но ночной воздух теперь был очень влажным. Лиам шёл быстро, засунув руки в карманы ветровки. Тео семенил рядом, пытаясь попасть в его широкий шаг.       – Лиам, – позвал он.       – Что?       – Ты злишься?       Лиам остановился, повернулся, его лицо в свете уличного фонаря было растерянным.       – Я не злюсь, – сказал он. – Я просто... – он осёкся. – Я устал, правда. Давай просто дойдём до дома.       Тео кивнул. Они пошли дальше медленнее, чем до этого, Лиам больше не бежал вперёд, он подстроился под шаг Тео – делал это бессознательно, как всегда. Полшага позади. Прикрывая спину.       У дверей дома Тео они остановились. Лиам всё ещё не смотрел на него – смотрел куда-то в сторону, на чахлый куст в палисаднике.       – Спокойной ночи, Финч, – сказал он.       – Спокойной ночи, Лиам.       Тео вошёл в дом и закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол.       В доме было темно и тихо. Родители спали. За стеной, в доме Галлахеров, горело одно окно – комната Лиама.       Тео сидел на полу в прихожей и думал о том, как локоть Лиама лежал на плече Тео весь вечер. Как их пальцы соприкоснулись, когда он передавал ему банку пива. Как Лиам сказал: «Ты – единственное, что у меня есть».       «Он не хочет», – сказал себе Тео. – «Если бы он хотел, он бы не ушёл. Если бы он хотел, он бы не говорил «забудь», он бы... он бы что-нибудь сделал, а он не делает. Значит – не хочет. Он друг. Только друг».       И от этой мысли было так больно, что Тео зажмурился.       В доме напротив погасло окно, Лиам лёг спать. А Тео всё ещё сидел на полу в прихожей и думал о том, что чувствовать тепло чужого плеча – это, наверное, самое мучительное и самое прекрасное, что с ним случалось.       Завтра они встретятся, и Лиам скажет: «Я вчера напился, ничего не помню», а Тео скажет: «Я тоже», и они оба сделают вид, что ничего не было. Что не было этого молчания в тёмной комнате. Что не было плеча, прижатого к плечу. Что не было слов «ты – единственное, что у меня есть».       Ничего не было.       Почти.