Цербер

      В пятницу Тео пошёл на лекцию. Это была не его лекция – он вообще не изучал историю искусств в этом семестре, – но Джулиан сказал «приходи», и он пришёл. Аудитория была больше, чем те, в которых учился Тео: амфитеатр с деревянными скамьями и высокими окнами, за которыми ветер гнал по небу ноябрьские облака. Студенты сидели группами по двое-трое, перешёптывались, открывали ноутбуки. Джулиан ждал его у входа. Он был одет в тёмно-синий свитер и узкие брюки – выглядел так, будто только что вышел из каталога мужской моды, но без претензии, просто стильно. Тео рядом с ним почувствовал себя немного неопрятным, хотя на нём была его любимая кожаная куртка и чёрная толстовка под ней. – Ты пришёл, – сказал Джулиан. – Отлично. Лектор – зануда, но тема интересная.       Они сели в середине амфитеатра. Лектор, пожилой мужчина с седой бородой, рассказывал о британском поп-арте, показывал слайды с работами Хэмилтона и Блейка. Тео слушал вполуха, он смотрел на Джулиана – на то, как тот конспектировал, делая заметки в ноутбуке быстрыми движениями пальцев, как иногда наклонялся к Тео и шёпотом комментировал: «Обрати внимание на этот коллаж, здесь важно, что он использовал рекламные вырезки»; «Вот сейчас он скажет, что поп-арт – это диалог с массовой культурой, он всегда это говорит».       И Тео думал: «Вот как выглядит человек, который знает, что делает. Который на своём месте». Джулиан был на втором курсе. У него уже были любимые профессора и нелюбимые лекторы, он знал, где лучший кофе в кампусе, и мог по памяти назвать десять художников, о которых Тео даже не слышал. Он был... впечатляющим.       И всё же, когда Тео слушал его комментарии – острые, иногда слишком острые, – он вспоминал Лиама. Как Лиам сказал: «Это звучит как цыганский джаз». Как он не знал терминов, но чувствовал суть. Джулиан знал все термины, но чувствовал ли он суть? Тео не был уверен.       После лекции они пошли в бар. Не в паб – в бар. Это была разница, которую Тео раньше не замечал, а теперь заметил. В пабе пахло пивом и старым деревом, и люди приходили туда после работы в грязных ботинках. В баре почему-то пахло кофе и чем-то цитрусовым, и люди сидели с ноутбуками и пили крафтовое пиво из маленьких бокалов. Джулиан заказал им обоим по бокалу и сел напротив.       – Ну, – сказал он. – Что думаешь?       – О лекции?       – Обо всём. Об универе. О городе. О жизни.       Тео задумался. Он отпил горьковатое и дорогое пиво, и попытался сформулировать то, что чувствовал.       – Я ещё привыкаю, – сказал он. – Универ не похож на школу. Здесь меньше давления, но больше... не знаю. Ожиданий. От себя.       – Это потому, что ты на первом курсе, – Джулиан отпил из своего бокала. – На втором уже проще. Начинаешь понимать, что никто ничего не знает, даже профессора. Особенно профессора.       Он усмехнулся, но усмешка была не злой, а скорее усталой. Как у человека, который уже разочаровался в том, во что Тео ещё верил.       – А ты? – спросил Тео. – Ты давно здесь?       – Я из Лондона. Переехал в прошлом году, когда поступил. Отец хотел, чтобы я пошёл в Кембридж, но я не пошёл.       – Почему не Кембридж?       – Потому что Кембридж – это традиции и снобизм, а здесь свобода и снобизм. По крайней мере, здесь снобизм более современный.       Тео не совсем понял, но кивнул. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Джулиан говорил о вещах, которые Тео только начинал осознавать, и это было одновременно вдохновляюще и пугающе.       – А ты, – спросил Джулиан, – откуда? Я слышу акцент.       – Портслейд. Это пригород.       – Я знаю, – Джулиан кивнул. – Рабочий район. У тебя там семья?       – Родители. И... друг.       – Друг? – Джулиан поднял бровь. – Друг или друг?       – Друг. Мы выросли вместе. Он живёт через дорогу.       – И он тоже гей?       Вопрос прозвучал так просто, так обыденно, что Тео на секунду растерялся. Он не привык, чтобы об этом спрашивали напрямую без экивоков, без подготовки.       – Нет, – сказал он. – Не гей. Просто лучший друг.       – Жаль, – Джулиан пожал плечами. – Судя по тому, как ты зависаешь, когда говоришь о нём, там что-то большее.       Тео уставился в свой бокал:       – Я не зависаю.       – Зависаешь. Но ладно, – Джулиан сменил тему так же быстро, как поднял её. – Покажи рисунки, ты обещал.       Тео достал скетчбук. На этот раз он показывал больше, не только проект «Переход», но и старые наброски. Чайки. Море. Пирс. Лиам, много Лиама. Джулиан смотрел внимательно, иногда задавал вопросы: почему такой ракурс, почему такие тени. Это было приятно. Никто, кроме Лиама, не смотрел на его рисунки так долго. Но Лиам говорил «круто» или «я не понимаю, но прикольно», а Джулиан говорил «здесь ты используешь свет интересно» или «эта композиция как будто отсылает к Хопперу, ты это специально?». И это было тоже приятно, хотя по-другому. Они просидели в баре до темноты.       Когда Тео наконец собрался уходить, Джулиан сказал:       – Завтра у нас с друзьями вечеринка. Ничего особенного, просто несколько человек с факультета. Приходи, если хочешь.       – Я не очень...       – Знаю, – Джулиан усмехнулся. – По тебе видно, что ты не ходишь на вечеринки. Но приходи, познакомишься с людьми. Это не та вечеринка, где все напиваются и танцуют. Просто пьём вино и говорим об искусстве.       – Звучит пугающе, – сказал Тео.       – Так и есть. Но тебе понравится.       Тео не был уверен на счёт этой идеи, но он кивнул.

***

      В тот же вечер Лиам вернулся домой в десятом часу. Мастерская вымотала его до предела. Ковальски гонял его, как собаку, и к концу дня руки дрожали от усталости, а в голове звенело. Лиам стянул грязную футболку, умылся, заварил чай и сел на диван. Достал телефон.       От Тео – ничего.       Лиам уставился на чат. Последнее сообщение было утром: Тео написал «Хорошего дня» с каким-то дурацким эмодзи – то ли улыбка, то ли гримаса, Лиам не разбирал, – и всё. Он не писал весь день. Раньше они переписывались чаще. Не то чтобы у них были длинные беседы, просто короткие «живой?» и «живой», «как дела?» и «норм, устал». Но теперь паузы становились длиннее. Тео отвечал не сразу. Иногда через час. Иногда через два. А сегодня до сих пор ничего.       Лиам смотрел на телефон. Ему не нравилось это чувство. Он не знал, как оно называется, но оно было похоже на то, как если бы он потерял ключи и не мог попасть домой. Как если бы привычный звук – шум моря, треск мотора, голос Тео, – вдруг исчез, и наступила тишина. Он не знал, что делать с тишиной. Может, Тео просто занят. У него лекции, проекты, новые знакомые. Это нормально. Он не обязан писать каждый день, они и не договаривались. Но почему-то от этого было... тоскливо.       Лиам никогда не говорил «тоскливо». Даже про себя. Он говорил «дерьмово» или «хреново». Но сейчас подходило именно «тоскливо», как будто что-то утекало сквозь пальцы, а он и не знал, что именно, и не понимал, как это удержать.       Телефон пиликнул. Лиам вздрогнул и глянул на экран. Сообщение от Майки: «Завтра в паб? Шон с Джеем подтянутся». Лиам набрал «ок» и отложил телефон. Это был не Тео.       Он допил чай, лёг в кровать и уставился в потолок. На потолке была трещина. Та самая, в форме буквы Z. Он смотрел на неё и думал: «Что он делает сейчас? С кем он? Почему он не написал?» И тут же сам себя обрывал: «Хватит. Ты не его парень. Он тебе ничего не должен».       Но локоть помнил тепло плеча Тео. Пальцы помнили мягкость его волос. Глаза помнили, как он улыбался, когда мерил чёрную толстовку. «Как ты. Как я».       Лиам зажмурился. Он ненавидел это чувство. Он не знал, что с ним делать. Поэтому он сделал то, что делал всегда, когда не знал, что делать: затолкал поглубже и притворился, что ничего нет. Получилось плохо.       Перед сном он взял телефон и написал сам:       лиам: живой?       Ответ пришёл через семь минут. И все семь минут Лиам смотрел на экран и ждал.       тео: Живой. Извини, был занят. Завтра расскажу.       лиам: ок       Он отложил телефон и закрыл глаза. «Завтра расскажу». О чём? О ком? Он не спросил. Не хотел показаться навязчивым. Не хотел показаться тем, кем он, кажется, становился.       Следующее утро началось как обычно – чай, мастерская, крики Ковальски. Но внутри что-то зудело. Как заноза под кожей. Лиам не мог её вытащить и не мог игнорировать. Он думал о Тео. О том, где он был вчера. О том, кто такой этот «завтра расскажу».       Может, это глупость. Может, Тео просто ходил на лекцию. Может, он устал и забыл написать. Может, всё в порядке.       Но Лиам знал: когда всё в порядке, Тео пишет. Когда всё в порядке, Тео говорит. А теперь он замолчал, и это молчание было громче слов.