Цербер

      Телефон зазвонил в девять вечера. Тео и Лиам сидели на кровати спиной к стене – снукер, чай, чипсы с уксусом, всё как всегда. Вернее, почти как всегда. После того дня, когда Лиам забрал его с остановки, между ними что-то изменилось. Не кардинально – просто стало теплее, как будто дверь, которую они держали приоткрытой, теперь распахнули пошире.       Телефон завибрировал. Тео глянул на экран и замер.       – Кто это? – спросил Лиам, хотя, кажется, уже знал ответ.       – Джулиан.       На экране высвечивалось «Джулс». Тео смотрел на имя и ничего не делал. Телефон продолжал вибрировать.       – Ты не ответишь? – спросил Лиам.       – Не знаю. Я собирался написать ему, но не позвонить. Я не готов был... – Тео осёкся.       – Хочешь, я выйду?       – Нет, – Тео сказал это быстрее, чем подумал. – Не уходи, пожалуйста.       Лиам посмотрел на него, потом кивнул и откинулся на подушку молча, сидел неподвижно. Как та стена, которой он всегда был для Тео.       Тео взял трубку:       – Да?       – Тео, – Голос Джулиана был ровным, но в нём слышалось напряжение. – Наконец-то. Я звонил тебе три недели.       – Я знаю, я не брал трубку.       – Я заметил, – пауза. – Ты исчез с вечеринки, не попрощался, не отвечал. Я думал, с тобой что-то случилось. Что происходит?       – Со мной всё в порядке.       – Тогда в чём дело? Это из-за того, что я сказал про твоего друга? – Джулиан помолчал. – Про цербера? Я же извинился за это. Я сказал, что больше не буду. Если ты хочешь, я извинюсь перед ним лично. Я правда не хотел тебя обидеть.       Тео закрыл глаза. Он слышал в голосе Джулиана что-то похожее на искренность или на то, что Джулиан считал искренностью. Может быть, он даже правда был готов извиниться.       – Нет, – сказал Тео. – Не только из-за этого.       – А что ещё?       – Я слышал, как ты говорил обо мне Маркусу. В спальне.       Тишина. Долгая. Такая долгая, что Тео подумал, не сбросил ли Джулиан звонок.       – Что именно ты слышал? – спросил Джулиан. Его голос стал осторожным.       – Ты сказал, что я потерянный мальчик. Что ты меня восстанавливаешь, как старую картину. Отмываешь от провинциальной грязи.       Тишина стала ещё глубже. Тео слышал дыхание Джулиана в трубке – ровное, но какое-то напряжённое.       – Тео, это был просто разговор. Мы с Маркусом выпили, и я... я говорил образно. Ты же знаешь, я иногда бываю резок. Я не имел в виду...       – Ты имел в виду именно это, – голос Тео был тихим, но твёрдым. – Ты никогда не говоришь того, чего не имеешь в виду. Ты всегда точен в словах. Это одна из вещей, что мне в тебе нравилась.       – Нравилась? В прошедшем времени?       Тео открыл глаза. Он посмотрел на Лиама – лежал сидел неподвижно, глядя в экран, но Тео знал: он слушает каждое слово. И его присутствие придавало сил.       – Я не картина, Джулиан. Я не проект. Я из Портслейда, и это не грязь, от которой нужно отмывать. Это мой дом. Мой друг живёт через дорогу. Моя мама печёт пироги. Мой папа выращивает розы в саду. Это не грязь. Это жизнь. Моя жизнь.       – Я не говорил, что это грязь.       – Ты сказал «провинциальная грязь», я слышал.       Джулиан вздохнул длинно, с присвистом:       – Возможно, я перегнул. Ты прав, я бываю слишком резок. Но я не хотел тебя унизить, ты мне важен. Ты... ты стал мне важен.       Тео почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. То ли жалость, то ли остатки привязанности. Или просто усталость. «Ты стал мне важен». Не «я тебя люблю», не «я был неправ», а «Ты стал мне важен». Как будто Тео был книгой, которую Джулиан начал читать из любопытства, а потом неожиданно увлёкся.       – Джулиан, – сказал Тео. – Я думаю, нам нужно закончить.       – Закончить? Вот так? Из-за одной фразы?       – Нет. Не из-за фразы. Из-за того, что я всё время чувствовал себя рядом с тобой... недостаточным. Как будто я должен был заслужить право быть в твоей жизни. А любовь не заслуживают, её просто дают. А я хочу… чтобы меня просто любили, потому что я – это я. И улучшать меня не надо.       Джулиан молчал.       – Ты дал мне много, – продолжил Тео. – И я благодарен. Но ты никогда не понимал, что для меня самое важное. Не галереи, не вино, не умные разговоры. Просто быть с кем-то, кто не пытается меня улучшить. Кто принимает меня с Портслейдом, с моими дурацкими рубашками, с моим другом, который носит спортивные костюмы и не читает книг.       – Твой друг... – повторил Джулиан, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. – Всегда твой друг.       – Да. Всегда.       Ещё одна долгая пауза. Потом Джулиан сказал:       – Что ж. Если ты так решил...       – Я так решил.       – Тогда прощай, Тео.       – Прощай.       Тео нажал отбой и положил телефон рядом с собой. Его руки дрожали. Он смотрел на погасший экран и чувствовал себя странно – опустошённым, но одновременно лёгким. Как будто он нёс что-то тяжёлое несколько недель, а теперь наконец положил.       – Ты как? – спросил Лиам.       – Нормально, – Тео повернулся к нему. – Странно, но нормально.       – Ты сказал ему. Про всё.       – Да, кажется, сказал.       – Молодец, – Лиам кивнул. – Я знал, что ты сможешь.       Они замолчали. Снукер на экране сменился каким-то повтором старого матча. Тео смотрел на экран, но не видел. Адреналин всё ещё бурлил в крови, и внутри дрожал не страх, не грусть, а какое-то странное облегчение. Как будто он наконец выдохнул.       – Я устал, – сказал он. – Можно я просто... посижу так?       – Так – это как?       Тео подвинулся ближе и положил голову Лиаму на плечо. Лиам замер. Его плечо было твёрдым и тёплым.       – Так, – сказал Тео. – Не двигайся.       – Не буду.       Лиам не двигался.       Комментаторы обсуждали брейк. Потом начался следующий фрейм. Потом ещё один. А Лиам не двигался. Плечо затекло, но он не обращал внимания. Тео дышал ровно, глубоко, и Лиам не мог понять, спит он или нет. Проверять не стал. Если спит – пусть спит, если нет – всё равно пусть лежит.       Он никогда не был в такой ситуации. Девушки у него были – один секс в машине с Келли, одна короткая интрижка с Шерон, которая закончилась, потому что «ты, Лиам, классный, но ты как будто всегда где-то не здесь». Он и был не здесь. Он был там, где Тео. И вот теперь Тео лежал у него на плече, и мир сузился до этой точки: до веса чужой головы на плече Лиама, до запаха шампуня Тео, до ощущения, что если он сейчас пошевелится, то всё это сломается. Он не шевелился, даже когда плечо уже заболело.       В десять вечера в дверь заглянула мать Лиама, увидела их, улыбнулась и тихо закрыла дверь. Лиам заметил, но не подал виду. В одиннадцать Тео пошевелился, пробормотал что-то неразборчивое и снова затих. Лиам осторожно поправил плед, сползший с его плеча.       В полночь трансляция закончилась. Телевизор показывал заставку – логотип телеканала на синем фоне. Лиам смотрел в экран невидящим взглядом. А потом, думая, что Тео спит, сказал в темноту:       – Финч... бля.       Тишина.       – Я не знаю, слышишь ты или нет. Может, и лучше, что не слышишь. Потому что если услышишь, я со стыда сдохну. Но я больше не могу.       Тео не двигался.       – Я не знаю, что со мной. Я не знаю, как это работает. Я всю жизнь думал, что мужик должен быть с женщиной. Батя говорит, что быть педиком – это против природы, противоестественно... батя много чего говорит. А я смотрю на тебя, и понимаю, что мне не нужна женщина. Мне нужен ты.       Тео не шевелился.       – Я смотрел на тебя с этим Джулианом и думал: ну всё, так и должно быть, к этому всё должно было прийти однажды. Он умный, красивый, при деньгах. А я… что я? Я даже слово «композиция» выучил только потому, что ты его сказал. Я думал, что ты с ним, и это правильно. А я должен свалить в закат. Не мешать. Быть нормальным другом. Но я не мог. А когда ты рассказал, что он сказал про тебя, про грязь, про картину... я хотел его убить. Честно. Я сидел и думал: «Я найду его и сломаю ему что-нибудь». Но сегодня ты сам с ним поговорил, и я понял: тебе не нужен… цербер. Тебе нужен кто-то, кто будет рядом. Просто рядом.       Лиам замолчал. Провёл ладонью по бритой голове нервно. Выдохнул.       – Я хочу быть рядом. Не как друг. Не как цербер этот бля. Как... твой человек. Я не умею говорить красиво. Я не умею водить по галереям. Но я умею заваривать чай. И помнить, что ты любишь чипсы с уксусом. И сидеть ночью и охранять твой сон. Хвалить всё, что ты рисуешь, потому что мне правда нравится. Я четырнадцать лет тебя охраняю, Финч. И кажется, это не дружба. Кажется, это... ну... это.       Тишина. Только дождь начинался за окном.       – Ты был с ним, и я ненавидел каждую секунду. Каждую, Финч. Я приходил домой и бил грушу в гараже, пока костяшки не сдирал. А батя говорил «чё ты бесишься, девушку себе найди». А я не хочу девушку. Я хочу тебя, Финч. Ты для меня – всё. Кажется, я влип. Кажется, я уже сто лет как влип.       В комнате было тихо, только дождь стучал по подоконнику.       – И самое паршивое, – сказал Лиам еле слышно, – что я не знаю, что с этим делать. Я не такой, как ты. Я не понимаю, как это работает. Я не умею говорить красивые слова. Я не умею быть... каким надо. Я только умею быть рядом. Но я хочу быть рядом. Всю жизнь бля.       Он зажмурился. По щекам потекли горячие слёзы, и он не стал вытирать – боялся разбудить Тео.       А Тео вдруг сказал:       – Я не сплю.       Лиам замер. Каждая мышца напряглась, как перед ударом. Он не повернул головы.       – Давно? – спросил он.       – С самого начала. С «Финч, бля».       Лиам выругался длинно, грязно, с чувством. Отвернулся к стене, пряча лицо:       – Ты не должен был это слышать.       – Но я слышал, – Тео поднял голову с его плеча медленно, как будто просыпаясь. Сел прямо. – Посмотри на меня.       – Не могу.       – Лиам... Пожалуйста. Посмотри на меня.       Лиам повернулся, но не посмотрел на Тео. Глаза у Лиама были красные, мокрые, злые от злости на самого себя. Он выглядел так, будто его поймали на чём-то постыдном.       – Ну вот, – сказал он. – Теперь ты знаешь. Поздравляю. Твой лучший друг – придурок, который столько лет не мог признаться, что...       – Что?       – Что прятал это даже от себя, потому что боялся. Я хотел тебя в школе, на пирсе, в той комнате на вечеринке, и каждый раз говорил себе: «Нельзя, он друг, он гей, но не для тебя, ты не можешь дать ему того, что ему нужно». А ты... ты даёшь мне то, что нужно мне. Просто тем, что ты здесь. Просто тем, что ты есть.       Тео смотрел на него, слушал, и в его глазах стояли слёзы, но он улыбался.       – Ты это серьёзно? – спросил Тео шёпотом.       – Финч, я щас от ужаса сознание потеряю, какие тут шутки.       Тео всхлипнул, и тут же зажал рот ладонью. Потому что это был смех – нервный, истеричный, неуместный, но смех.       – Ты... ты признаёшься мне в любви словом «влип». Это самое... самое странное признание в истории.       – А ты хотел, чтобы я спел серенаду? – Лиам начал краснеть. – Извини, не захватил гитару и букет роз. Я вообще не планировал это говорить. Оно само.       Тео протянул руку и коснулся щеки Лиама. Мокрой от слёз, горячей от стыда.       – Я тоже так чувствую. Давно. Я не говорил, потому что думал: ты не гей, ты не можешь чувствовать ко мне что-то такое, думал, что ты не вариант.       – А теперь?       – А теперь ты сказал, что я для тебя – всё. И если ты не вариант, то вариантов вообще нет.       – Можно я тебя обниму? – спросил Лиам. – А то я щас рассыплюсь.       – Можно.       И Лиам обнял его крепко, неуклюже, как медведь. Тео уткнулся носом в его футболку: пахло от Лиама сейчас стиральным порошком, чипсами и ещё чем-то, чему нет никакого другого названия, кроме «дом». Они сидели так долго. Телевизор всё ещё показывал заставку телеканала. Дождь всё ещё стучал по подоконнику.       – Что теперь? – спросил Лиам куда-то в макушку Тео.       – Давай начнём с чая, – сказал Тео. – А потом… не знаю. Будем разбираться.       – Чай – это хорошее начало.