Цербер

      Они не целовались в тот вечер, просто сидели на кровати, и Лиам обнимал Тео, как будто он мог исчезнуть, если ослабить хватку. Потом они пили чай. Потом Лиам уходил уже за полночь, и в дверях они замерли, посмотрели друг на друга, отвели глаза, смущаясь. Лиам сказал: «Завтра приду». Тео сказал: «Я знаю». Они оба не знали, что делать дальше.       Утром Лиам пришёл с цветами. Три белые розы, купленные в круглосуточном магазине за четыре фунта пятьдесят. Они были перевязаны резинкой для денег и слегка помяты – он держал их под курткой, пока шёл под дождём и ветром.       Тео открыл дверь и увидел его: высокого, бритого, в мокрой ветровке, с несчастными розами и выражением лица человека, который готов провалиться сквозь землю, но не отступит.       – Это что? – спросил Тео.       – Серенада, – буркнул Лиам. – Я не умею говорить красивые слова. Но я подумал, может, цветы скажут за меня. Только не смейся. И не говори «как мило». И не...       – Заткнись, – сказал Тео и поцеловал его.       Первый поцелуй вышел смазанным и неловким – Лиам не ожидал, поэтому Тео промахнулся и попал куда-то в уголок губ. Они замерли. Розы упали на крыльцо.       – Это было ужасно, – сказал Тео.       – Согласен, – сказал Лиам.       – Давай ещё раз.       – Давай.       Второй раз был лучше, но всё равно неловкий. Лиам не знал, куда девать руки. Тео не знал, можно ли прижаться сильнее. Они отстранились и посмотрели друг на друга.       – Я не умею, – сказал Лиам.       – Я тоже, – сказал Тео. – С тобой не умею. С другими как-то получалось, а с тобой – всё как будто бы заново.       – Это потому что я – это я?       – Да. Потому что ты – это ты. И мне страшно.       Лиам выдохнул:       – Мне тоже.       Они замолчали. Лиам неуклюже обнял Тео и похлопал по спине, потом замер и осторожно положил подбородок ему на макушку. Теперь его большие, со сбитыми костяшками руки лежали на плечах Тео и чуть подрагивали.       – У тебя сердце колотится, – сказал Тео куда-то в его футболку.       – У тебя тоже.       – Это нормально?       – Понятия не имею. Я в этом вообще не шарю, Финч. Ты уж веди.       Тео поднял голову, посмотрел на Лиама такого высокого, такого растерянного, такого родного, и понял, что всю жизнь ждал именно этого. Не фейерверков, не признаний на фоне заката под вино, не красивых фраз. А вот этого: мятые цветы, дрожащие руки, «я в этом не шарю, ты веди».       – Хорошо, – сказал он. – Тогда начнём с завтрака. У меня есть круассаны.       – Круассаны? – Лиам скривился. – Финч, что за буржуйская еда? А нормального хлеба нет?       – Есть бекон. И яйца.       – Бекон – это другое дело. Пошли.       И они пошли на кухню. Тео ставил чайник, Лиам доставал сковородку, и всё было как всегда – кроме того, что теперь они иногда замирали и смотрели друг на друга, как будто проверяя: ты ещё здесь? ты не передумал? это правда?       Целую неделю они учились. Это было похоже на танец, в котором оба не знают шагов. Лиам не знал, можно ли положить руку Тео на талию. Тео не знал, можно ли запустить пальцы Лиаму в волосы – а потом вспоминал, что волос-то и нет. Он касался его бритой головы, и это было странно, ново, но почему-то очень интимно – гладить ладонью короткую щетину, чувствовать тепло кожи.       – Щекотно, – сказал Лиам.       – Мне перестать?       – Нет.       Они целовались на диване, пока родителей не было дома, и Лиам всё время норовил отвести взгляд. Тео не понимал, пока Лиам не сказал глухо:       – Я боюсь, что ты посмотришь на меня и передумаешь. Ну... что ты увидишь – и всё. Как будто я тебя обманул.       – Чем обманул?       – Тем, что я – это я. А не кто-то, кто умеет... делать всё, как надо.       Тео взял его лицо в ладони (Лиам дёрнулся, но позволил), заставил посмотреть в глаза.       – Лиам Галлахер. Ты – это ты. И именно ты мне нужен. Не кто-то, кто умеет. А именно ты.       Лиам сглотнул:       – Ладно. Тогда... может, ещё раз?       – Давай.       И в этот раз он не отводил взгляд.

***

      В один из дней вечером, когда дождь барабанил по крыше, а в комнате пахло чаем и теми самыми круассанами, которые Лиам распробовал и теперь требовал «с шоколадом, а не с этими твоими абрикосами», Тео отложил скетчбук и сказал:       – Знаешь, что самое смешное? Я всю жизнь думал, что такие, как ты, никогда не смотрят на таких, как я. Что это какая-то негласная истина. И я смирился. Правда смирился. Я думал – у меня будет кто-то, с кем я буду говорить об искусстве, о книгах, об умных вещах. Но я никогда не буду чувствовать себя... в безопасности. Не так, как с тобой.       Лиам отхлебнул чай – из своей новой кружки, которую Тео подарил ему два дня назад. Она была сделана «по индивидуальному заказу», на ней было написано «Батя говорит», и Лиам сказал, что это самая идиотская вещь в его жизни, но пил только из неё.       – Знаешь, – сказал он, – батя говорит, что мужик должен быть с женщиной. И я раньше думал – ну батя, он же старше, он умней. Но потом я понял: батя говорит много чего, а сам несчастлив. Живёт с мамой миллион лет и орёт на неё. А я с тобой – и мне орать не хочется. Мне хочется... ну... чай тебе делать. И слушать, как ты объясняешь мне про свои инди-группы. Это вообще законно – так сильно хотеть просто сидеть с кем-то в комнате и ничего не делать?       – Это называется счастье, Лиам.       – А, – он помолчал. – Тогда батя был не прав. Счастье – это не «мужик и баба». Счастье – это когда кто-то знает, что ты любишь чипсы с уксусом, а не с солью.       Тео засмеялся и поцеловал его. Быстро, в уголок губ, почти случайно. Лиам замер – его глаза, светло-серые, стали огромными. А потом он выдохнул и сказал:       – Повтори.       И Тео повторил.

***

      Это случилось через две недели. Не по плану – они вообще ничего не планировали.       Дом был пустым. Родители Тео уехали в Лондон ещё утром – отец оставил на кухонном столе двадцать фунтов «на еду» и записку «Вернёмся в воскресенье. Не сожгите дом. Папа». Мама Тео оставила контейнер с лазаньей и ещё одну записку, более длинную, про то, что в холодильнике есть салат, чтобы Тео не забывал есть и накормил Лиама. Тео прочитал обе и улыбнулся – его родители были предсказуемы, как приливы.       Лиам пришёл в семь. За окном шёл дождь – тот самый брайтонский дождь, с ветром, который завывал иногда так, что становилось жутко. Лиам вытер ноги о коврик, повесил мокрую ветровку на крючок и сразу пошёл на кухню ставить чайник.       Сегодня они смотрели фильм. Вернее, фильм смотрел на них. Тео и Лиам сидели на диване, Тео был почти на коленях у Лиама, и они гладили друг друга руками. Медленно, но уже не неловко – за две недели они кое-чему научились. Лиам перестал бояться своих рук. Тео перестал бояться, что он не подходил Лиаму.       В какой-то момент Тео отстранился и сказал:       – Я хочу больше.       Лиам замер:       – Прямо сейчас?       – Если ты не готов, мы не будем. Но я хочу, чтобы ты знал: я хочу. С тобой. Когда-нибудь. Может, сегодня.       Лиам молчал. Тео видел, как в его голове что-то сдвигается, как тектонические плиты.       – Слушай, – начал Лиам. – Я должен кое-что сказать, прежде чем мы... ну. Если мы...       – Говори.       Лиам потёр бритую голову ладонью – знакомый жест, означавший, что ему трудно. – Я никогда этого не делал. С парнем. Ну, ты знаешь. И я... я боюсь, что сделаю что-то не так. Что тебе будет больно. Или неприятно. Или что я тебе не понравлюсь... таким. В этом.       Тео взял его за руку:       – Лиам, ты мне уже нравишься. Весь. И я тоже никогда этого не делал. С тобой.       – Но у тебя же был этот...       – Джулиан – это не то. С ним я играл. Я знал, чего он хочет, и давал ему это. А с тобой я не хочу притворяться. Я хочу, чтобы мы оба были... ну, собой. Даже если собой – это «не знаю, куда девать руки» и «я боюсь».       – Я боюсь, – признался Лиам.       – Я тоже боюсь.       Лиам кивнул, потом встал, выключил телевизор, протянул руку Тео:       – Тогда пошли наверх. Только... можно я буду медленно? Очень медленно. Я боюсь что-то сломать.       – Ты ничего не сломаешь, – сказал Тео. – Я не фарфоровый.       – А я как с фарфоровым. Всю жизнь.