Соседи

Первый прорыв. Пятница. Джемин ушёл на тусовку в пять вечера — громко хлопнул дверью, крикнув на прощание: «Не скучай, братан!» Джено вздохнул. Свободно. Глубоко. Впервые за четырнадцать дней он выдохнул так, будто весь воздух в комнате наконец стал его собственным. Он закрылся на ключ. Выключил свет везде, кроме настольной лампы. Достал конспекты. И проучился до одиннадцати — в тишине, в покое, в абсолютном блаженстве, которое не мог купить ни один антидепрессант. Вечер был прекрасен. Ночь была тиха. Он лёг спать в половине двенадцатого, чувствуя, как мышцы расслабляются впервые за долгое время. В два часа ночи его разбудил грохот. Сначала Джено подумал, что это сон. Но звук повторился — тяжёлый, глухой, с металлическим оттенком. Кто-то бил в дверь. Ногой. Или плечом. Или всем телом. Он встал. Не зажигая свет, прошёл к двери. Глаза привыкли к темноте за секунду — привычка дежурить по ночам в лаборатории. Открыл. На пороге стоял Джемин. Шаткий. Мутный. С разбитой губой — нижняя припухла и кровоточила, — и синяком под глазом, который уже начинал темнеть до фиолетового. От него за километр разило перегаром: дешёвым виски, сигаретами и ещё чем-то кислым, чем-то тошнотворным. — Ключи потеря-я-ял, — промычал Джемин, делая шаг вперёд и промахиваясь мимо дверного проёма. Он бы упал, если бы Джено не поймал его за плечо. Сухо. Жёстко. Скорее как инстинкт — удержать объект от падения, чем как забота. — Иди спать , — голос Джено низкий, без эмоций. — Ты пьян. — Сам ты пьян, — Джемин попытался огрызнуться, но язык не слушался. Слова выходили размазанными, будто он говорил сквозь вату. Он оттолкнул руку Джено — или сделал вид, что отталкивает, на самом деле просто покачнулся в другую сторону — и сделал два шага в комнату. Споткнулся о собственный рюкзак, который сам же бросил посреди прохода утром. И рухнул. Не на кровать — на пол. С глухим ударом, от которого вздрогнули стены. Джено застыл. Смотрел сверху вниз. Джемин лежал, свернувшись в комок, обхватив руками голову, будто пытался защититься от невидимых ударов. Его плечи мелко дрожали. В голове Джено началась война. Игнорировать. Самое правильное решение. Он не его нянька. Не его мать. Не его друг. Не его проблема. Пусть лежит. Проспится. Утром всё равно ничего не вспомнит. Так будет правильно. Так легче. Так безопаснее. Но. Джемин лежал на холодном полу. Сжался в комок. И вдруг начал что-то говорить — совершенно невнятно, себе под нос, как будто молитву или жалобу, которую никто не должен был услышать. — Мне бо-ольно, — пробормотал он. — Всё болит... Всё... Джено не знал, что с этим делать. Он не умел с этим справляться. Боль. Жалобы. Чужие слабости — они не входили в его картину мира. В его мире всё должно было быть в порядке. Если что-то не в порядке — это нужно исправить или удалить. Но он опустился на корточки. Преодолевая отвращение к пьяной, липкой, чужой коже, взял Джемина за руку. И потянул вверх. — Вставай. — Не хочу, — Джемин дёрнулся, пытаясь вырваться, но сил не было. — Оставь меня. Иди ты... — Я сказал — вставай. Джено закинул руку Джемина себе на плечо, приподнял — легче, чем ожидал, Джемин обмяк всем телом, как тряпичная кукла, — и потащил к кровати. Толкнул на матрас. Тот, кажется, даже не заметил. Потом Джено пошёл за водой. Налил из кулера в коридоре, поставил стакан на тумбочку. Рядом положил таблетку аспирина. Достал влажную салфетку — протереть разбитую губу, пока она не перепачкала всё бельё. — Выпей, — сказал он, кивнув на стакан. Джемин приоткрыл глаза. Мутные, красные, без привычного блеска. Смотрел на Джено так, будто видел его впервые. — Ты меня ненавидишь, да? — спросил он. Голос сел, осип, потерял всю свою громкость. — Я знаю... Все меня ненавидят. — Я тебя не ненавижу, — ответил Джено ровно. — Я тебя не знаю. Это была правда. Он не знал Джемина. Знал только, что тот громкий, неряшливый, эгоцентричный и бесит его до зубовного скрежета. Но это не ненависть. Это просто несовместимость. Как масло и вода. — Узнай, — вдруг сказал Джемин. И потянулся. Его ладонь легла на запястье Джено. Горячая. Слишком горячая для человека, который должен лежать в отключке. Пальцы скользнули выше — к внутренней стороне локтя, к тому месту, где кожа тонкая и чувствительная, где прощупывается пульс. — Пожалуйста. Узнай меня. Джено замер. Ладонь Джемина обжигала. От пальцев пахло перегаром и чем-то сладким — возможно, энергетиком, которым тот запивал виски. Пульс под тонкой кожей участился — Джено ненавидел эту физиологическую реакцию, эту предательскую дрожь, которую невозможно было контролировать. — Руку убери, — сказал он. Голос стал ниже. Тяжелее. — А что будет, если не уберу? Джемин улыбнулся. Пьяно. Бессовестно. Опасно близко. Его глаза всё ещё были мутными, но в них появилось что-то осмысленное — тот самый охотничий блеск, который, вероятно, срабатывал на вечеринках безотказно. — Ты не в себе. — Я в себе. В первый раз за долгое время — в себе. Джемин приподнялся на локте. Второй рукой потянулся к лицу Джено — провёл кончиками пальцев по скуле, по нижней губе, медленно, будто пробовал на вкус. Его дыхание пахло виски и сигаретами, тяжёлое, горячее, совсем рядом. Джено не двигался. Не отстранялся. Не приближался. Он просто смотрел — холодно, изучающе, как на препарат под микроскопом. В пьяной голове Джемина этот взгляд, должно быть, казался иным. Он думал, что видит желание. Что видит сопротивление, которое можно сломать. Что Джено красивый — божественно красивый, недосягаемый, — и ему, Джемину, выпал шанс сломать эту недосягаемость. Он потянулся за поцелуем — не спросив, не предложив, просто беря. Джено отвернул голову. — Ты пьяный. Отстань. — Не отстану, — выдохнул Джемин в его щёку. Он снова потянулся. Снова. И снова. Его руки лезли под футболку Джено, скользили по животу, по груди, нащупывали твёрдые мышцы под гладкой кожей. Он был настойчивым. Пьяным. Громким — его дыхание сбивалось, превращалось в хриплые стоны, и в тишине общежития эти звуки казались оглушительными. Соседи начнут жаловаться. Комендантша выпишет выговор. Потом будут разбирательства, объяснения, бумажки. Шум. Грязь. Суета. Джено просчитал варианты за секунду. Три пути. Первый — оттолкнуть, уйти, закрыться в туалете. Результат: скандал, крики, Джемин будет ломиться в дверь до утра, соседи вызовут охрану. Второй — позвонить комендантше, сдать соседа. Результат: Джемина выселят, но потом будут вопросы, сочувственные взгляды, ненужное внимание к его личной жизни. Третий — дать ему то, чего он хочет. Самый короткий путь к тишине. Самый эффективный. Самый... отвратительный. Он выбрал третий. Согласие без желания Джено не хотел этого. Не хотел вообще ничего ни с кем — ни с девушками, ни с парнями, ни тем более с этим бестолковым, шумным, вечно пьяным соседом. Его тело было его крепостью, замком, к которому никто не осмеливался приближаться слишком сильно. Не потому, что он боялся — потому что не видел смысла. Физиология. Механика. Выделение гормонов и мышечные сокращения. Ничего такого, ради чего стоило бы нарушать порядок. Но он понимал: если не сделать то, чего хочет Джемин, тот не успокоится. Будет лезть снова и снова. Каждый день. С каждым разом — настойчивее, громче, отчаяннее. И тогда покоя не будет вообще. Поэтому Джено позволил. Он оказался сверху — не потому, что хотел доминировать, а потому, что так удобнее контролировать ситуацию. Придавил бёдра Джемина к кровати, чтобы тот перестал дёргаться. И замер. Смотрел вниз, на раскрасневшееся лицо, на разбитую губу, на мутные глаза, которые смотрели на него с чем-то вроде обожания. Джемин не замечал, что происходит на самом деле. Он был слишком пьян. Слишком погружён в свою версию реальности — ту, где этот красивый, холодный парень наконец сдался, потому что тоже захотел. Ту, где это было взаимно. Ту, где равнодушие Джено было лишь маской, которую нужно было сорвать. Джемин полез вниз. Руки дрожали — от алкоголя или от возбуждения, Джено не знал и не хотел знать. Пальцы Джемина расстегнули ширинку, стянули ткань вниз. Джено смотрел безразлично, как на посторонний объект, не имеющий к нему отношения. А потом Джемин опустился ниже. Его рот был горячим. Влажным. Неумелым — слишком много слюны, слишком много зубов, слишком много энтузиазма и слишком мало мастерства. Либо потому что действительно не умел ,либо из-за алкоголя. Он старался — Джено видел это краем глаза, как мельтешение на периферии, — но ничего не чувствовал. Ну, почти ничего. Где-то в глубине, на самом дне безразличия, пульсировала слабая волна. Тело всё ещё было телом. Оно реагировало на стимулы — так устроена физиология. Но это было похоже на чихание от яркого света: автоматическая реакция, в которой нет ни удовольствия, ни желания. «Ну и мерзость», — подумал Джено, глядя на розовую макушку, ритмично двигающуюся внизу. Губы Джемина сжимались вокруг него. Язык скользил по стволу. Пальцы сжимали основание. Джемин явно знал теорию. Может быть, даже практику. Но сейчас, пьяный и нетерпеливый, он напоминал скорее щенка, который грызёт игрушку, слишком увлечённый процессом, чтобы понимать, что делает не так. Джено почувствовал слабый прилив крови. Достаточный, чтобы орган чуть приподнялся, перестал быть совсем вялым. Но не больше. В голове был только холод. «Пожалуйста, узнай меня», — вспомнились слова Джемина. Ирония. Потому что сейчас узнавать было нечего. Только пьяная плоть, грязные желания и унизительная попытка купить внимание собственным ртом. Джемин, видимо, почувствовал, что член во рту стал твёрже — хотя бы чуть-чуть, — и застонал. Довольно. Ободряюще. Ускорился. Джено отвернулся к стене. Он смотрел на белое покрывало, на идеально прямую складку, которую смял своей тяжестью. Смотрел на ночник, который горел в коридоре, отбрасывая на пол бледные тени. Смотрел куда угодно, только не вниз. — Хватит, — сказал он ровно через минуту. Джемин поднял голову. Его губы блестели, глаза затуманились ещё сильнее. Он не понимал. Думал, что всё идёт правильно. Что сейчас будет продолжение. Что они оба этого хотят. — Я хочу тебя, — выдохнул Джемин. — Пожалуйста. Прямо сейчас. Джено молча кивнул. Он не хотел. Но тишина стоила дороже. Джемин растягивал себя сам. Лёжа на спине, задрав колени, сжимая в пальцах флакон с лубрикантом — откуда он взялся в комнате, где не было секса ровно никогда? Наверное, из тех самых мусорных пакетов, которые Джемин называл вещами. Джено ждал. Сидел рядом, опираясь на одну руку, и смотрел. В его взгляде не было ни нетерпения, ни возбуждения, ни интереса, ни отвращения. Только терпеливая выдержка человека, который наблюдает за химической реакцией в пробирке. Смешали реагенты — ждём результат. Джемин стонал. Не от боли — кажется, ему даже нравилось. Его пальцы исчезали в себе, двигались медленно, ритмично, и он закусывал разбитую губу, закрывая глаза, представляя что-то своё. — Теперь ты, — прошептал он, распахивая мутные глаза. — Давай. Не заставляй меня ждать. Джено переместился. Встал на колени между ног Джемина, придерживая член у входа. Влажно. Горячо. Пахло смазкой и потом, и ещё чем-то сладковато-приторным, от чего желудок сжался. Он направил член внутрь. И вошёл. Полувялый. Недостаточно твёрдый для нормального проникновения, но достаточно, чтобы протиснуться сквозь растянутые мышцы. Внутри было горячо. Тесно. Джемин выгнулся, вцепившись пальцами в простыни, и издал звук — не то стон, не то всхлип. Джено замер. Он ничего не чувствовал. Ну, почти ничего. Только давление со всех сторон, влажность, температуру. Как в лаборатории, когда опускаешь палец в термостат — да, тепло, но какая разница? «Скорее бы это кончилось», — подумал он. Он двигался. Медленно. Механически. Вперёд-назад, вперёд-назад, как поршень. Без страсти. Без ритма, который ищут любовники. Без попытки доставить удовольствие. Он просто ждал. Джемин же, кажется, ничего не замечал. Он стонал, царапал спину Джено, оставляя красные полосы, что-то шептал — не разобрать, слишком пьяно, слишком сбивчиво. Его бёдра толкались навстречу, требовали глубже, быстрее, и Джено подчинялся, потому что проще подчиниться, чем сопротивляться. Всё это не имело значения. В какой-то момент член Джено стал ещё немного твёрже — чисто механическая реакция на трение, ничего больше. Но мозг оставался чистым, как лабораторный стол после стерилизации. Никаких эмоций. Никакого возбуждения. Только скука и тихое, глухое раздражение. Джемин кончил первым. Вскрикнул, сжался вокруг него, вцепился ногтями в плечи. Его тело выгнулось дугой, мышцы пульсировали, горячая жидкость растеклась между их животами — липкая, тёплая, скользкая. Джено замер. Чувствовал, как собственный член слегка пульсирует внутри — от конвульсий партнёра, не от собственного удовольствия. В голове — абсолютная тишина. Он не кончил. Даже близко не был. Он подождал, пока спазмы Джемина затихнут. Посчитал до десяти. Потом медленно вышел — без звука, без сожаления, без облегчения. Встал с кровати. — Джено... — прошептал Джемин с закрытыми глазами, блаженно улыбаясь. — Это было... ты не представляешь... Джено ничего не ответил. Он пошёл в ванную. Включил воду. Смыл с себя чужой пот, чужую смазку, чужое семя. Мылся долго — тщательнее обычного, будто пытался стереть с себя сам факт прикосновения. Потом вернулся в комнату. Выключил ночник. Лёг на свою кровать — идеально заправленную, нетронутую — и уставился в потолок. Джемин уже спал. Его дыхание было глубоким, ровным, почти детским — во сне он не казался громким или провокационным. Просто уставший мальчик, которому снилось что-то хорошее. Джено не спал всю ночь. Смотрел в потолок и думал. О том, что он только что сделал. О том, что не чувствует ничего — ни стыда, ни вины. Только усталость. Тяжёлую, вязкую, как сироп. «Главное, чтобы это сработало», — подумал он под утро, когда за окном начал сереть рассвет. — «Главное, чтобы он отстал».

***

Утро. Джемин проснулся с больной головой. Голова раскалывалась — каждый удар сердца отдавался пульсацией в висках. Во рту было сухо и горько, на вкус — как будто он жевал пепельницу. Тело ломило, особенно внизу — тупая, ноющая боль, которая настойчиво напоминала о том, что случилось прошлой ночью. Он приоткрыл глаза. Свет за окном был серым, ранним. Комната выглядела чужой — или знакомой, но с другой стороны. Воспоминания возвращались обрывками: коридор, дверь, холодный пол, горячая ладонь на запястье... а потом — смутно, размыто, как будто смотрел сквозь запотевшее стекло. Губы. Руки. Тело. Джено сверху. Джемин улыбнулся. Несмотря на головную боль, несмотря на тошноту. Потому что помнил главное: случилось что-то важное. Что-то, что всё изменит. Он сел на кровати. Простыни были скомканы, вторая кровать — пуста, но на стуле у окна сидел Джено. Прямая спина. Свежая футболка. Совершенно сухие волосы. Он писал конспект — ручка двигалась ровно, без единой помарки, строчка за строчкой. Как будто ничего не произошло. Джемин сглотнул. В горле пересохло. — Привет, — сказал он. Голос сел, простуженный и хриплый. Джено не поднял головы. Просто кивнул в ответ. — Слушай... — Джемин потёр лицо ладонями, пытаясь собрать мысли в кучу. — Нам нужно поговорить. — О чём? Холодно. Ровно. Как будто спрашивали расписание пар. Джемин замялся. Он не знал, как начинать такие разговоры. Обычно он не начинал их вообще — всё случалось само собой, а потом либо продолжалось, либо нет. Но сейчас было по-другому. Сейчас было важно. — О том, что было... ну, прошлой ночью. Ручка Джено остановилась на секунду. Всего на секунду. Потом снова заскользила по бумаге. — Что именно? — Всё, — Джемин нервно усмехнулся. — Ты серьёзно? Ты делаешь вид, что ничего не было? — Я не делаю вид. — Джено поднял голову. В его глазах не было ни смущения, ни вины, ни даже намёка на чувства. Только та же вежливая холодность, что и всегда. — Ты был пьян. Я помог тебе дойти до кровати. — Помог? — Джемин не верил своим ушам. — Ты... мы... Ты был во мне, Джено! — Ты этого хотел, — спокойно ответил Джено. — Я не отказывал. — Не отказывал? — Джемин почувствовал, как внутри закипает что-то горячее — не то злость, не то обида. — То есть, если кто-то чего-то хочет, ты просто... позволяешь? Джено посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Если это проще, чем спорить, — да. Джемин открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Он не знал, что на это ответить. Потому что в этих словах было что-то неправильное — неправильное настолько, что голова отказывалась это принимать. Люди не так работают. Люди не занимаются сексом, потому что «так проще». Люди занимаются сексом, потому что хотят. Потому что нравится. Потому что... — Так ты... не хотел? — тихо спросил Джемин. Джено опустил взгляд обратно в конспект. — Это не важно. — Не важно? Джено, чёрт возьми, как это может быть не важно?! — Это был просто секс, — Джено говорил так, будто объяснял ребёнку, почему два плюс два равно четыре. — Механический акт. Ты получил то, что хотел. Я сохранил тишину в комнате. Все довольны. — Я не... — Джемин запустил пальцы в волосы. — Так не бывает. Люди так не думают. — Я так думаю. Наступила тишина. Джемин сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел на профиль Джено — прямой нос, чёткая линия челюсти, безупречная осанка. Он был красивым. Был идеальным. Был... мёртвым внутри. И Джемин вдруг понял: он не притворяется. Ему правда всё равно. — Может, сходим куда-нибудь? — спросил Джемин, не веря, что произносит это вслух. — Сегодня. Вечером. Кофе или... Джено даже не поднял головы. — Зачем? Одно слово. Тихое. Вежливое. Сокрушительное. Джемин не нашёлся, что ответить. Он просто сидел и смотрел, как Джено пишет конспект дальше — ровно, аккуратно, без единой ошибки. Как будто в комнате не было человека, который провёл с ним ночь. Как будто ничего не случилось. Как будто Джемина не существовало.