Токсин

      – Ну что вы теперь от меня хотите?          Чимин, если быть честным, не хотел ничего. Он не хотел просыпаться с утра, не хотел рассказывать Юнги три с половиной раза по кругу события вчерашнего вечера, не хотел видеть взбешенного и подозрительно резко выздоровевшего Юхёна на пороге кухни, где они шепотом разговаривали со старшим Мином, не хотел даже думать о том, каким позором обернется для него вся эта ситуация, если она дойдет до вожака, а она дойдет – Шуга предлагал лично донести и попросить наказания для фермера. Какая-то часть Чимина понимала, что альфа прав, такое нельзя оставлять безнаказанным, сегодня он, а завтра? Какая-нибудь маленькая омежка, которой некому прийти на помощь? Но вот его реалистичная часть была уверена в том, что ничего этому фермеру не сделают, слишком уж он на хорошем счету в стае, даже в совет входит, а поселенцы еще и обелят его за счет подмоченной в их глазах репутации Пака. Он уже знал, чем все это кончится – еще одним слухом о том, как он, распутник, предлагал себя другому альфе, но попался своему мужу и скосил под жертву. Это было кристально ясно для него, смутно виделось Юнги и абсолютно отрицалось Юхёном.          Младший Мин выглядел… странно. Чимин все утро пытался подобрать слово, чтобы описать состояние альфы, но ничего лучше, чем «странно» не вписалось. Он был здоров – все еще поразительный факт – но как будто бы не был собой, что-то в нем выбивалось из привычной картины. Да, Юхён всегда был диковат, всегда был резче и острее, чем хотелось бы, его комментарии не всегда были к месту, но это было подконтрольно ему, он был заносчивым и невыносимым ублюдком намеренно, умея брать себя в руки и становиться эмпатичным, тихим и задумчивым. Сейчас же казалось, что эта взбалмошная часть полностью овладела им, мощным толчком вытеснив здравый смысл к чертовой матери. К примеру, когда Чимин начал упираться и изъявил свое ярое нежелание идти к вожаку и жаловаться, он хищно осклабился в его сторону, спросил, действительно ли Пак хочет поспорить с альфой, а потом не засмеялся – он прям на полном серьезе задавал этот вопрос.          Юнги заметил некую странность тоже. Он ее заметил еще с той стычки на рынке, а потом очень часто видел на охоте, когда, с его слов, глаза Юхёна превращались в две льдинки, и он абсолютно по-звериному вел себя при выслеживании и поимке дичи. Младший начал чаще рычать в охранном жесте на подростков, которые таскались с охотничьим отрядом, чтобы собирать за ними добычу и тащить ее в поселение – юнцы, желающие в будущем стать охотниками, учились ремеслу, наблюдая за опытным членами стаи. Все чаще он играл с добычей, давая ей шанс вырваться, чтобы потом снова безжалостно схватить за шею – все это не возбранялось, но для оборотня было… странным. Все же, охота для них была больше источником пищи, нежели выпуском инстинктов, а даже если кто-то и применял это в качестве пробежки, чтобы выпустить пар, то просто максимально кровожадно впивались в загнанную зверушку и победно волокли ее какое-то время, пока внутренний волк не насытится и не успокоится.          Из всего, что они успели обсудить, пока Юхён не ввалился в кухню, напрашивался один вывод – звериное и дикое нутро младшего взяло над ним вверх по какой-то причине, все чаще затмевая человеческое начало. Почему это произошло? Понимает ли это Шуга? Контролирует ли он это? Если да, то какого хера? Если нет, то что с этим делать вообще? Слишком много вопросов, на которые не было ответов, но которые были так необходимы растревоженной еще с вечера омеге внутри, что испуганно озиралась по сторонам и поджимала хвост, переминаясь на лапках перед альфами в просьбе защитить. Еще одна особенность, которую Чимин подметил – Юхён еще сильнее начал чувствовать его волчицу, а потому без промедления прижал внешне спокойного и немного отрешенного Пака к себе.               – Хочу, чтобы ублюдок, который тронул мою омегу, понес наказание.          Рыжая башка внутри довольно затряслась и плюхнулась на пузо. Чимину хотелось завыть от этого предательства. Юнги недоуменно поднял бровь и смерил брата абсолютно нечитаемым взглядом, но Пак примерно понял, в чем была претензия – какого хера «хочу», какого хера «мою»? Они никогда за все годы знакомства и брака не присваивали Чимина себе единолично, зная, что он друг и муж для них обоих. Горький чай из черных жженых листьев совсем бесконтрольно заполнил помещение, все присутствующие обернулись на Юнги, который спешно опустил голову, пытаясь взять себя в руки – откровенно трясущиеся за спиной руки, которые Паку очень сильно захотелось сжать в своих ладошках. Омега внутри, чувствовавшая себя в безопасности рядом с младшим Мином, может удавиться, ему лично по душе мнение Юнги обо всей этой ситуации, а потому он аккуратно выпутался из некрепких объятий и подошел к старшему, становясь за его спиной и мягко укладывая голову тому на плечо.          Юхён посмотрел на него удивленно и… оскалился? Он серьезно показал ему клыки за то, что он отошел к Юнги? Нет, блядь, это что-то ненормальное и это надо обсудить прямо в ближайшее время, желательно вот прямо сейчас. Юнги нащупал его ладошку за спиной и сжал пару раз в благодарном жесте, возвращая такой же оскал младшему брату. Вожак недоуменно смотрел на них троих, явно ощущая в себе желание узнать, что между ними произошло и нежелание вообще что-либо про них знать одновременно. Театр абсурда, который нужно заканчивать, иначе Чимин будет первым, кто бесконтрольно обернется, и пообкусывает всем бока – сделает это абсолютно без сожаления, потому что он устал.          – Юхён, я не могу-       – Юхён, я не хочу.         Пак заговорил одновременно с вожаком и уже хотел склонить голову, извиняясь, но тот махнул рукой и дал возможность продолжить. Омега внутри пискнула от милости вожака, а он титаническими усилиями удержался от закатывания глаз, потому что все это не было жестом доброй воли и желанием услышать его, это было попыткой убить скандал в зародыше чужими руками.          – Что значит «не хочу»? – поднял брови Шуга, рисуя в воздухе кавычки.        – То и значит, – Чимин обвел взглядом вожака и несколько омег из совета за его спиной, – Я уже говорил тебе, что ничего из этого не получится. Мое слово против слова многоуважаемого как-его-там не значит ровным счетом ничего. Честь моя, по мнению членов совета, уже давно и глубоко опорочена, поэтому они не посчитают нужным палец о палец ударить, чтобы ее защитить. Мы, а конкретно я, в этой стае ни к месту, на нас всегда работает сраное «это другое», поэтому нет смысла трепыхаться и пытаться что-то доказать. Я устал биться с этими ветряными мельницами, Юхён, больше я этого делать не стану. Если вожак и члены совета не считают поступок фермера чем-то недопустимым – пусть так, все это будет на их совести.          Пак устало прикрыл глаза, ощущая, как в него врезались взгляды всех присутствующих, и сжал покрепче челюсти, чтобы позорно не разрыдаться. Ему вот эти эмоциональные горки, подбрасываемые собственным организмом, надоели так, что хоть вой, но он ничего не мог сделать. Усталость, стресс, вечная занятость – все это не давало вовремя дойти до лазарета и принять отвар, хранить его дома и пить там не хотелось вовсе, потому что все еще стыдно перед близнецами, пусть они и выразили полное понимание и принятие его решения. Гормоны на фоне этого просто сошли сума, приводя омегу то в дикий восторг, то в апатичную яму, из которой не видно ни входа, ни выхода. Ему хотелось просто лечь и полежать с закрытым глазами в гордом одиночестве без лишних мыслей в голове и напряжения в теле.         – Чимин, не думаю, что ты совсем точно выразился, – вдруг прорезался голос у одной из омег за вожаком, – Стая всегда поддерживает своих членов, тебе ли не знать о волчьей преданности, но твои обвинения безосновательны и, что немаловажно, бездоказательны, поэтому у совета связаны руки. Что касается твоей чести… никто не считает, что ты опорочен, просто данный союз, как бы выразиться, социально неприемлем среди волков, поэтому отношение консервативных и традиционных поселенцев к тебе и твоей семье немного… грубовато.        – Что и требовалось доказать, – тихо сказал Пак, глотая слезы, – К мистеру могу-себе-позволить претензий нет, к близнецам претензий нет, хотя это было их решение прийти сюда и требовать справедливости, а к тому, кто весь совет молчал и хотел мирно все закончить – претензии есть. Я вас услышал, больше от меня проблем не будет, только из стаи не изгоняйте, голод мне пришелся совсем не по душе.          Пак поклонился, как того требовала вежливость, и абсолютно спокойным ровным шагом двинулся к выходу, не замечая попытки развязать скандал, сдерживаемые Юнги, выхватывая своей спиной только: «Я это так не оставлю» и «Я положу конец этому нелепому отношению к моей семье» от Юхёна. Он, блядь, знал, что так будет. Он говорил, что так будет. Но кто его слушает, верно? Чимин устал барахтаться в этой лодке в одиночестве, выслушивая претензии и с той, и с этой стороны. Стая ни во что его не ставила, позволяла себе оскорблять и унижать, а его семья и друзья только и твердили: «Забей!», «Не слушай никого, ты своими нервами только себе вредишь!» Само собой, легко говорить, когда не вы все это выслушиваете и не вы оказываетесь в центре внимания, стоит вам просто показать нос из дома.          «…Но альфы всегда нас защищают»         «…Ты не можешь злиться на наших альф»         «…Они всегда добры к тебе»         Ну, конечно, рыжая тупица. Я уже говорил тебе удавиться? Они защищают так, как это удобно и выгодно для них. Никто не хочет услышать, что Чимину потасовки с участием близнецов не уписались, потому что за это можно вылететь из стаи, как пробка из бутылки, а он не ради этого год мучился и смирялся, чтобы снова голодать и чувствовать себя виноватым и бесполезной обузой в условиях леса. Никто не слышит, что проблемы Пака решать не надо – он не для того жалуется, он взрослый, блядь, волк и мужчина, и сам вполне себе может за себя постоять, в защите нуждается только одна пушистая тварь внутри, которая живет инстинктами, за что осуждать ее нельзя, конечно, но он упорно пытается. Он рассказывает что-то о себе и своих переживаниях просто для того, чтобы получить моральную поддержку и поднабраться сил, которые для решения проблемы понадобятся. Тысячу раз он уже озвучивал, что, если ему нужно будет, чтобы близнецы вмешались и сами разобрались, он озвучит это напрямую, но нет, глупые альфа-волки, возомнившие себя… да хер пойми кем вообще, Чимину надоело это мусолить в своей голове.          «…Они не глупые!»         Ну, само собой. Ты только это услышала, рыжая ублюдина?          Он в задумчивости добрел до дома, тяжело выдохнул, скидывая обувь на пороге и не заморачиваясь о том, чтобы убрать ее – пусть запнутся и ткнутся своими носами, которые суют куда не стоило бы, в сраный пол – прошел на кухню. Аппетита не было. Как и понимания, что вообще происходит в его жизни, и что с этим всем делать. Чимин устало потер лицо ладошками и принялся копаться в небольшой аптечке, чтобы выудить оттуда настой ромашки и валерианы. Запах у этой микстурки не самый приятный, для волчьего носа и вовсе отвратительный, но зато воздействие вполне себе расслабляющее и усыпляющее. Идея проспать весь этот сраный праздник, в подготовке к которому он приложил не мало усилий, чтобы не слышать радостные крики и волчий победный вой, которые явно не скрасят его настроение, казалась очень заманчивой. Пак одним глотком осушил бутылек, скуксился и высунул язык, стараясь продышать это травяное безумие на языке.          Он шаркающей походкой добрался до своей личной комнаты и ввалился внутрь, ощущая приятную прохладу – спальня была в теневой части дома, поэтому даже летом с открытыми ставнями тут было приятно находиться. Когда ему становилось невыносимо жарко спать между близнецами, что нагревались во сне, словно печки, он скатывался с общей кровати в полусне и приползал сюда. В их доме было всего три комнаты – светлая и просторная, из которой они сделали себе спальню, поставив туда только огромный шкаф и такую же огромную кровать, над которой Чимин упросил повесить полочки для всяких безделушек – фигурки милых животных из стекла, которые баловства ради делал Чонгук, а Пак из тех же побуждений покупал или выпрашивал, свечки, фотографии и прочее. Вторая комната была почти совмещена с прихожей и играла роль гостиной – иронично, ведь гостей у них почти не бывало, только Тэхён иногда заваливался поболтать, намеренно не контролируя феромон, чтобы побесить Минов. Третья, когда они заселялись, пустовала, и Чимин единолично ее занял, но омега тогда просто сошла сума.          «…Это будет детская!»          «…Мы подвесим тут под потолок люльку для маленького щеночка»         Она и сейчас заинтересовано поднимала голову каждый раз, когда он приходил сюда, но Чимин не давал ей и слова вставить. На сегодня он достаточно выслушал от всех, не хватало еще внутреннего добивающего диалога. На аккуратно заправленной кровати, куда он плюхнулся не глядя, лежала книга – легкий роман, который он взял из библиотеки Виен-щи, чтобы разбавить свои одинокие выходные и помечтать о чем-нибудь большом, светлом и великом. Читать не хотелось, но вот сделать заумный вид, чтобы матерящийся некто на пороге, явно запнувшийся о его обувь, не приставал – вполне себе мог бы. Он в полусне открыл сотую страницу и уставился в листы замыленным взглядом ровно в тот момент, когда в дверь постучали.          – Да, входи, – меланхолично произнес Пак.        – Прости, – показалась макушка Юнги, – Ты тут совсем забаррикадировался или можно побыть с тобой?          Старший выглядел как-то побито: тоскливые морщинки около глаз, спутанные темные волосы, явно взъерошенные в нервном жесте, опущенные плечи и неловкие переминания с одной ноги на другую. И, вот, Чимину порой до безумия хотелось бы быть эгоистичным сучонком, думать, в первую очередь, о себе и своем комфорте, но повышенная эмпатичность – откуда бы ей только взяться, он сраный волк, хищник, зверюга – и безмерная любовь к близнецам вышибала из него мысли о себе к чертовой матери, поэтому он устало кивнул и подобрал под себя ноги, выделяя место на кровати.          Юнги тихо прошмыгнул в спальню, закрыл за собой дверь и слишком уж аккуратно опустился на постель, прибиваясь спиной к стене и откидывая взгляд к потолку. Чимин окинул его беглым взглядом и… Это, блядь, что? Слезы? Нет, это уже вообще из ряда вон. Последний раз он видел Мина плачущим… да никогда он его не видел плачущим, господи, это Юхён мог дать волю чувствам и где-то похныкать в уголочке, но не Юнги. И ведь будет из себя сейчас строить бесчувственного ублюдка, отпираться или упорно молчать, только принюхиваясь сопливым носом к сладкому успокаивающему феромону. Всегда так делал.          «…Ты не можешь просто сидеть и смотреть»          «…Мы должны его утешить»          «…Ты просто будешь лежать дальше? Ахуевший ублюдок, сделай что-нибудь»         Господи, завязать бы тебе поганую пасть веревкой и отдать на съедение гиенам. Чимин аккуратно вытянул ножку и кончиками пальцев коснулся бедра старшего, что вздрогнул на этот жест и обманчиво-лениво перекатил голову к плечу, вглядываясь прямо в глаза омеги. Пака от этого бездонного и тоскливого взгляда передернуло, но он лишь кокетливо повел ножкой вверх по бедру, делая вид, что очень увлечен этим занятием. Волчица внутри ловко перевернулась на спину и засеменила лапками по воздуху, привлекая к игре альфа-волка, который, вероятно, рад был бы подкинуться на провокацию, если бы не Юнги с его хищным оскалом.          – Ну, и? – лаконично.        – Не делай вид, что тебе не нравится, бесчувственный ублюдок, – фыркнул Чимин и остановил ножку чуть выше колена.        – А я и не сказал, что мне не нравится, – Юнги одной рукой перехватил обе его лодыжки и прижал к своему животу, мягко поглаживая, – Настроение не для игр.        – М-м, – как бы задумчиво, – А в чем дело?          Вабанк. Просто в лоб. Господи, в нем никогда не было этой хваленой омежьей хитрости, как бы он не пытался, его максимум – как сейчас, сделать совершенно обманчивую подводку к вопросу, но на остальном он увиливать и юлить не умел. Впрочем, не сказать, что это было нужно, в их семье было как-то принято проговаривать свои претензии или мысли прямо, без намеков, потому что было четкое понимание – не наткнешься на осуждение или скандал, они взрослые люди, в конце-то концов, к чему разыгрывать театр? Чимин приподнял одну бровь, когда ответа не последовало, а взгляд Юнги все еще был приклеен к его лицу, будто бы пытаясь что-то в нем отыскать.          – Кого бы ты выбрал из нас, если бы у тебя была такая возможность? – вдруг спросил Мин.        – О, нет, Юнги, я не буду отвечать на этот вопрос, – резко включил серьезность Чимин, – Ты знаешь, что не буду, прости.        – Знаю. Но попытка не пытка.        – А зачем тогда спросил?        – Юхён, – сказал и замолчал, то ли подбирая слова, то ли не зная, что вообще говорить дальше, – Он… Я не знаю, где он. И не знаю, что он собирается делать. Когда ты ушел, ему как будто башню снесло, пытался навязать вожаку драку, я его еле выволок. На улице он хотел спровоцировать уже меня, сказал, что… Что если бы не Луна, ты бы никогда не выбрал меня, потому что мой альфа слаб, и ты не чувствуешь себя рядом со мной в безопасности. Потом сказал, что не собирается, подобно мне, молчать и проглатывать всю эту хуйню, и он сегодня же решит вопрос с нашей семьей раз и навсегда. И ушел куда-то в сторону леса.        Чимин осоловело моргнул пару раз и глупо уставился на Юнги. Юхён… что? Что он, блядь, сказал? Ссоры между близнецами редкостью не были, драки – тоже, с возрастом начало проходить, но иногда все же случалось, что им, как будто, необходимо было помериться узлами и доказать себе и другому что-то, но они никогда не вмешивали в это Пака, не рассуждали, кого он больше любит и с кем бы он хотел быть, если бы пришлось выбирать. Он свечку, конечно, не держал, но был в этом уверен, потому что еще в самом начале их семейной жизни Чимин обозначил, что близнецам не надо соперничать друг с другом за его сердце, оно и так давным-давно принадлежит им обоим равноценно. Каждому по половинке. Что осталось самому Паку – большой вопрос, который он старался себе не задавать. Да и, к чему себя любить, если тебя любят аж два человека. То на то и выходит, по его суждениям, пускай это и хуевая арифметика. Чимин с усилием поднялся со своего места, прогоняя сон, и присел на коленки рядом с Юнги, положив ему руку на бедро.          – Милый, ты же знаешь-        – Я знаю. Правда, Чимин, знаю. Никогда не сомневался в тебе и твоей любви, – как-то устало выдохнул Юнги, – И я действительно готов и могу выгрызть позвоночник любому, кто скажет мне противоположное или укажет на мою слабость. Любому, но не Юхёну. Как бы я не поносил этого ублюдка, как бы он меня не выводил временами, он мой брат, и я очень за него беспокоюсь. С ним явно что-то происходит, но я не могу понять, что. Я не успел тебе рассказать утром, но я разговаривал с ним вечером после охоты, пока ты был на работе, и… Он не видит никаких странностей в своем поведении. Вообще. Когда я начал приводить примеры, он, блядь, оскалился на меня и сказал, что «просто устал пресмыкаться перед всеми», что природа не для того наградила его таким альфой, чтобы он засовывал свой язык себе в жопу и затыкал инстинкты.        – Какого…        – Вот именно. Я тоже спросил, какого хера? Я помню, как подростком он боялся своего альфы. Мы не говорили об этом особо, но ты и сам, наверное, видел, каким задумчивым Юхён становился иногда. В такие моменты он всегда уходил глубоко в себя и пытался договориться со зверем внутри, чтобы не натворить глупостей, и когда ему не удавалось, он очень сильно расстраивался, даже плакал пару раз, что не хочет быть тупорылым животным, а сейчас почему-то сдался на милость этому дикарю и рад стараться.          Чимин тщетно пытался подобрать слова. Конечно, он не слепой, он и сам думал о том, что с Юхёном творится неладное, но чертовски был уверен в том, что младший Мин это контролирует и лишь строит из себя еще большего кровожадного ублюдка, чем он есть на самом деле, однако, если он не заметил за собой никаких изменений, значит альфа действительно взял над ним вверх и теперь склабился на все попытки его в этом уличить. Пак на девяносто девять процентов уверен, что Шуга это сделал недобровольно, он бы не стал в трезвом уме совать свою башку в пасть опасной зверюге и давать ей проказливо щелкать зубами.          – Ты обсуждал это с мамой? – вдруг осенило Чимина, – Это же явно что-то нездоровое. Ты же не думаешь, что он…        – Не думаю, – тут же ответил Юнги, но как-то вымученно, – Мама развела руками. Она перечитала уже кучу книг, но ничего подходящего по симптомам. Только предположила, что с возрастом его альфа окреп и вступил в права полностью, нам ведь по двадцать пять в этом году исполнилось, это как раз около окончания взросления у мужчин. И если это так, то…          Юнги неопределенно махнул рукой по воздуху и прикрыл глаза, как будто пытаясь сдержать непрошенные слезы. Чимин дрогнул внутри всем телом, потому что если это действительно правда, то… Юхён не вернется? Их милый, смешливый и чуть дурной Шуга теперь будет заносчивым, нервным и агрессивным мужланом? И это уготовила им Луна? Какая же заносчивая сука.          «…Альфа болен, альфа болен, альфа болен»          Чимин нахмурился. Он не в первый раз слушал эту считалочку в исполнении омеги, но думал, что это тупая констатация факта, чтобы подействовать на и без того расшатанные нервы и еще раз напомнить о плачевном состоянии Юхёна, как будто бы он, блядь, забывал об этом. А ведь у волчицы действительно изменилось отношение к младшему близнецу… если раньше она изводилась перед его альфой в попытках вывести на игру или очередную нелепую шутку, то теперь лишь благоговейно склоняла голову, как будто признала в нем вожака, и отчего-то морщила нос, когда чуяла цитрусовый феромон. Из школьных уроков он помнит, что волки, живя в стае, по запаху быстро понимают, что один из ее членов болен, но за собой лично он таких особенностей не замечал, на сопливый нос Юнги в прошлом году омега ведь молчала…          – Эм, у меня немного личный вопрос, – решился Чимин.        – Ну попробуй. Я не уверен, что у меня осталось какое-то личное, о котором ты не в курсе.        – Длина твоего члена? – не задумываясь абсолютно.        – Что? – встрепенулся Юнги, – Бля, какого хера? Мне делать больше нечего, кроме как с линейкой хуй мерить? Я таким не занимался.        – Нет? – выгнул бровь.        – Нет.        – Вот и отлично. Вопрос в другом. Как ты воспринимаешь своего альфу? Поясню… он как бы часть тебя? Твой внутренний голос? Или как отдельное существо?          Юнги, явно ошеломленный быстрой сменой темы, качнул головой и задумался. Чимин отслеживал эмоции на его лице и подсчитывал про себя секунды, просто чтобы занять уплывающий в сон разум – дернул его черт выпить эту микстуру, и не успокоился нихрена, и диалог вести сложно. Тема внутренних волков очень личная, не связанные меткой пары или просто поселенцы, живущие в одной стае, практически не чувствуют альф или омег друг друга, только на каком-то тонком инстинктивном уровне в случае опасности могут прочитать какое-либо предупреждение: «не подходи», «мое», «нужно уходить» – не больше, как, в принципе, и у обычных зверей. Мужья и жены же начинают ощущать более точечно – тоску, заигрывания, боль, радость – все это подхватывает внутренняя сущность и откликается. Поэтому чаще всего разговор о волках табуирован и поднимается только внутри семьи. У них прежде не было необходимости обсуждать подобное, да и сейчас Чимин не сильно в себе уверен.          – Наверное, это просто мой внутренний голос. Вкупе с интуицией и совестью. Иногда он подсказывает мне что-то, о чем я сам не успел догадаться, но чаще всего это просто мои же рассуждения у меня в голове.          Чимин нахмурился усерднее. Он слишком устал и почти готов провалиться в сон, но Юнги от него не отстанет и стребует объяснений, к чему прозвучал вопрос, поэтому Пак устало выдохнул и зарылся обеими руками в волосы, аккуратно их оттягивая от макушки и стимулируя приток крови к одеревеневшим мозгам – ему хотелось верить, что это помогает.          – Я чувствую чуть иначе. Моя волчица как бы отдельна от меня, может со мной поспорить, обидеться на меня, утешить – редко, но все же. Не сосчитать сколько раз за последние полгода мы с ней ругались и посылали друг друга, однако, иногда она наталкивает меня на какие-то мысли… С той самой стычки на рынке она как-то заискивает перед альфой Юхёна. Не перед ним самим, а именно перед его волком, как перед признанным вожаком. Но это не главное, я списывал это на то, что он провернул со мной фокус с подчинением. Главное – ей не нравится его феромон, она постоянно морщится и причитает, что «альфа болен». Эта рыжая ублюдина, конечно, ни раз и ни два доводила меня до белого каления, но я в такие моменты склонен ей верить. Может именно с волком Шуги что-то не так, а не с ним в целом? Может, стоит искать болезнь не в писаниях по оборотням, а в книжках об истинных волках?        – Что-то в этом определенно есть. Я подам эту идею маме, как только увижу, – задумчиво протянул Юнги, а потом прищурился, – Хм. Ты, конечно, сказал, что омега тебе руки выкручивает, но я думал, что это касается только вопросов о детях, а не вообще всего. Не тяжело так жить?        – Ну, временами я хочу ее придушить и сделать из нее воротник. Уверен, она с таким же удовольствием сняла бы с меня кожу, когда я ее не слушаюсь, и сделала… что делают из кожи? Обложку для книги? Сапоги? Нахрена это все волчице – понятия не имею, но она бы точно сделала.          И Юнги рассмеялся. Не громко, даже немного тоскливо, но все еще тепло и бархатно, клыкасто улыбаясь – красивый черт, Чимин действительно может позавидовать себе, ведь у него таких два – везучий сукин сын. Он подмигнул Мину и откинулся на подушки, не ощущая в себе больше сил удерживать вертикальное положение, сон сманивал его уже очень долго, а он все сопротивлялся-сопротивлялся-сопротивлялся… наверное, можно было бы уже и поддаться, тем более, когда голова чуть опустела после разговора с Юнги.          – Могу я остаться с тобой? – снова побитым тоном спросил Мин.        – Я хотел один поспать, но-        – Не вопрос.          Юнги соскочил с кровати как-то больно резко, отчего у засыпающего Чимина закружилась голова. Он округлил глаза, когда старший начал спешно скидывать с себя рубашку, а потом и вовсе глупо приоткрыл рот, ведь Мин почти выпрыгнул из своих брюк вместе с портками, не скрывая всех своих причинных мест. Хотелось возмутиться, но в секунду перед ним уже стоял огромный вороной волчара, переминаясь на лапах и заглядывая в глаза очень и очень жалобно, почти по щенячьи, просясь поспать на полу рядом.          – Так бы и сказал, что хочешь посветить передо мной задницей, дурак, – буркнул Пак и повернулся на бок, свешивая руку, под которую тут же плюхнулось пушистое тело, – Кстати, пятнадцать.          Волк недоуменно поднял на него башку, оказываясь вровень с его лицом. Чимин впервые задумался о том, какие же они с Юхёном в животных формах огромные, им в пасть вся голова Пака поместится, даже стараться не придется. Омега внутри от этой мысли довольно пискнула – еще бы, такие сильные и большие хищники рядом, как же тут не порадоваться, да, вертлявая шкура? Получив посыл не в самые завидные места, он оскалился и положил руку на макушку зверя, поглаживая между ушей.          – У Юхёна член пятнадцать сантиметров. А у меня двенадцать. Мы как-то в бане увидели рулетку, оставленную тобой, а в следующий момент обнаружили себя уже за измерениями. Секундное помутнение, ты не можешь нас осуждать.          И, вот, Чимин уверен, что волки не умеют закатывать глаза, но Юнги очень сильно постарался. Гадость удалась, он отомстил за отнятое личное пространство и посеял зерно сомнения старшему Мину в голову – оставалось дождаться, когда оно прорастет и заставит того пойти на поводу у глупых младшеньких, позорясь при этом перед самим собой. Он уснул со сладким вкусом отмщения и улыбкой на губах, зарываясь пальцами в теплый и лоснящийся мех.          Пробуждение, впрочем, оказалось не таким вкусным. Его буквально подкинуло на кровати, только чудом удалось удержать в груди перепуганный скулеж. Он заполошно сел в постели, скидывая с себя плед, которым его, вероятно, заботливо укрыл Юнги, пытаясь осознать, что случилось – ему не снилось ровным счетом ничего, так всегда было, когда уровень усталости его был запредельным. Чимин глубоко вдохнул и медленно выдохнул, прислушиваясь к себе.          «…Альфы нет, альфа в опасности, альфа болен и не понимает»          «…Нам надо… нам надо идти. Не знаю, Чимин, нам надо»          «…Никто не поможет альфе, кроме нас»         И… вау? Последний раз его омега была в такой панике полтора года назад, когда альфы в лесу вышли на медведя-шатуна и только чудом смогли увести его от их временного укрытия и сбежать, не получив почти никаких ранений – Юнги отделался царапиной на плече, что затянулась через сутки, а Юхёну порвало ногу, но в шоковом состоянии тот этого даже не заметил, резво долетев до их землянки. Ясно было одно – кто-то из близнецов в опасности, и это совершенно точно не Юнги, что по звукам ошивается где-то на кухне. Чимин осоловело моргнул, стянул себя с кровати и неровной поступью дошел до спальни, как-то глупо останавливаясь перед шкафом. Это не он – пришло осознание – все делала омега, оттого и движения казались какими-то инородными и вымученными. Пак потер лицо ладонями и чуть похлопал себя по щекам, чтобы проснуться, раз уж волчица так остервенело об этом просит. Уже более осознанным взглядом он окинул свои вещи, выцепил оттуда черную вельветовую блузу с закрытым воротом и такие же брюки, наспех переодеваясь – специальный наряд замужних омег, присутствующих на священной ночи бракосочетаний.          Он медленно выполз на кухню, принюхиваясь к запаху теплого мяса, шкварчащего на сковородке – баранина, черт, может быть, Юхён не в такой уж и опасности и может подождать? Тут ведь-          «…Я сожру тебя с потрохами, выцарапаю тебе глаза, поганый ты-         Все-все, услышал. Чимин махнул рукой читающему что-то за столом Юнги и залез в шкафчик с дурацкой аптечкой, доставая оттуда подавители – еще одна обязательная деталь для помеченных пар, они должны были скрыть свои запахи, чтобы не отвлекать и не сбивать с толку брачующихся. Он кинул блистер для альфы на стол и подбородком неловко ткнул в них на недоумевающий взгляд из-под очков-прямоугольников. Только сейчас Чимин зацепился взглядом за старшего Мина и глупо открыл рот: черная атласная рубашка и джинсы с прорезями на коленках в тон. Этот наряд Юнги выторговал у городского портного лет восемь назад, по бурной молодости, а где-то полгода назад отнес рубаху Тэхёну, чтобы тот расшил ее в раздавшихся плечах.          – А ты?.. – не сформировал до конца вопрос Чимин.        – Не могу сидеть дома и ждать, пока Юхён объявится. Решил, что можно сходить на праздник, ради которого мой член страдал три недели, – осклабился Юнги, – Уже собирался тебя будить идти, а ты сам пришел.        – Противный альфа, – показал язык Чимин и выпил подавитель, – А баранина?        – На случай, если бы ты отказался идти.        Омега внутри уже почти сошла сума, мечась из угла в угол, но Чимин очень качественно ее игнорировал. Почему-то он решил, что не стоит волновать Юнги за зря, мало ли, может его волчица просто перенервничала из-за нескончаемых проблем и переволновалась за непутевого альфу, который до сих пор не пришел домой – неважно, что такого никогда раньше не случалось, и неважно, что старший тоже волнуется и открыто об этом говорит, он… ну, просто не любит доставлять неудобств и создавать проблемы, он весь как одна сплошная проблема.          «…Прекрати, блядь, самобичевание, мы нужны альфе»         Тупую шкуру никто не спрашивал, к слову, когда и как относиться к себе. Он с сожалением посмотрел на тушеную баранину, покрытую золотистой корочкой – Юнги всегда прижаривал мясо, зная, как он любит похрустеть им, вне зависимости от блюда, которое готовилось. Что ж, баранина отсюда никуда не денется, а вот потерявшийся Юхён – очень даже, потому что тревога, мучившая только омегу, начала медленно перебираться на его плечи, придавливая к полу и требуя хоть каких-нибудь действий.          – Отлично, я не отказался. Пойдем? – вышло более нервно, чем хотелось бы.        – Все в порядке? – поднимаясь с места, произнес Юнги с явным недоверием, – Если ты не хочешь, можешь не идти. По ощущениям, у тебя омега сейчас взвоет от волнения, если не уже.        – Все в порядке, милый, я просто тоже переживаю за Шугу.           «…Ты не переживаешь за-         Вот, лучше бы тебе закрыть свою грязную пасть и перестать пугать Юнги, пока я тебя действительно не задушил. А Чимин мог хотя бы попытаться, выпив большую дозу подавителей, которые омеге бы не навредили, но точно заглушили бы его внутреннюю сущность и отрезали бы ее от взаимодействия с человеком. Он узнал об этом побочном эффекте из учебников, которые читал у Виен-щи в попытках отыскать волшебную пилюлю для болеющего Юхёна, и решил взять себе на заметку. Если когда-нибудь его волчица снова начнет свои выкрутасы и будет заламывать ему руки ежечасно, он точно отрубит ее, и абсолютно все равно, что там потом будет со здоровьем. Не вернется – и хер с ней, он все равно не особо любил ее рыжую шкуру.          Пак вывалился на улицу первым и пару раз глубоко вдохнул. Воздух был пропитан вереском и багульником – убийственное сочетание, от которого у него всегда болела голова, но который был обязательным элементом священной ночи бракосочетаний. Омеги, достигшие зрелости с первой течкой, должны были сплести венок из розовых соцветий, собранных в лесу за поселением на новолуние, как символ начинающейся взрослой жизни, чем пышнее и богаче – тем ярче на события будет история новой семьи. Чимин, в свое время, сплел аккуратную тиару со свисающими на длинные тогда волосы веточками вереска, багульника он добавил буквально парочку лепестков, иначе умер бы от мигрени, не дождавшись своих меток. Одежда для юных волчиц должна была быть светлой, без узоров и рюш, обычно это лишь легкая ночная сорочка, под которой ничего больше не должно быть – символ чистоты и невинности, в ночи бракосочетаний разрешалось участвовать только тем, кто еще не познал альфы. Пак хорошо помнил, что на их праздник было безумно холодно, несмотря на летние деньки, и он продрог так, что зуб на зуб не попадал, пока дождался своих близнецов.          Он мягко подхватил Юнги под локоть и прижался к его плечу, ощущая пряный запах чая – альфа тоже вспоминал тот день и ощущал точно такую же нежность, что хоть немного остудила горящую в груди тревожность. Вместе они вышли на центральную площадь и остановились позади всей толпы, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания – у них его и так достаточно в обычной жизни. По центру стоял деревянный столб с высеченными на нем рунами и изображениями Луны, истинной покровительницы волков, на который одним концом были повязаны белые ленты, ведущие к стоящим вокруг тотема омегам. Те, кто собирался участвовать в ритуале, должны были неделю до ночи носить ленты на шее, не снимая, чтобы напитать их своим феромоном. Кто-то пытался обмануть судьбу и ставил маленькие отличительные знаки на ткани, предупреждая возлюбленных альф об этом, чтобы если уж богиня не смилостивиться и не признает их пару, можно было сделать вид, что они предназначенные. Чимин, признаться, тоже об этом думал, потому что близнецы, к тому моменту, уже четыре раза участвовали в ритуале, это был их последний шанс, а сам Пак очень поздно встретил свою течку, почти в двадцать лет, и только-только смог заявиться, но… духу не хватило попросить об этом Минов, поэтому понадеялся на судьбу и не прогадал.          Ритуал близился к моменту выбора пар. Из леса вышли обращенные альфы, несущие в зубах дичь – лисиц, песцов, кроликов, как подношение избранной омеге, чтобы доказать свою состоятельность, как добытчика, способного прокормить будущую семью. Альфы за неделю до ночи должны были пройти путь очищения – молодые волки жили в лесу без заготовок – инструментов, палаток, пайков и прочего, только подручные средства, при этом каждый день их начинался с омовения в речной протоке и молитвах Луне. Все было так, потому что омеги априори считались чистыми и невинными, а вот альфы уже были опорочены убийством, пусть и в целях добычи пропитания для поселения. К избранной паре они должны были прийти чистыми – как чистота вязалась с окровавленными тушками в зубах, Чимин не знал – и с выструганными из дерева игрушками для будущих волчат, напитанных феромоном. Близнецы в свое время принесли Чимину двух пухлых слоников с поднятыми хоботками, зная его любовь к этим милыми созданиям, он хранил их в шкатулке для самых ценных вещей.          Чимин вглядывался и в то, как альфы медленно подбирались к лентам, обнюхивая их и следуя по пути или разочарованно отходя в сторону, и в толпу зевак, облаченных либо в черное, либо в цветастое, надеясь все-таки найти среди них Юхёна, хотя шансы были мизерные, омега все еще не чувствовала его и нервно металась по углам, пыталась что-то объяснить, но Пак ее не понимал. Действительно не понимал, хоть и пытался разобрать, что ему втолковывают через скулеж и вой. Юнги же меланхолично стоял рядом, но хищно поглядывал на столы с провиантом, уже явно выбрав себе парочку фаворитов. Омега сейчас имела все шансы его задушить в оковах истерики, поэтому он тряхнул головой и обернулся в сторону альфы.          – Если не съешь салат из свеклы, я нашинкую тебя, – осклабился Чимин, стараясь хоть как-то разбавить свою тревогу.        – Что ж, я смирюсь. Ненавижу этот клубень.        – Двойка за ботанику тебе, Мин Юнги, свекла – это корнеплод, – он становился невыносимым, когда нервничал.        – Я съем тебя, если не объяснишь, что с тобой происходит. Ты на взводе, а твоя омега в ужасе. Чимин?          Пак показал ему язык и вперился взглядом в вожака, что вышел к столбу, уже освобожденному от лент, и собирался начать свою речь. Каждый год она была примерно похожа на предыдущую – важность брака, необходимость хранить верность, пожелание побольше крепких волчат и прочая праздная лабуда. Чимина это интересовало мало, омега встала на дыбы и ощерилась, потому что он уловил запредельно кислый запах цитруса, отдающий чем-то острым или пряным, где-то поблизости и начал вертеть головой в разные стороны, вглядываясь в толпу, светлую макушку он бы заприметил сразу, но…        – Ничего…        – Что?        – Скажи, что я не сошел сума. Скажи, что это феромон Юхёна.          Юнги повел носом по воздуху и сощурился, тоже начиная рассматривать толпу, вставая на носочки. Вот сейчас бы пошутить про рост, которым близнецы одарены не были, но вся бравада и сучность вылетела щелчком с запахом лимона. Чимин чувствовал, как в нем зреет осознание чего-то очень важного, как голос омеги становится все громче и четче, но все еще не мог внятно разобрать, что происходит, и что ему делать. В центр к вожаку вышла фигура, облаченная в одну накидку с медвежьим мехом и глубоким капюшоном, и… это, блядь, что? Мужчина бросил на землю окровавленное оленье сердце – вызов на поединок чести, мать вашу, самый настоящий – предложение, которое нельзя отвергнуть, не опозорившись, а для вожака это и вовсе вопрос сохранения власти. Чимин смутно почувствовал, как на его запястье стальной хваткой сомкнулись пальцы Юнги, когда фигура наконец-то сбросила капюшон.          – Блядь, нет, – вырвалось у Чимина.        – Что он…        – Он убьет его.          «…Я предупреждала, ты просто не слушал»          «…Я говорила, что альфа болен»          Пак вырвал свою руку из цепкого захвата Юнги и сорвался с места, уходя подальше от толпы, чтобы наспех скинуть с себя одежду. Он успел только бросить предупреждение, чтобы Мин не смел вмешиваться, чтобы не случилось, и сам был в корне с этим не согласен, потому что какого хрена? Что значит «не вмешиваться?» А кто решит-         «…Я. Я решу»          Какая самоуверенная рыжая скотина, в самом-то деле думаешь, что сможешь помешать двум взрослым и ошалелым волкам с диковатой природой перегрызть друг другу глотки? Славно было бы посмотреть на это со стороны, конечно, но Чимин же тоже будет в этом задействован! Он не может не быть, но омеге на все его возмущения было глубоко наплевать, она уже взяла контроль, и Паку ничего не оставалось, кроме как обратиться и начать медленно пробираться сквозь толпу ошарашенных зрителей. Это катастрофа, на самом-то деле – священная ночь бракосочетаний опорочена, молодые пары будут вспоминать день своей свадьбы с ужасом и тоской, но это лишь половина беды. Если Шуга проиграет этот бой или умрет в нем – господи, Луна, дай сил – то им с Юнги придется в спешке сбегать в лес и прятаться на нейтральных территориях до конца своей жизни, потому что родная стая их в клочья порвет, а все остальные уж точно не примут. Если Юхён умудрится выиграть, то роль вожака должна будет перейти к нему и… Чимин честно не знал, что скрывалось дальше за этим «и», но казалось, что ничего хорошего из этого не выйдет.          Он остановился в первых рядах и присел на задние лапы, все еще скрытый членами стаи, но имеющий доступ к зрелищу через прорехи. А зрелище действительно было – вожак обратился, шерсть его, имеющая окрас настоящего наследника севера – серая с черно-желтыми пучками на спине и морде – вздыбилась, пасть хищно приоткрылась, оголяя острые клыки, передние лапы чуть подогнулись, словно готовились в любой момент совершить прыжок или отразить атаку. Юхён выглядел еще более дико: белоснежная шерсть вокруг пасти была окрашена красным, по клыкам стекали капельки крови, что говорили об одном – он зубами выгрыз бедному оленю сердце и волочил его так до поселения, пока не появилась необходимость обратиться. По площади разнеслось утробное звериное рычание, в воздухе столкнулся пестрый лимон и тяжелый запах мокрого кофейного дерева, молодежь в рядах зрителей начала дрожать и поскуливать, Чимин же только втянул запах чувствительным носом и, если бы была возможность, явно бы поморщился – любимый цитрус сейчас кислил от ярости и неконтролируемой агрессии, от желания… подавить. Да, точно, это самое правильное описание происходящего. Омега, что до этого провела долгое время в истерике, теперь казалась поразительно спокойной, как будто уже знала, что случится дальше, и что она будет делать. Хотелось бы Паку хоть частичку ее уверенности, но даже это мнимое чувство контроля успокаивало.          Волки наконец-то сцепились. Юхён бросился первым, вопреки ожиданиям всех перепрыгивая через вожака, упираясь передними лапами в землю и разворачиваясь сразу же на месте, чтобы укусить его за бок только одним клыком, как бы давая возможно сделать ответный ход. Серый волк оскалился, пригнулся к земле, а затем сделал выпад, вгрызаясь в белую лапу противника. Пак иррационально не волновался, пока другие охали и закрывали глаза, отворачивались или вовсе уходили. Мин оскалился хищно и уставился стеклянным взглядом на вожака, чей волк был совсем немного меньше по размерам, но чувствовал себя неуверенно, и Чимин уловил в этом отголоски стайной иерархии. Если альфе стаи бросает вызов молодой волк, превосходящий его по размерам и силе, он не бьется в полный рост, заведомо ощущая свой проигрыш, но не имея возможности отступить без боя вовсе. Шуга это чувствовал тоже, потому что начал напирать, как бы говоря, что тот первый укус был простым предупреждением.          Белый волк утробно прорычал, почти не раскрывая пасти, и одним прыжком оказался позади вожака, перекусывая сухожилия на задних лапах. Серый паскудно взвизгнул, но тут же сцепил челюсти, не намереваясь, по всей видимости, вместе с постом терять еще и честь. Исход предрешен. Чимин не хотел видеть, что будет дальше, и отвел взгляд на толпу, цепляя тут и там знакомые лица. Отец Минов стоял прямо напротив него, прижимая к своему плечу явно рыдающую жену, и простит его Луна, он никогда бы в жизни не хотел испытать то, что испытывали Виен и Юбин сейчас. Заводя щенка, ты не задумываешься, наверное, о том, что несмотря на все вложенные тобой в его воспитание силы, он может не оправдать твоих надежд, может вырасти плохим или недостойным, может совершить чудовищный поступок, но самое страшное, наверное, даже не это, самое страшное то, что в итоге ты всю жизнь проживешь с чувством безусловной любви и болящим сердцем за отброса или морального урода, ведь что бы он не сделал, он навсегда останется твоим ребенком. Что-то в душе Пака дрогнуло, и он отвел взгляд.          Чуть в стороне и глубже в толпу стояла его семья: мать с отцом абсолютно безучастно глядели на происходящее, но Чимин точно знал – напускное, они больше остальных, вероятно, сейчас переживали за исход боя, потому что, если кто и причинил настоящую боль своим паскудным отношением Паку, так это они. Ни одну ночь он прорыдал, уткнувшись в подушку, когда, вернувшись в поселение, вместо теплых объятий и слез радости получил скомканное: «Давай сделаем вид, что… мы друг другу никто. Пойми правильно, Чимин, мы тебя любим, но твои братья занимают высокие посты, их жены и дети… не заслуживают того, что твоя репутация может с ними сделать». Это открыло Паку еще одну неприметную сторону родительства – любимчики, которых теоретически быть не должно, но фактически есть всегда, наверное? Чимин этого никогда не понимал и хотелось бы верить, что не поймет, но вот в его доме ему всегда доставалось чуточку меньше мяса, а еще чуточку меньше родительской поддержки и житейской мудрости, потому что он… омега? Это никогда не озвучивалось напрямую, но других причин он не находил, сколько бы не думал об этом в подростковые годы, сравнивая себя со старшими братьями и не находя каких-то особенных отличий: он тоже умел охотиться, не так проворно, но справлялся с мелкой дичью, тоже мог наколоть дров, иногда быстрее, чем альфы в семье, даже мог, блядь, довести омегу до оргазма – его пару раз просили помочь с течкой – и явно не сильно хуже дурацких альф. И, если быть честным с самим собой, его нежелание пока что становиться папой, вероятно, самую малость было связано с тем, что примера хороших родителей он не видел.          Из центра площади раздался вой Юхёна, и все внимание Чимина вернулось к враждующим альфам. Вожак, стоя только на передних лапах и волоча по земле задние, изловчился и смог вгрызться в мощную грудь, когда Шуга уже наступил ему лапой на хребет в победном жесте – слишком рано почувствовал свой выигрыш. Омега внутри прижала уши к голове и легла на бок, сворачиваясь в клубок искренней боли и тоски, как будто уже потеряла своего милого и драгоценного альфу – Чимин ощущал примерно то же самое, он уже понял, что даже не смотря на ранение, Юхён победит и займет место вожака, что явно изменит их семейную жизнь, и Пак не может быть уверен, что в положительную сторону. Какое-то предчувствие говорило, что все будет как раз иначе. Очень, блядь, иначе.          Он почувствовал руку на своей макушке и поднял голову, встречаясь с отчаянным взглядом Юнги – тоже все понимал. Единственное, что мог сделать Чимин – не позволить Юхёну превратиться в монстра в собственных глазах, и потому он поднял морду к небу и тоскливо завыл на Луну, прося ее о помощи, о силах, о прощении – да обо всем, о чем не успел попросить, пока была такая возможность. Люди перед ним расступились, открывая вид на мечущийся по толпе взгляд золотистых глаз, явно искавших его, пока в клыкастой пасти слабо брыкался вожак, удерживаемый за загривок. Пак встал с насиженного места и вышел в центр – уши опущены, хвост прижат к лапам, ничего, что могло бы выражать искреннюю радость за победившего альфу. Вдарит по самолюбию, и хер бы с ним, он, кажется, этого и добивался. Вернее, омега внутри. Она не хотела, чтобы ее альфа становился убийцей, она бы не смогла принять, и чувственный волк Шуги все понял на инстинктах. Он выпустил загривок из пасти, не разрывая зрительного контакта. Чимин же, смотря неотрывно в любимые, но чужие глаза, вытянул передние лапы, склонил голову и отвел ее чуть в сторону, открывая шею. И почему, блядь, он чувствовал себя проигравшим?          «...Потому что так и есть, тупой ты ублюдок. Альфа болен, и ты виноват, что не можешь ему помочь»          Ох, простите, драной волчице всегда больше всех известно. Подсказала бы тогда, чем он болен, может и придумали бы чего. Юхён обвел взглядом вздрогнувшую толпу и обратился, нерасторопно набрасывая на плечи накидку – величественный, устрашающий, с потяжелевшим феромоном и диким взглядом. Их новый вожак. И это просто блядская-блядская-блядская проблема.          – Вожак, не уважающий членов своей стаи, не может быть вожаком. Стая, не защищающая своих омег, не может быть стаей. Волки, противящиеся решению Луны, не могут называть себя волками. Время гнилых взглядов и перешептываний прошло, в этом дне останутся неуважение и пренебрежение не только к моей семье, но и ко всем, кто этого не заслужил, поэтому из глубокого уважения к признанному вожаку я позволю ему остаться в стае, но лишу его права голоса. Весь нынешний совет будет пересмотрен завтра на рассвете, все, кроме новобрачных, детей и беременных волчиц, должны будут явиться к назначенному часу к Главному зданию для обсуждения большого количества вопросов. А сейчас продолжайте праздник, не позволяйте этому омрачить столь священную ночь.         Как будто бы что-то сейчас могло исправить сраное положение и вернуть радостное настроение ошалелым поселенцам. Чимин словил на себе печальный взгляд Юхёна, но поспешил отвести глаза и, к своему несчастью, увидел, как Виен-щи встала на колени перед раненым вожаком, чтобы оказать помощь или попросить прощения – не разобрать, да и не хотелось, если честно. Он не знал, куда себя деть, омега внутри тосковала и жалобно скулила, не говоря ничего вразумительного, Юнги стоял на том же самом месте, словно громом пораженный и во все глаза пялился на младшего брата, будто бы не узнавал его, Шуга же поджал губы из-за игнорирования волчицей и вперился как-то по хищному в семью Пака, что-то бурно обсуждающих между собой. Господи, если Чимин переживет сегодняшнюю ночь и не сойдет с ума, он будет считать это своей личной победой.          Он устало поднялся на лапы и поплелся в сторону брошенных вещей, домой идти не хотелось и, быть может, в другой день он бы сбежал к Тэхёну, но омега внутри только помотала головой на эту мысль, давая понять, что идея плохая, от собственной семьи все равно не сбежать надолго, разговор состоится в любом случае, так что нет смысла оттягивать неизбежное. Юнги догнал его быстро и аккуратно забрал комок вещей из пасти, чтобы помочь донести, он не говорил ничего, лицом не выражал никаких эмоций, и только в глазах плескалась невероятная боль, которую Чимин и его омега почти кожей ощущали и разделяли. На входе в дом он ткнулся мокрым носом в ладонь старшего Мина и боднул широким лбом, стараясь хоть как-то поддержать, но в ответ получил только мелкое поглаживание.          В баню они пришли почти друг за другом, Пак уже обратился и мог бы что-то сказать, но… не находил слов совершенно, поэтому они были все в той же гробовой тишине, только раз Юнги тихо сказал: «иди сюда», чтобы помочь промыть отросшие рыжие волосы, а потом крепко прижать к своей груди спиной. Чимин в этих объятиях почти поплыл и готов был разреветься, но мысль о том, что старшему может быть больнее или сложнее понять и принять все случившаяся, ведь его альфа очень искал поддержки у омеги, удержала в рамках. Он извернулся в кольце рук и положил ладошку на мокрую то ли от помывки, то ли от слез щеку, приподнял любимое лицо, чтобы заглянуть в глаза, и постарался ободряюще улыбнуться.         – Мы сейчас с тобой поужинаем замечательной бараниной, ляжем в нашу милую постель. Хочешь, я построю нам гнездо? М? – Чимин мягко улыбнулся на смущенный кивок и заправил черную прядку за ушко, – Потом Юхён придет домой, мы выспимся и все обязательно обсудим до завтрашнего совета. Он не монстр, Юнги, и он совсем не изменился, я все еще чувствую его самого где-то за спиной болеющего альфы, и мы с тобой сделаем все возможное, чтобы его вернуть.        – Но, если у нас не получится, Чимин? – сдавленным шепотом выдавил из себя Мин и зажмурился, ощущая всю свою беспомощность.        – Значит не получится. Мы все еще есть друг у друга, и мы справимся с этим. Так или иначе.          Юнги кивнул, а Чимин потрепал его за мягкую щеку. Омега внутри перестала скулить, здорово отвлекшись на переживания и заботу об альфе, кажется, находя какой-то резерв сил в их теле, потому что он действительно ощущал в себе готовность накрыть на стол, поесть, перемыть посуду, а затем отстроить на кровати большое гнездо из подушек, одеял и тех вещей, которые вот-вот должны были отправиться в стирку. Все это пролетело почти на автомате, без лишних мыслей, со звенящей пустотой в голове. Только в момент, когда тело приняло горизонтальное положение, а глаза прикрылись, Пак почувствовал, что вот теперь – точно все. Он выдохся. Но идея отстроить гнездо оказалась прекрасной, он сам ощутил себя в безопасности, окруженный ворохом простыней с их слитым феромоном.         – Потрясающее гнездо, милый, – озвучил вернувшийся с улицы Юнги, – Можно к тебе?        – Залезай, не бойся, у меня не течка, голову тебе не откушу, – прохрипел из подушек Пак.          Юнги плюхнулся с краю на спину и уставился в потолок, Чимин переполз головой ему на плечо и… он сейчас сделал что? Заурчал? Рука Мина, зарывшаяся в его волосы, застыла, будто замороженная, а сам он чуть отодвинулся, чтобы глянуть на такого же опешившего Пака. Обычно волчицы издают подобные звуки только рядом со своими волчатами, чтобы успокоить и окружить чувством безопасности, как бы говоря, что родитель рядом, что они у лап большого и сильного зверя, бояться совершенно нечего. Вероятно, альфа Юнги совершенно скатился в тоску и страх за будущее, раз омега выдала подобный финт – просто невероятное создание, уже двадцать два года с ней существует, а удивляется, как в первый раз.          – Мини, – проскулил Юнги и зажмурился, явно удерживая слезы.        – Ну, милый, я рядом, – прошептал он, – Мне тоже страшно, если тебе станет от этого легче. И это нормально. Я понимаю твои эмоции и разделяю их.        – В этом и дело. Ты так много сделал для меня. Для нас. Если бы не ты, он бы действительно убил вожака. Если бы не ты, я бы сейчас совсем расклеился. Это ведь мы должны-        – Заткнись, идиот, – прошипел Чимин и грызнул Юнги за плечо, – Никто никому ничего не должен. Я не слабый и не беззащитный, пусть и омега, как и ты не плохой альфа, просто у меня оказалось чуть больше ресурса в этот момент. В следующий раз ты обо мне позаботишься.          Юнги несколько раз нервно кивнул и прижал Чимина к себе обеими руками, особенно крепко зарываясь в волосы на затылке – все это было похоже на желание слиться в один большой комок тоски и страха, и Пак соврал бы, если бы сказал, что не хотел того же. Он сам толком не понимал, как все будет развиваться дальше: проснется ли в Юхёне человек, будут ли они все также неразлучны, справится ли младший с ролью вожака и не погубит ли стаю, простят ли их когда-нибудь поселенцы или придется сбегать? И еще много-много вопросов, на которые ответа не было. Чимин прокручивал их в голове до тех пор, пока не провалился в тревожный сон.          Из мутных картинок его вытянуло прикосновение к лодыжке. Он приоткрыл один глаз и уставился им на мнущегося у кровати Юхёна. Выглядел тот все еще странно, но как будто он начал привыкать к этому – ну, чутка стеклянные глаза, чуть неестественно бегающий взгляд, феромон чуть ярче, так, по мелочи, как будто с этим даже можно жить. Омега внутри заинтересованно приподняла голову, как бы ненамеренно оголяя шею, и Чимин вдруг увидел, как безэмоциональные глаза вдруг на секунду затопило обожание и любовь. Он задумался над тем, что, возможно, Мин все же борется со своим существом, спорит и доказывает, что так нельзя, что так они потеряют… семью? А возможно, он просто рад тому факту, что несмотря на совершенно ублюдский и жестокий поступок, Чимин все еще принимает его.          – Привет, – прошептал он, – У тебя вышло отличное гнездо, можно мне лечь рядом?        – Да вы чего оба, у меня ведь не течка, это просто для… успокоения? – закатил глаза Чимин, – Ложись, конечно.          Юхён забрался в кровать, совсем неаккуратно переваливаясь через бортики, и повернул голову в сторону Пака, смотря прямо в глаза. Чимину отчего-то стало то ли страшно, то ли тошно, инстинктивно хотелось опустить взгляд, но он не стал идти на поводу у этого порыва, удерживая контакт в ответ. Омега внутри молчала и даже не двигалась, но он чувствовал в ней желание снова свернуться в клубок и паскудно поскулить, желая получить утешение или хоть какие-то объяснения. За окном совсем скоро наступит рассвет, сон сняло, как рукой, а в груди неудобно начало ворочаться гадкое предчувствие надвигающейся беды, и вот чрезмерно кислый лимон рядом никак не помогал унять эту тревожность. Господи, одной Луне известно, как он вымотался.          – Что будет дальше? – задал он совсем размытый вопрос, потому что сам не был до конца уверен, что он хочет услышать.        – А что дальше? – Юхён будто хотел ощериться, но тут же осекся, – Сам пока не знаю наверняка. Соберу новый совет, введу несколько новых законов, касающихся ритуалов, браков, отношений к омегам и щенкам. Верну наш дом.        – Что… – пришлось прокашляться, чтобы согнать хрип, – Что ты сделаешь с тем фермером? С моей семьей?          Юхён повернулся корпусом к Чимину и кончиками пальцев огладил его щеку, все еще смотря в глаза – что он только хотел там отыскать? Понимание? Принятие? Ему бы самому хотелось сейчас заглянуть в зеркало, потому что казалось, что во взгляде его только страх перемешанный с попыткой узнать в этом человеке любимого мужа или старого друга. Пак, как битый и брошенный котенок прижался к ладони и зажмурился, совсем не контролируя свой феромон, ставший тусклым и горьким. На запах зашевелился Юнги и перехватил его за поясницу, вжимая в себя. И Чимин готов поклясться, что увидел бесконтрольно удлинившиеся клыки Шуги, а заскулившая в попытках оправдаться омега это только подтвердила.          – А что я должен сделать? Ты пострадавшая сторона, тебе и решать, – ровно проговорил младший Мин, но в голосе плескалась сдерживаемая сталь.          «…Альфа злится, что мы не с ним»          «…Альфа добр к тебе, он тебя защищает»          «…Не будь неблагодарной скотиной»          Сука, еще хоть слово… Подожди, что? Чимин вдруг ощутил в себе неконтролируемый страх, как в тот раз, когда Юхён почти грызнул его за ногу. Он понял, что эта эмоция не его, она принадлежит омеге, что подозрительно притихла и не шевелилась, казалось, даже не дышала, только уши ее нервно подрагивали в такт с дыханием Шуги, все еще пристально глядящего на него. Он вообще моргал все это время? По коже поползли мурашки, а волосы на затылке встали дыбом, ему вновь инстинктивно захотелось склониться в подчиняющем жесте, чтобы защитить себя и ворочающегося за спиной Юнги, что вот-вот проснется, судя по дыханию. Получается, омега науськивала его переползти к Юхёну не из-за желания быть ближе, а из благоговейного ужаса? А утром, на совете, когда Чимин принял это желание за комфорт, было также? Наверное, пора начать прислушиваться к своему «Я» и быть к себе более внимательным.          – Ты боишься меня? – шепотом спросил Шуга, и Чимин увидел, как зрачок его опасно затопил радужку, а дыхание участилось, будто тот почувствовал дичь.        – Что? С чего ты взял? – все силы ушли на то, чтобы голос не дрогнул.        – Боишься, – заключил Мин и оскалился, – Я чувствую, как у твоей волчицы поджилки трясутся.        И вот Чимин не хотел, но он предательски шумно и судорожно выдохнул, сдаваясь и отводя глаза куда-то в постельное. Гнездо больше не казалось ему оплотом безопасности, а собственный муж не внушал уверенности в том, что с ним ничего не случится в собственном доме. Это было, блядь, неправильно, ему не хотелось бояться Юхёна, не хотелось закрываться от него и прятаться, инстинктивно вжимаясь в проснувшегося наконец-то Юнги. Где-то на задворках он выдохнул от того, что наконец-то был не один на один с дикой сущностью младшего близнеца, но легче не стало – ему хотелось разобраться во всем как можно скорее и найти способ вылечить Шугу. То, что он болен, стало кристально ясно прямо в момент, когда лимонный запах заполонил всю комнату.          – Я боюсь не тебя, – уже в полный голос произнес Чимин, не боясь никого разбудить, – Я боюсь того, что с тобой происходит.        – А что со мной происходит? – совершенно по сучьи ответил Юхён.        – А ты сам не видишь? – хриплым ото сна голосом вклинился Юнги, – Ты стал агрессивным, злым, кровожадным ублюдком. Нет, ладно, ты всегда им был где-то в глубине души, но не позволял этому брать вверх, а теперь идешь на поводу у своего альфы и никого не замечаешь на своем пути. Даже нас с Чимином. Ты болен, Юхён.       – Вы охуели, – садясь в постели, встрепенулся он, – Я только ради вас это все сделал, чтобы вас перестали щемить всем поселением, и вы перестали глотать сопли, как обиженки.          Близнецы начали переругиваться, совершенно бессмысленно швыряя друг в друга оскорбления и обвинения. Юнги пытался донести, что младший болен. Юхён фырчал и говорил, что у него просто есть яйца, в отличии от некоторых. Чимин, лежащий между ними, почувствовал, как у него пухнет голова, а из тела утекают не только силы, но и желание жить. Он сполз с кровати и еле удержал свое тело в вертикальном положении, чтобы не сложиться подобно кукле на шарнирах, хотя, если бы это случилось – он бы смиренно принял свою судьбу, уже хер с ним. Господи, когда-нибудь эти скачки настроения закончатся, и он заживет свою лучшую жизнь. Мины синхронно замолчали, стоило ему резко развернуться на пятках.          – Заткнитесь, – прошипел Чимин, – Вы оба как малые дети. Один не признает, что он болен, второй обижается на очевидную провокацию. Давайте по пунктам: Юнги, ты не слабый и не жалкий, и моя омега рядом с тобой чувствует себя в безопасности, ей комфортно, если тебе будет легче, ночью на площади, когда еще не было понятно, кто победит, я думал, что нам с тобой придется бежать на нейтральные территории, и я без сомнений был на это готов, потому что я верю в то, что ты можешь меня защитить, хоть я и не всегда в этом нуждаюсь. Усек? Юхён, твоя очередь, мы считаем, что ты болен, потому что изменения в твоем характере слишком резкие и скоротечные, так быстро люди не меняются – это объективно, субъективно – моя омега кривится на твой феромон и абсолютно уверена, что твой волк страдает от какого-то заболевания, тебе лучше меня известно, как в стаях это происходит. Уяснил?          Близнецы метнули взгляды друг в друга, а затем синхронно опустили головы в постель, совсем невесело ковыряя подушки. Обычно в этом моменте все заканчивалось, потому что Чимин всегда был голосом разума в их скандалах, но… Юхён же, блядь, болен, а еще он теперь вожак, в его решениях, наверное, сомневаться нельзя даже супругу, по его совершенно нескромному мнению. Он поднял взгляд и сощурился, его клыки начали медленно выдвигаться из десны, будто в попытке сдержать их. И, вот, ему бы сейчас испугаться, поклониться, упасть на колени – хер пойми, что еще сделать, но он даже не шелохнулся, вопросительно приподнимая бровь.          – Ты не, – да, теперь Чимин убедился по дрогнувшему голосу, какая-то борьба внутри младшего Мина шла, – Ты не можешь со мной так разговаривать.        – Да?        – Да. Я твой альфа, твой муж, твой вожак! – воскликнул Юхён, в пару шагов подлетая к Чимину и нависая над ним, несмотря на их небольшую разницу в росте.        – И?          И, блядь, вот чего Чимин не ожидал, так это того, что в следующую секунду увидит, как Юнги перехватывает занесенную над ним ладонь Юхёна, чьи ноздри опасно раздувались, а десна над клыками пульсировала от желания вгрызться в чью-то плоть. Омега внутри сбросила с себя показательное спокойствие и наконец-то взвилась в попытке защититься, ощерилась и встала на дыбы, выбрасывая облако горького феромона, но это не от силы и бесстрашия, а из безвыходности, словно загнанная в угол мышь. В ответ на это что-то живое наконец-то мелькнуло в глазах Шуги, он сам, по всей видимости, испугался себя и того, что сейчас чуть не сделал. Чимин почувствовал, как у него подкосились ноги, а к горлу подкатил противный липкий комок.          – Чимин, я…        – И дальше будешь доказывать, что совершенно здоров? – дрожащим голосом просипел Пак, – Ты даже по имени ко мне обратился.         – Я правда не знаю, что сказать, – как будто сдался Юхён, и Чимин вздрогнул, наконец-то узнав в этом человеке своего супруга, – Я не чувствую себя больным, у меня наоборот, как будто, больше сил стало, и мне это… нравится? Ну, поймите меня, пожалуйста, мне сейчас временами кажется, что я сам себя не понимаю и не принимаю, хотя, если быть точнее, мой альфа меня не понимает и не принимает, мне из-за этого одиноко. Вы же… вы же не оставите меня сейчас? Правда?          Пак наконец-то всхлипнул и уткнулся в свои ладони, не имея больше никаких сил оставаться железным, не желая больше думать о других, забывая о себе, боясь переломиться где-то в середине позвоночника. Он как-то инстинктивно развернулся в сторону Юхёна и ткнулся мокрым носом в его шею, в тот же момент притягивая к себе Юнги. И, если быть честным, давно он так навзрыд не рыдал, выпуская всех своих демонов – страх, боль, тоску, отчаяние и усталость. Ему надоели ссоры со своей омегой, надоело чувствовать себя вечно виноватым, надоело брать на себя ответственность за все беды этого мира, надоело сомневаться в желании и возможности стать родителем, надоела неизвестность со здоровьем Юхёна и его эмоциональные скачки – он свои-то с трудом переносил.          «…Мы справимся, мы очень сильные, мы сами»          «…Мы найдем решение, милый»          «…Я помогу тебе, ты не один»          Ну, кто тебе разрешал быть такой милой, рыжая шкура? Чимин начал заикаться, ощущая, как как нервы его, вытянутые в струну, наконец лопнули. Слезы безостановочно текли по щекам, и ничего не помогало: ни поглаживания по макушке, ни крепкие объятия за плечи, ни теплый контролируемый феромон, в котором даже лимон вернулся почти в норму, не перебивая черный чай, все это, наоборот, только усугубляло и без того шаткое состояние, доказывая ему, что он слабый, что не справляется с самим собой. Нервный срыв подкрался очень незаметно и очень невовремя. За окном прорезалась полоска рассвета.          – И-иди, – всхлипнул Чимин и чуть толкнул в плечо Юхёна, – Л-люди ждут.        – Какие нахуй люди, – взвился Мин, – Я тебя как тут оставлю?        – Совет, придурок, ты не можешь не прийти. Заварил – расхлебывай, – подключился Юнги, – Я останусь.        – Н-нет, – выдавил из себя Пак и выпутался из объятий, – В-вы пойдете вместе. Ю-юнги, п-пожалуйста, ему нужна п-помощь, я н-н-не могу, так что пойдешь ты. А-а мне од-дин хер ваше присутствие не сдалось. С-сейчас. Я сам х-хочу.          Мысли спутались в омерзительный склизкий комок, за который не зацепиться, не распутать, Чимин увидел, как дернулись желваки у Юхёна, явно собиравшегося что-то возразить, но Юнги его остановил и мотнул головой. Господи, хоть кто-то в их семье остался с не поплывшими мозгами, и это было, блядь, потрясающе в нынешней ситуации. Он кивнул близнецам и выскочил из комнаты, размазывая слезы по щекам и постыдно хлюпая носом. В следующий момент он обнаружил себя уже плюхнувшимся в бочку с ледяной водой, смывая с себя весь прошлый день, как налипшую грязь. Ему хотелось бы и кожу с себя содрать – вау, впервые с себя, а не с омеги – чтобы закончить это все, но он был патологически слаб для подобных решений, а потому оставалось только медленно, но верно, приходить в себя и возвращать себе здравый рассудок.          Кожа покрылась мурашками, ладони покраснели от холода, а мышцы спины предательски начали подрагивать, пытаясь согреть его тело, но он чувствовал, что мозг еще не остыл, поэтому упорно продолжал сидеть, хотя зубы уже медленно начинали отбивать чечетку. Он мягко попросил омегу немного помолчать, намеренно отрезая свою эмоциональную сторону, и еще раз методично, с расстановкой прокрутил в голове последние полгода жизни, свои мысли и чувства в тех или иных ситуациях, пару раз мысленно отвесил себе затрещины, когда осознал, что просто в упор не замечал истинных порывов волчицы, скрытых за сучностью и дерьмовыми заскоками. Когда тело перестало дрожать, а вода уже чуть прогрелась от него самого, он понял, что, в сущности, у него: соскочившие гормоны, страх перед Юхёном, растерянность перед неизвестной болезнью и желание-нежелание родительства – полный набор для того, чтобы слететь с катушек.          «…Мы все еще есть друг у друга»          «…И у нас все еще есть хорошенькие альфы»          «…И я все еще хочу щенков, эгоистичный ублюдок, не смей лишать меня этого»         О, а вот и сучий характер прорезался вновь – теперь это точно он, омега была абсолютно спокойна, разве что немного расстроена. Теперь Чимин был чуточку больше уверен в том, что не сошел сума. Он вылез из бочки и наспех обтерся полотенцем, накидывая на плечи тот самый бежевый халат, с которого начался один из его лучших дней за последние полгода, может, и сегодня удача улыбнется ему? Хотелось бы верить. Пак вышел на кухню, подхватил с полки коробок спичек, закинул в печь несколько сухих поленьев и парочку смятых страниц от старых газет для розжига. На лицо наползла какая-то неуместно мягкая улыбка, потому что он вспомнил, как в первые пару месяцев жизни в этом доме близнецы просто оставили все добро для печки рядом с ней на полу и не видели в этом особой проблемы. Иногда Чимину казалось, что будь их воля, они бы жили в полностью пустом доме, только стол и два стула бы себе поставили, чтобы иногда играть в карты – мальчишки. Он тогда цокнул, закатил глаза и попросил близнецов принести ему с охоты очень-очень много тоненьких березовых или ивовых веточек, затем вечером усадил их за накрытый брезентом стол, вручил по ножику и дал задание зачистить деревца от сучков и верхнего слоя, чтобы получить красивые, однотонные прутья. Когда все было готово, а близнецы успели построить самые нелепые теории заговора на тему этих веток – от того, что Пак будет их пороть ими, до необычного блюда, как каша из топора, например, он уселся на свое место, поставил на стол большое ведро и начал оплетать его заготовками, чтобы получить на выходе милую корзинку для поленьев. Близнецы раскрыли рты и попросили научить – так сделали вторую, для бумаги. Раз в две недели, когда дом настигала генеральная уборка, они, уставшие и сонные садились вечером за стол, пили чай, рвали старые газеты, обсуждая все-все на свете, и комкали листочки, чтобы всегда были заготовки для розжига.         По дому потянулся запах баранины, а во рту собралась слюна. Чимин вспомнил, что, кажется, не ел с прошлого утра, не имея на это то ли сил, то ли времени, то ли желания. Живот в подтверждение этому заурчал, и он с большим удовольствием плюхнул себе в тарелку два больших половника тушеного в собственном соку мяса и несколько больших отварных картошин. В голове было звеняще пусто, омега умиротворенно спала, что-то для себя решив, по всей видимости. Пак улыбнулся – волчица не всегда делилась с ним своими планами, предпочитая заставлять его охуевать в моменте от некоторых решений, но он никогда сильно этому не противился, только бухтел для вида и обещал начистить ей поганый хвост, впрочем, так и не осуществляя свои угрозы. Ему, на самом-то деле, внутреннее «Я» не претило, как было в подростковые годы, когда он себя и свою личность просто от всей души ненавидел. Он себе казался слабым, жалким неудачником, у которого и семья дерьмо, и личная жизнь не складывается, и друг он так себе, если честно, и только близнецы как-то мало-мальски разбавляли это самосжигание на кострах низкой самооценки. Спустя годы пришло осознание, что все то, за что он себя винил и не любил, ему неподвластно. Он не мог изменить родителей, не мог заставить кого-то себя любить, не мог даже навязать кому-то свою дружбу, но это не значит, что он всего этого не заслуживал – такое вообще не нужно заслуживать, это право, данное от рождения, особенно, если ты человек неплохой, а Пак плохим себя старался не считать.          Так что, волчица внутри ему симпатизировала, но он в этом не признавался даже ей, чтобы нос не задирала. А то, что он не импонировал омеге, очевидно, не его сраные проблемы. Из самокопания и анализа выволок за шкирку громкий хлопок входной двери, и он крупно вздрогнул, когда на пороге кухни показался взмыленный Юнги, у которого, блядь, что? Глаза с золотистыми вкраплениями и расширенным до нельзя зрачком, звериный оскал и кровожадное лицо, которое тот очень сильно пытался скрыть, чтобы не пугать, но выходило так себе. Омега, вопреки ожиданиям, не испугалась, а лишь приподняла голову с полной готовностью выслушать и утешить – с каких пор такие нежные чувства к старшему? Он что, щенок?          – Что-        – Сука! – прошипел Юнги и громко шлепнул ладонью по столешнице, откидываясь на спинку стула, – Сука, он просто… просто невыносимый, тупой ублюдок. И ведь еще упирается, тварь, что с ним все в порядке. Вот скажи мне, Чимин, будет ли здоровый, в трезвом уме человек, запрещать противозачаточные, контрацепцию и аборты, говоря о том, что все мы под Луной ходим, и если она решила подарить щенка, то этому противиться не стоит? Или вот, будет человек, который не болен и осознает, что он творит, блядь, вводить исправительные работы за оскорбления «власти» и членов их семей? Нет, хорошее тоже есть, конечно, он ужесточил наказания за домогательства и насилие, приказал осветить все дворы, чтобы омеги и дети могли спокойно возвращаться домой вечером и ночью, создал патрульные отряды для поддержания порядка на улицах, но сука! Ублюдок-ублюдок-ублюдок, это просто…       – Пиздец, – заключил Чимин.          «…Счастливый халат не помог, да?»          Господи, а я ведь почти признался в том, что люблю тебя, рыжая паскудина.