«Джеронимо Стилтон Вне зачета»

Апрель 2039 года ворвался в Мышенцию вместе с терпким ароматом жженого сандала и цветущей вишни. В Китайском квартале праздновали Цинмин — день, когда грань между миром живых и тенями предков становится тонкой, как рисовая бумага. Для большинства это был день поминовения, но для Джеронимо Стилтона это был день великой охоты. — Посмотри на этот изгиб, Бенджамин! Это же чистейшая эпоха Хань! — голос дяди Джеронимо дрожал от восторга, перекрывая шум уличных барабанов. Они стояли в полумраке тесной антикварной лавки «Золотой Дракон». Воздух здесь был густым, застоявшимся, пропитанным пылью столетий. Джеронимо, поправив очки, едва ли не обнюхивал массивную керамическую вазу. Его лапы, обычно суетливые, теперь двигались с нежностью хирурга. — Да, дядя, очень… округло, — буркнул Бенджамин, переминаясь с лапы на лапу. Ему было душно. Снаружи Мышенция кипела жизнью: повара жарили спринг-роллы, молодежь запускала в небо красные фонарики, а здесь… здесь было кладбище вещей. Бен прислонился плечом к резному стеллажу. Его взгляд скользнул по пыльной витрине, и вдруг мир антиквариата поплыл. В отражении стекла он увидел не себя — усталого юношу в худи — а блеск хромированных дисков. *«Золотая шина»*. Награда, которая когда-то казалась венцом мироздания. В ушах внезапно зазвучал не гонг уличного шествия, а яростный рев мотора его «Линкольна». Бенджамин непроизвольно сжал кулаки. Он помнил вкус адреналина, который перебивал любой запах еды. Он помнил, как асфальт уходит из-под колес, и как мир сжимается до одной точки на горизонте. Где сейчас те гонщики? Где тот драйв? Но следом за запахом бензина пришел другой образ. Более жаркий. Более пугающий. Пандора. Бен почувствовал, как к горлу подкатывает ком, а кончики ушей начинают гореть. В памяти всплыла та ночь — смесь отчаяния, нежности и первобытной страсти. Он вспомнил шелк её шерсти и то, как его собственное тело предало его, заставляя действовать инстинктивно. Он помнил, как «спарил» её, не думая о последствиях, ведомый лишь всепоглощающим желанием обладать. *«Я беременна, Бен...»* — эти слова Пандоры, произнесенные шепотом несколько недель назад, до сих пор взрывались в его мозгу гранатами. Его прошиб холодный пот. Ему казалось, что все вокруг — Джеронимо, хозяин лавки, даже предки с портретов — знают его постыдный секрет. Страх того, что он станет отцом так внезапно, так… необдуманно, сковывал его по рукам и ногам. Он посмотрел на свои лапы. Те самые лапы, которые держали руль гоночного болида, теперь могли держать крошечного мышонка. От этой мысли его едва не вывернуло наизнанку от смеси ужаса и странного, болезненного восторга. — Бенджамин! Ты меня вообще слышишь? — Джеронимо радостно хлопнул племянника по плечу, вырывая его из бездны фантазий. Издатель «Эха Мышенции» светился, как начищенный медный таз. В его лапах, бережно завернутая в шелковую ткань, покоилась ваза. — Шедевр! Моя коллекция теперь практически полная. Ты только представь: Хань! Настоящая династия Хань! Я напишу об этом передовицу. Это символ стабильности, Бен! Вечности! Джеронимо шел к выходу, хвастаясь покупкой и рассуждая о тонкостях обжига, совершенно не замечая, что его спутник находится на грани нервного срыва. — Да, дядя… это просто круто, — тихо ответил Бенджамин. Голос его звучал глухо, словно из колодца. Они вышли на улицу. Дым от ритуальных костров Цинмина окутывал их, скрывая лица прохожих. Джеронимо продолжал вещать о культурном наследии, а Бенджамин шел следом, глядя в никуда. В его голове смешивались образы: летящая по трассе машина, бледное лицо Пандоры и золотое сияние вазы, которое почему-то напоминало ему свет операционной лампы в роддоме. Мир вокруг праздновал чистоту и свет, но для Бенджамина Стилтона этот апрель стал началом самой сложной гонки в его жизни. Гонки, где призом была не золотая шина, а чья-то новая жизнь.