Кодекс чести (Code of Conduct)

Глава 8 Когда Габриэла пришла, Вива уже ждала её в «Soul Bar»; перед ней стоял большой стакан воды. Она поднялась навстречу, и взгляд Габриэлы невольно задержался на гладкой скуле Вивы. Каково это — прикоснуться губами к этой загорелой коже? Она поспешно отвернулась. Это не свидание. Просто ужин двух едва знакомых людей. Ничего больше. Позволив себе лишь мимолетную улыбку, она села и взяла карту напитков. — Что будешь? — Воду, — Вива поднесла стакан к губам и осушила его наполовину. — Вина выпью уже за ужином. Габриэла пододвинула ей меню. — Как насчет моктейля? Без алкоголя. — Хорошая мысль. Спасибо, — Вива пробежала глазами список и выбрала напиток на основе лайма. Габриэла заказала то же самое и принялась изучать свою спутницу. С распущенными густыми каштановыми волосами до середины спины, в блузке без рукавов и короткой юбке вместо привычной спортивной формы, Вива выглядела моложе и расслабленнее. Она выглядела как девушка, с которой Габриэла с удовольствием бы пошла на свидание. Нет. Она чопорно сложила руки перед собой, словно строгая училка. Эта мысль возникла в голове уже оформленной, и нужно было выдворить её оттуда как можно скорее. — Из какой ты части Испании? — Вива пристально посмотрела на неё поверх края бокала, её синие глаза светились интересом. — Эстремадура. Это засушливый регион в глубине страны, на границе с Португалией. Кое-где он напоминает мне Австралию. — Я немного знаю те места… ну, отдельные части. Пару лет назад после турнира в Мадриде у меня была свободная неделя. Мы с моей девушкой отправились в путешествие на машине. Чудесно провели время, — она усмехнулась. — Нас никто не узнавал, так что можно было вести себя чуть свободнее, чем обычно. Помню жирных черных свиней и миндальные рощи. Принесли напитки. Габриэла сделала глоток, глядя на руку Вивы, лежащую на столе. Насколько серьезна травма? Желание обхватить запястье Вивы и провести по нему пальцами было почти осязаемым. Но что это — профессиональный интерес диагноста или жажда ласки? Она и сама не знала. Пальцы сильнее сжали стекло бокала. — Сегодня утром, когда я тренировалась с Йоргеном, — сказала она, — он назвал тебя «золотой девочкой Квинсленда». Вива рассмеялась: — Он так называет каждого игрока из Квинсленда, а их за эти годы было немало. Ты часто играешь с Йоргеном? — Это был первый раз, но в четверг мы встретимся снова. — Значит, ты хорошо играешь. Иначе он бы просто поблагодарил тебя и не стал предлагать следующую встречу. — Не совсем так. Просто мне нравится поддерживать форму, — она улыбнулась. — Сидение на судейской вышке — так себе тренировка. Улыбка мгновенно сошла с лица Вивы. Она подалась вперед. — Мне нужно еще раз извиниться. Кажется, рядом с тобой я только и делаю, что извиняюсь, — она прямо встретила взгляд Габриэлы. — US Open. Когда ты зафиксировала у меня заступ. Дважды. Тело Габриэлы сковало напряжение. Неужели Вива снова собирается злиться из-за того случая? Она бросила на неё быстрый взгляд. Вива опустила голову и принялась вертеть соломинку в стакане. — Я винила тебя в своем проигрыше. Там, на корте, в своей голове. Я винила твое «ошибочное» решение в том, что проиграла очко, потом гейм, а затем и весь матч. Конечно, это была не твоя вина, а только моя. Даже если бы ты ошиблась — что ж, это часть игры. Сильные игроки умеют отпускать такое и находить путь к победе, — она пожала плечами. — Я не смогла. Я видела только, как ускользает мой титул, и вместо того, чтобы признать, что я недостаточно хороша, я обвинила тебя. Тонкие пальцы Вивы теребили край меню — то выравнивали его по краю стола, то снова разворачивали боком. — Понимаешь, в теннисе обычно некого винить, кроме себя. Конечно, некоторые кричат на свою ложу, орут на партнера в паре, цепляются к зрителям или шуму на стадионе, но на самом деле всё это ни при чем. Матч выигрывается или проигрывается твоими ударами, твоей игрой, тем, насколько ты быстр, ловок и психологически устойчив. Но в том матче был кто-то еще, на кого можно было свалить вину. И я это сделала. Потому что тогда получалось, что я не проиграла, а мне просто не повезло. — Ты не первая, кто так поступает, — Габриэла коснулась тыльной стороны руки Вивы, останавливая её нервные движения. — Игроки и раньше оскорбляли меня — и на корте, и вне его. Это неприятно, но учишься не обращать внимания. — Мне очень жаль, — Вива перевернула руку ладонью вверх и переплела их пальцы. От этого прикосновения по нервам Габриэлы — от кончиков пальцев до самого плеча — пробежала дрожь. В животе запорхали бабочки. Дыхание перехватило. Нет. То, что Вива решилась на такой жест на людях, было неожиданно. Смело. Неправильно. Но её собственная реакция — позволить это, даже поощрить — была еще опаснее. Пальцы дрогнули: желание отстраниться боролось с простым наслаждением от контакта кожи с кожей. Габриэла уставилась на их руки. Еще несколько мгновений. И я уберу руку. — Я долго таила эту обиду, — продолжала Вива. — Если честно, до сегодняшнего утра. Но ты этого не заслуживаешь. Ты просто делала свою работу. Пальцы Вивы сжали её ладонь. Они были прохладными и сухими, несмотря на теплый вечер. Разорвать захват сейчас было бы неловко — это выглядело бы как отказ принять извинения. На шее Вивы сильно билась жилка, и взгляд Габриэлы приковало к этому крошечному движению, ритмичному и мощному на фоне нежной плоти. Перед глазами вспыхнула картина: она наклоняется, чтобы прижаться губами к этой пульсирующей точке. Мысль была такой внезапной и реальной, что она спрятала свободную руку под бедро, удерживая себя от движения. Откуда это взялось? Она заставила себя смотреть на склоненную голову Вивы, на пробор в волосах, на длинные пряди, упавшие вперед. Стало только хуже — она представила, каково это — сжать в кулаке густую копну волос Вивы. В кончиках пальцев закололо, пульс пустился вскачь. — Если бы я не столкнулась с тобой, я бы, наверное, до сих пор носила эту злость в себе, — Вива снова подняла голову, ловя взгляд Габриэлы. — Вы, судьи… вы такие далекие, отстраненные. Игроки знают ваши имена и лица, но мы не знаем вас самих. Можем знать страну, из которой вы приехали, и всё. Есть ли у вас жены, мужья, дети? Любите ли вы теннис до безумия или это просто работа? Я понимаю причины этого барьера, но из-за этой дистанции вас легче обвинять. Теперь этот барьер казался меньше. Он сузился до трещины, до тончайшей щели приличий между ними. Пальцы Вивы всё еще сжимали руку Габриэлы. Мир сузился до женщины напротив: овальное лицо, высокий лоб, широкие скулы и мягкий розовый изгиб губ. О боже, её губы. — Судьи — это люди без лиц, — большой палец Габриэлы дернулся, поддаваясь импульсу погладить руку Вивы. Усилием воли она заставила его замереть. — Да, в этом-то и дело. Пару лет назад я играла в паре в Индиан-Уэллсе. Моя партнерша — Мичи Кливер. — Я знаю её. Такую трудно не заметить, особенно с этим розовым цветом волос. Вива усмехнулась: — Есть такое. Она самый общительный человек в туре. Так и брызжет энергией. — Это еще слабо сказано. — В общем, был матчбол против нас. Мяч соперниц летел на мою сторону. Я была готова пробить, но Мичи выскочила вперед с криком «Я!». Не знаю зачем. Она ударила, мяч улетел в аут на милю, и мы проиграли. Винила ли я её? Нет. Потому что она моя подруга, — Вива посмотрела на их соединенные руки, словно только что осознала, что они всё еще соприкасаются. Она убрала пальцы. Ладонь Габриэлы сомкнулась на пустоте там, где мгновение назад была рука Вивы. — Я скучаю по ней. Она приедет через пару недель, а пока она дома в Колорадо со своим тренером. — Который по совместительству её муж, — Габриэла улыбнулась, заметив удивление Вивы. — Судьи тоже сплетничают. Когда они сошлись, мы давали их отношениям от силы года два. Сколько они уже вместе? — Почти шесть лет. — Мы ошибались. — И я рада этому. Мичи счастлива. — Ходили слухи, что вы с ней встречались давным-давно, — слух был старым, но Габриэлу так и подмывало узнать правду. Вива и Мичи — выросла ли их дружба из общего романтического прошлого? Если так, они были весьма осмотрительны. — Вот видишь, вы знаете далеко не всё. Мичи действительно нравятся девушки, но мы с ней никогда не встречались. Мы просто старые добрые друзья, — Вива отодвинула пустой стакан на середину стола. — Я забронировала столик в «Шэнкс Пони». Это ресторан, где подают только те продукты, что выращены в радиусе пятидесяти километров отсюда. Знаешь его? — Слышала и давно собиралась туда зайти. Вива поднялась и протянула руку: — Пойдем? Это было опасно. Это было неправильно. Но Габриэла вложила свою руку в ладонь Вивы и позволила вывести себя на улицу.

——

Этот безумный порыв до сих пор удивлял Виву. Когда она протянула руку, чтобы Габриэла взяла её, это не было запланированным ходом. Она часто так делала со многими своими друзьями. Они с Мичи могли часами гулять по городу, держась за руки или под локоть. Она никогда не придавала этому значения. Но с Габриэлой всё было иначе. Уже не враг — если она вообще когда-то им была, — но и не совсем подруга. Если она вообще когда-нибудь ею станет. Ладонь Габриэлы была горячей и сухой. Контакт колол неловкостью, но отпустить руку сейчас было бы слишком демонстративно. И они пошли по улице, рука об руку. До «Шэнкс Пони» было рукой подать. Вива выпустила руку Габриэлы, когда они вошли внутрь. Их проводили к столику в глубине зала. Вида на улицу оттуда не было, но Виве так даже больше нравилось. Меньше шансов, что пристанут за автографом, меньше внимания репортеров. Вряд ли они здесь были, пока не начался турнир, но старые привычки умирали с трудом. Пятидесятикилометровый радиус включал в себя океан, поэтому в меню было много морепродуктов. Они решили заказать на двоих большое ассорти из даров моря, зеленый салат с козьим сыром и батат фри. Вино выбрала Габриэла — это было единственное, что привезли издалека. Мысли в голове Вивы крутились вихрем, который не могли унять ни безмятежная атмосфера ресторана, ни спокойное присутствие Габриэлы. Она машинально потерла запястье. В памяти всплывали чужие слова: доктор Сингх, Дипак, мама. Фразы перемешались, и она уже не помнила, кто что сказал. Мать советовала ей поговорить с кем-нибудь о том выборе, который перед ней стоит. Но говорить было не с кем. Ни с кем, кроме Габриэлы. Можно ли ей доверять? Инстинкт говорил «да», но Вива никак не могла заставить себя начать. Её разум прокручивал разговоры последних дней, как центрифуга, отсеивая лишнюю шелуху, пока не остались только самые важные слова. Травма. Завершение карьеры. Будущее. — Мне сказали, что пора уходить, — её слова упали в тишину между ними. Она сделала слишком большой глоток вина, чтобы подавить панику от собственного признания. Выражение лица Габриэлы не изменилось, но она взяла правую руку Вивы и осторожно провела большим пальцем по запястью, очерчивая бледный шрам. — Из-за этого? — В основном. Ладно, это единственная причина. Всё плохо. Сухожилия. Габриэла кивнула, будто и не ждала другого ответа. — Это всегда было моим слабым местом. Операция прошла удачно, учитывая обстоятельства. Но сейчас началось обострение. Пальцы Габриэлы нашли незаметную точку и слегка надавили. Боль расцвела мгновенно, но Вива сдержала вскрик. — Новая операция бессмысленна. Чтобы продолжать играть, мне нужны инъекции, но и их возможности не безграничны. Габриэла обхватила ладонь Вивы обеими руками, баюкая её, словно нечто драгоценное. — Тебе будет не хватать тенниса, — это был не вопрос, а констатация факта. — Да, — в голосе Вивы послышалась безжизненность пустыни. — Я всегда была теннисом, а теннис был мной. Не знаю, осталось ли во мне что-то еще. Слегка склонив голову набок, Габриэла произнесла: — Это профессия с коротким веком. Если ты не Мартина Навратилова. До сих пор не понимаю, как она ухитрялась играть на профессиональном уровне в свои пятьдесят. — Она легенда. Но мой организм для такого не приспособлен. — Что ты будешь делать? Было трудно думать, пока Габриэла так бережно держала её за руку. — Сейчас я не могу смириться с тем, что это конец моей карьеры. Столько лет теннис был моей страстью и радостью. Не знаю, смогу ли я его бросить. — Ты могла бы остаться в индустрии. Многие бывшие профи тренируют, комментируют, работают консультантами. — Это может быть еще хуже. Быть частью тура, но не играть. — А тебе обязательно прекращать играть совсем? — Нет. Есть выставочные матчи. Моё запястье их выдержит; его убивают именно нагрузки современного большого тенниса. Могу попробовать найти больше рекламных контрактов на повседневные товары. Средство для мытья посуды. Замороженные обеды — что-то в этом роде. — Или ведущей на телеканале «Магазин на диване», изящно позирующей с фальшивыми золотыми цепочками. Вива рассмеялась: — С этим я справлюсь, — она высвободила руку из ладоней Габриэлы и приняла позу, преувеличенно хлопая ресницами. Затем посерьезнела и посмотрела на спутницу: — А ты когда-нибудь думала о жизни после тенниса? — Нет. Но жизнь судьи обычно не обрывается внезапно. Большинству просто надоедают вечные разъезды, и они хотят осесть на одном месте. — Никто не путешествует с семьей? — Мы зарабатываем недостаточно для этого. Печально, но факт. Но мне пока нравится такая жизнь, — она наклонила голову, изучая Виву. — Если я получу «золотой значок», нет причин, по которым я не смогла бы продолжать еще много лет. — И это то, чего ты хочешь? Оставаться в туре? — Да. Очень. Это не приносит славы и состояния, как вам, игрокам, но я люблю свою работу. Мне нравится быть тем клеем, который удерживает тур. Держать игроков в узде. Неважно, идет ли речь о гламурной звезде из первой десятки или о юниоре за пределами второй сотни — судья беспристрастен. Я слежу за справедливостью, и это мне по-настоящему близко, — её улыбка осветила лицо. — В колледже я изучала испанскую литературу; с таким образованием хорошую работу найти непросто. Так что лучше мне держаться за то, что имею! — Многим игрокам до смерти надоедают перелеты. У тебя бывает такое чувство? — Нет. Во всяком случае, пока. Мне нравится видеть новые города или возвращаться в любимые. У нас, судей, больше свободного времени, чем у игроков, так что есть возможность погулять. Люблю пешие экскурсии. Иногда хожу с другом исследовать переулки и потайные местные кафешки. — Похоже, ты знаешь Брисбен лучше меня. — Возможно. Мельбурн я тоже знаю очень хорошо — там ведь проходит Australien Open. Там полно времени для прогулок. — Расскажи мне про тихое кафе в Мельбурне, — попросила Вива. — По-моему, таких не существует. Там везде толпы. Габриэла задумалась. — Хм. В Сити есть кофейня, в переулке рядом со станцией Спенсер-стрит. Она открывается рано, поэтому туда ходят железнодорожники. Там подают сытные завтраки — ничего модного, просто толстые ломти бекона и яичница. Или вот крошечное греческое кафе в Клифтон-Хилл. Я часто захожу туда после пробежки вдоль реки. Там варят настоящий греческий кофе. — И баклава? — Вива усмехнулась. — Обожаю баклаву, когда с неё прямо течет мед. — У них отличные пирожные. Теперь я уже жду начала чемпионата, только чтобы снова зайти в то кафе. — Надо будет попробовать его найти, когда в следующий раз буду в Мельбурне, — сказала Вива. — Только не говори никому! Мне нравится, что там так тихо. Вива пригубила вино, разглядывая Габриэлу. Та выглядела чуть старше её, лет под сорок. В блестящей шапочке коротких волос не было ни слединки седины, и хотя на оливковой коже виднелись мимические морщинки, это было ожидаемо для человека, проводящего много времени на солнце. Вива коснулась уголка своего глаза, чувствуя глубокие бороздки — след того, что она часто щурилась. В Габриэле чувствовался покой, несвойственный большинству людей из окружения Вивы. На секунду она сравнила её с искрящейся Мичи. Это было всё равно, что сравнивать лесное озеро с бурлящим водопадом. Мичи найдет новую партнершу для пары и продолжит карьеру. А что будет делать она сама? — Когда ты решишь насчет ухода? — Габриэла откинулась на спинку стула, завидев подошедшего официанта. Его рассказ о морепродуктах на подносе заглушил любой возможный ответ. Когда он ушел, Вива наполнила тарелку креветками, устрицами, моретонским крабом и горкой батата. Вопрос Габриэлы не выходил из головы, но ответ заставил бы её признать очевидное. Вместо этого она вынула мясо краба из панциря и разломила пополам. — Пробовала? Они невероятно вкусные. Омар для бедняков. Габриэла взяла плотное бледное мясо и сбрызнула его соком лайма. На её загорелом лице в улыбке блеснули ровные белые зубы. — Потрясающе. Вива проглотила устрицу и запила её вином. Где-то в глубине души она укорила себя: это уже больше одного бокала в неделю. Мысли о пенсии не должны превращать её в алкоголичку. Пока ели, говорили мало. Но когда батат был съеден и салат подошел к концу, они обе одновременно потянулись за последней креветкой. Пальцы Вивы коснулись пальцев Габриэлы, и она замерла. Дрожь в животе не имела никакого отношения к еде. Шум ресторана приглушился, словно кто-то нажал кнопку беззвучного режима. Существовала только Габриэла: её гладкая кожа, её темные глаза, изгиб брови, когда она смотрела на их руки. Вива отстранилась: — Забирай. Габриэла ловким движением оторвала голову креветке и очистила её. — Поделим, — она откусила половину и протянула остаток Виве. Их пальцы снова соприкоснулись. Она постоянно делила еду с Мичи, и не было никаких причин чувствовать здесь такую интимность. Но она чувствовала. С едой было покончено. Вино почти допито. Вива крутила бокал в пальцах. Приятный хмель согревал кровь. Не настолько, чтобы затуманить рассудок или помешать завтрашней тренировке. Тренировка. Был ли в ней смысл? Дипак, казалось, только и ждал её решения об уходе. Врачи считали её сумасшедшей — мол, она рискует здоровьем ради игры. Нужно запустить процесс: связаться с агентом, назначить пресс-конференцию. Когда всё будет сделано, она сможет вздохнуть полной грудью и решить, как жить дальше. Но ничто из этого не обязывало её завтра в шесть утра быть на корте. — Раз уж я ухожу, нет причин отказывать себе в вине или не гулять до утра. Вечеринки до рассвета — звучит заманчиво, — но слова прозвучали фальшиво. Она и сама знала, что не станет этого делать. Это было не в её характере. — Это предложение на остаток вечера? — в голосе Габриэлы послышалось веселье, которого не хватило Виве. — Если так, то для части с «вечеринками до рассвета» тебе придется поискать кого-то другого. Теперь, когда я забрала у тебя свою сумку, я собираюсь завтра рано утром на пробежку. Я по ней скучала. Пробежка. То, что всегда было лишь частью режима, способом развить выносливость и укрепить квадрицепсы. То, чем нельзя было злоупотреблять, ведь фигура бегуна — это не фигура теннисиста. — Надо бы прогулять тренировку и пойти с тобой. — Если хочешь. Я пробегаю десять километров за пятьдесят минут по этим дорожкам вдоль реки. Но почему это «прогулять», если ты уходишь? — Думаю об уходе. Я еще никому не говорила. Кроме Дипака и мамы, — она встретилась с Габриэлой взглядом. — И теперь тебя. Никто не пытался меня отговорить. — Хочешь, чтобы я попробовала? — Нет. Да, — она прижала основания ладоней к глазам. — Нет. — Окончательный ответ? — Окончательный. Завтра позвоню агенту, пускай всё оформляет, — она отвела взгляд от стола на дальнюю стену, подальше от сочувствующих глаз Габриэлы. Уход. Она больше не могла плыть против течения. Она закрыла глаза. Кем я буду, если перестану быть профессиональной теннисисткой? Она подавила приступ паники, открыла глаза и заставила себя улыбнуться, чувствуя, как лицо буквально трещит от усилия. Габриэла замерла, её лицо приняло серьезное выражение. — Вот так просто? Ты только что приняла решение? Вива кивнула. В груди разлилась тяжесть, огромный валун печали. Конец эпохи. Она посмотрела на Габриэлу. В отличие от её собственного подавленного настроения, та казалась едва сдерживающей внутренний порыв. От её неподвижной фигуры веяло ожиданием. Вива изучала её: гладкая кожа, теплые карие глаза и рука, лежащая на столе между ними — уже за серединой, нарушая границы личного пространства. — Скоро ты перестанешь быть действующим игроком, — негромко произнесла Габриэла. Виву пробрала дрожь, когда до неё дошел смысл этих слов. Подошел официант с десертным меню. — Означает ли это, что в твоей жизни появилось место для десерта? — голос Габриэлы снова стал мягким и привычным. Усилием воли Вива сосредоточилась на её словах. — Определенно. Давай его сюда. Сахар. Вино. Поздние вечера. Надо же мне чем-то заполнять пустоту. Может, найду себе девушку, которая захочет на мне жениться, осяду где-нибудь в глуши и буду разводить овец. Или ребенка. А может, пойду работать в паб, — она передала меню Габриэле. — Удиви меня своим выбором сладкого. — Ты не останешься в мире тенниса? — Я пробовала комментировать, пока восстанавливалась после операции. Было весело. Можно в этом направлении подумать. У меня есть открытое предложение от теннисного канала на австралийский сезон, — она подперла подбородок рукой и наблюдала, как Габриэла делает заказ. Её взгляд скользнул по торсу Габриэлы. Она одевалась аккуратно, без излишеств. Глаза Вивы поднялись выше. Небольшая грудь, подтянутые руки, волевой подбородок с крошечным белым шрамом снизу. Наверное, какая-то детская травма. Взгляд замер на губах Габриэлы. Четко очерченная, тонкая верхняя губа и удивительно полная, чувственная нижняя. Эти губы улыбались. Виву поймали с поличным. Румянец залил щеки, она вскинула голову и схватилась за стакан с водой, делая долгий глоток. Когда она поставила его на место, самообладание вернулось, но все остроумные ответы вылетели из головы. Габриэла подалась вперед, и те самые губы, которыми она только что любовалась, произнесли: — Я тоже на тебя так смотрела. Просто я лучше умею это скрывать. Ох. Когда? Она была очень осторожна. Автоматическое отрицание уже готово было сорваться с губ, но Вива сдержалась. А почему бы и нет? Габриэла привлекательна. Они обе свободны. Нет причин не смотреть друг на друга. Кроме одной очевидной: игрокам и судьям нельзя сближаться. А она пока еще была игроком. Этот ужин вдвоем в интимной обстановке уже сам по себе был насмешкой над правилами. Это не был — и никогда не был — тот «просто ужин», на который соглашалась Габриэла. Но теперь это не имело значения. Скоро она станет бывшим игроком. Не завтра и не послезавтра, но точно до начала нового сезона. И когда это случится, не будет никаких причин, мешающих им дружить. Никаких причин не ходить на свидания, если они того захотят. Она окинула спутницу откровенным взглядом. Начиная с головы — блестящие каштановые волосы, точеное лицо с почти высокомерным выражением. Вниз по шее, к вырезу блузки, который лишь обещал наслаждение. Её осмотр закончился на уровне столешницы. — Насмотрелась? — в голосе Габриэлы заиграло веселье. — Судя по выражению твоего лица, ты только что осознала то, о чем я подумала в самый первый раз, когда увидела, как ты морщишься от боли, сжимая запястье. — Что именно? Что я слабачка? — Вовсе нет, — Габриэла скрестила руки на груди. Вива беспомощно проследила за этим движением, за тем, как ткань рубашки обтянула грудь. Взгляд Габриэлы стал томным. — Я свободна. И могу встречаться с кем угодно, если только этот человек — не профессиональный теннисист. А ты? — Свободна как птица. Конечно, пока я не объявлю об уходе, я всё еще игрок. — Но ведь это ненадолго? — Габриэла наклонилась ближе, словно пытаясь выманить из уст Вивы те слова, которые она так хотела услышать. — Еще день или два. Это не происходит мгновенно. Но намерение есть, — тяжесть в груди стала чуть легче. — Никаких мстительных бывших? — спросила Габриэла. — Никаких групп поддержки, ждущих своей очереди? — Не в моем вкусе. — Тогда какой девушке светит шанс быть с тобой? Вива откинулась на спинку стула и взяла бокал. Запах свободы манил. Никаких рамок, никаких обязательств. — Женщине. Не девушке. Это пункт номер один, — она задумчиво прикусила губу. — Кому-то спортивному, кто следит за собой. Без привязанностей. Тому, кто может в любой момент прыгнуть в самолет, чтобы составить мне компанию в… — она осеклась. Больше не было нужды срываться куда-то в последний момент. Любое путешествие теперь можно планировать заранее. Пляж, курорт или вообще жизнь с рюкзаком за плечами. Она может пойти к базовому лагерю Эвереста, не боясь горной болезни, из-за которой можно пропустить турнир. Может прыгать с парашютом, не опасаясь травм. — Спокойному человеку. Не болтушке. Габриэла улыбнулась: — Теперь понятно, почему ты не встречалась со своей партнершей по паре. — Возможно. А еще, может быть, деревенской девушке — той, с кем я могла бы поселиться в маленьком городке. Завести пару лошадей. Варить джем. Выращивать овощи, — она повела плечом. — Когда говоришь об этом вслух, кажется, что я прошу не так уж много. Глаза Габриэлы потеплели. — И всё же, если бы я ставила на это деньги, я бы сказала, что ты притягиваешь тусовочных экстравертов. Тех, кто думает, что жизнь теннисистки — это сплошь дизайнерские платья и красные дорожки, верно? Вива притворно возмутилась: — Ты за мной шпионила! — Мне это не нужно. Еще я рискну предположить, что с тобой постоянно флиртуют мужчины. Те, у кого напрочь отсутствует «гей-радар», кто ничего о тебе не читал… или кому просто плевать. — И такие есть. Я никогда не скрывала свою ориентацию, хотя и не афишировала её особо. Но ко мне часто подкатывают парни. Большинство вообще не догадываются, что я по девочкам, а парочка заявляла, что хочет меня «спасти», или что мне просто не попадался правильный мужик с достаточно большим членом. Габриэла поморщилась: — Хотела бы я послушать, как ты их отшиваешь. — Ничего грубого. Я улыбаюсь и говорю: «До сих пор не попадался», и ухожу. Постепенно разговор перетек в спокойное русло — так беседуют старые друзья. Хотела ли она этого? Неужели Габриэла идет на попятную? Но тут Габриэла протянула руку и взяла ладонь Вивы. Она перевернула её вверх и начала медленно разгибать пальцы один за другим. Загорелый палец прочертил линию жизни на ладони Вивы, затем — линию сердца. Это едва ощутимое прикосновение заставило её содрогнуться. — Я смирилась с тем, что мои шансы найти подходящего партнера ничтожны, — сказала Габриэла. — Во всяком случае, пока я не перестану мотаться по турам. А этого не случится. — Игроки иногда встречаются с игроками. Или возят партнеров с собой, — заметила Вива. — А с кем встречаются судьи? — Иногда с другими судьями. У некоторых есть кто-то дома. Судьи рангом ниже часто работают только на части туров, скажем, только на европейском этапе — так проще поддерживать отношения. — Ты когда-нибудь знала судью, который бы встречался с игроком? — Нет. Никогда. Если кто-то и решался на такое, это держали в строжайшем секрете. — А ты сама? Ты с кем-то встречаешься? — Вива подперла подбородок рукой. — Раньше — да. Но уже очень давно — нет. По всем тем причинам, что я назвала, — Габриэла замялась. — Иногда… иногда я думаю, стоит ли оно того. Мне тридцать восемь. Неужели из-за карьеры я упускаю возможность найти близкого человека? Порой, когда я вижу пары или даже игрока со своей свитой, я чувствую себя одинокой. Но я люблю свою жизнь. И надеюсь, что, может быть, однажды встречу кого-то, и мы сможем во всем разобраться. — Ты бы бросила карьеру ради любви? Габриэла грустно улыбнулась: — Разве можно знать ответ, пока не окажешься перед выбором? Сейчас мне кажется, что нет. А ты? — Я никогда об этом не думала. Мне не приходилось выбирать, но думаю, если бы пришлось, я бы выбрала теннис. Но теперь… — Теперь ты выберешь любовь и посадишь тот огород, — глаза Габриэлы заискрились смехом. Неужели? Правда? Вива вздохнула, мысли в голове путались. Она отогнала их прочь. Решение принято. Нет смысла сомневаться. Она снова сосредоточилась на Габриэле. — А кто решает, когда тебе дадут «золотой значок»? Нужно ждать, пока кто-то другой уйдет на покой? — Каждый год комиссия присылает письмо с твоим уровнем. Это зависит от турниров, на которых ты работала, от жалоб на тебя. В общем, всё в таком духе. — Но тебя нет на итоговом турнире года. Для судьи это ведь такое же важное событие, как и для игрока? Появился официант с десертами и с улыбкой расставил их на столе. Габриэла дождалась его ухода, взяла свою тарелку и разрезала лимонно-имбирный мусс на две части. Половину она переложила Виве. От тонкого аромата лимонного мирта у Вивы потекли слюнки. Она в ответ зачерпнула половину своего десерта — какого-то бананового пудинга — и переложила на тарелку Габриэлы. — Тур слишком долгий, — Габриэла продолжила разговор, как ни в чем не бывало, словно для них было совершенно естественно делиться десертами, как супружеская пара с многолетним стажем. — С начала января по декабрь. Я всегда беру весь декабрь в качестве отпуска. Обычно еще пару недель в середине года. Большинство судей так делают, — она откусила кусочек мусса. — Вкусно. — Отличный выбор. — У моего дома растет лимонный мирт. Я срываю листья и завариваю чай. Вива молчала. Габриэла упомянула этот факт мимоходом, как нечто само собой разумеющееся. Вива никогда не заваривала чай из листьев мирта — она даже не знала, что так можно. Наверное, это знал каждый австралиец — каждый, кто не провел два десятилетия своей жизни на теннисном корте. Перед ней открывался целый мир, который еще предстояло исследовать. Целая новая жизнь. Начиная прямо сейчас. Она снова посмотрела на женщину напротив. На то, как Габриэла подносит ложку с муссом к губам — с той же точностью и экономностью движений, которую она демонстрировала в судейском кресле. А что если они не просто «едва знакомые люди», делящие трапезу? Что если это свидание — настоящее свидание, которое может закончиться поцелуем? Или чем-то большим. Такое свидание, после которого наступает завтрак вдвоем. Если она захочет. И если Габриэла захочет. О да, Вива этого хотела. Габриэла отложила ложку с тихим вздохом. — Завтра придется пробежать лишнюю пару километров, — она вскинула на неё глаза, а затем тут же опустила ресницы. — Ты решила? Присоединишься ко мне? — Назначай время, и я буду. — В шесть? — Так поздно? — поддразнила Вива. — Раз уж мы решили поваляться подольше, тогда у нас есть время еще и на кофе. Улыбка Габриэлы была подобна рассвету. — С удовольствием. Тут за углом есть кофейня, там варят отличный кофе и стоят удобные диваны. Пойдем туда? — Почему бы и нет.