Кодекс чести (Code of Conduct)

Глава 19 Вива не уточнила, в какое время приедет в воскресенье. Габриэла проснулась рано; она мерилась шагами по гостиничному номеру, пока не решилась выпить кофе на крошечном балконе с видом на Мельбурн. В двенадцати этажах под ней по городским артериям лениво ползли машины. Кофеин уже бежал по венам, и мысли неслись по кругу. Когда колено начало непроизвольно подрагивать, она вскочила на ноги. Пробежка — вот что поможет успокоиться. Она пересекла реку Ярра и направилась к Ботаническому саду, где вокруг парка пролегала популярная беговая дорожка. Пара кругов по «Тэну» — как раз то, что нужно. Но на сей раз ритмичный стук кроссовок по гравию не помог прояснить сознание. Где Вива? Позвонит ли она? И ответит ли сама Габриэла, если телефон оживет? Она прибавила ходу, обходя группу медленных бегунов, а затем снова замедлилась. Ей не следовало отвечать. Не следовало встречаться с Вивой, даже ради простого кофе. Если их увидят вместе — это профессиональное самоубийство. Нужно просто выключить телефон, чтобы не было соблазна. Но боже, как же ей хотелось снова увидеть Виву. Телефон зазвонил около одиннадцати. Габриэла уставилась на имя «Вива» на экране. Сердце заколотилось в ребра. Два гудка. Палец замер над кнопкой. Нужно сбросить вызов, забыть о Виве. Жить дальше. Она закрыла глаза. Не смогла. Это было что-то нутряное, властный барабанный бой в самой груди. Какой бы ни был риск, она хотела увидеть Виву лицом к лицу. Хотя бы еще один раз. Она нажала «принять». — Привет. — Привет, это Вива. — В трубке повисла тишина, будто Вива исчерпала всё свое мужество этой единственной фразой. — Ты в Мельбурне? — Габриэла мысленно выругалась за глупый вопрос. Конечно, в Мельбурне. — Да. Только что заселилась в отель. Снова тишина. Габриэла закусила губу. Она сама согласилась на этот кофе. Почему же теперь так трудно выдавить хоть слово? На том конце провода Вива откашлялась. Наверное, ей было не легче. — Ну, так что, — заговорила Вива. — Кофе? Просто кофе. — Только кофе и ничего больше. Буквально несколько минут. Я бы хотела узнать, как ты. — «Меня просто беспокоит её травма», — убеждала она себя. И ничего больше. — Я тоже. — Вива помолчала. — У меня есть время сегодня или завтра совсем рано утром, если тебе удобно. Мой первый матч только во вторник. — Сегодня мне подходит. Завтра я сужу две игры на вышке. — Где встретимся? — Ты не против, поехать куда-нибудь подальше от центра? — Конечно. — Знаешь Клифтон-Хилл? Это пригород, минут двадцать на трамвае. — Да, я там иногда бываю. Там есть славное кафе у реки. Голос Вивы был хриплым, с придыханием, будто она только что закончила тренировку. Этот звук напомнил Габриэле о других, куда более интимных моментах. В душе шевельнулся росток желания, но она тут же его придушила, заставив себя сосредоточиться. Кофе. Это просто кофе. — Там будет слишком людно. Есть одно маленькое кафе, «Афинянин». Оно местное, в жилом квартале. Очень тихое. Им заправляет греческая пара, и они почти не обращают внимания на клиентов. На углу Стадли и Ярравонга-стрит. — Габриэла замерла в ожидании. — Кажется, ты уже упоминала его когда-то. Я найду. — В глубине зала есть укромные кабинки. Я обычно сижу там. — Во сколько? Я могу выехать хоть сейчас. — Помедлив, Вива добавила: — Если ты этого хочешь. — Я буду там через час. — До встречи. И, Габриэла? Она ждала. — Спасибо.

——

Когда Габриэла пришла, Вива уже ждала её. В кафе было по-прежнему пусто: Вива оказалась единственным посетителем. Она сидела в дальней кабинке, задумчиво помешивая что-то в маленькой чашке. Габриэла сделала заказ и подсела к ней. Первой мыслью было: Вива выглядит хорошо. На ней была мягкая лиловая футболка, непослушные волосы рассыпались по спине. Перед ней на столе лежали большие солнцезащитные очки. Лицо казалось расслабленным — в нем не было той болезненной маски, которая не сходила с неё в их прошлую встречу. — Привет, — Габриэла села напротив. — И тебе привет. — Вива подалась вперед, будто собиралась поцеловать её. Габриэла закусила губу. Как же ей хотелось этого поцелуя. Но она не могла. Едва заметным движением она отклонилась назад. Вива замерла и выпрямилась. — Как дела? — Хорошо. Приятно вернуться в Мельбурн. — С каких пор их беседы стали такими пресными? — Я слышала твои комментарии на матчах в Сиднее. У тебя отлично получается. Хороший баланс между профессионализмом и легкостью. — Спасибо. — Вива вертела в руках очки. — Эндрю вечно пытается вытянуть из меня сплетни об игроках, но я не стану этого делать, если это и так не общеизвестный факт. — Например, тот факт, что твой брат встречается с Еленой Кович? Якобы. — Об этом я не упоминала. — Вива внимательно посмотрела на Габриэлу, словно решаясь на что-то. Она понизила голос. — Ты же знаешь, что Елена… — Лесбиянка. Да. Полагаю, Джек по какой-то причине просто выручает подругу сестры. — Вроде того. Мне жаль, что Елене приходится сочинять всю эту историю, но я понимаю её причины. Однако это не значит, что я буду обсуждать их грядущую «помолвку». — Ты, я вижу, читаешь таблоиды. Вива поморщилась. — К сожалению, от них трудно скрыться. Если это не история про «роман года» между Джеком и Еленой, то статья обо мне и моем уходе. Одна газета написала, что я выхожу замуж за Дипака и открываю теннисную академию. — Скажи им, что это Мичи вышла замуж за тренера. — Другая пишет, что я беременна. — Ну конечно. Какая еще может быть причина для ухода? — Ну и, разумеется, ходят слухи, что я переезжаю в Штаты, чтобы жениться на своей девушке ради американского гражданства. Эти журналисты что, были в коме во время пресс-конференции, когда я объявляла о завершении карьеры? Я отчетливо помню свои слова: я ухожу, потому что мое запястье больше не выдерживает нагрузок современного тенниса. Габриэла склонила голову набок. — Значит, ты всё-таки уходишь? — Да. Разумеется. Это «разумеется» в прошлом мало что значило. Габриэла решила не развивать тему. Эта встреча была слишком ценной, чтобы тратить её на взаимные упреки. Их разговор прервала хозяйка кафе: она принесла Габриэле кофе и кусочек пропитанной медом пахлавы. — Спасибо, — пробормотала Габриэла. На лице женщины мелькнула тень улыбки, и она молча вернулась за стойку. Вива подняла голову и посмотрела Габриэле прямо в глаза. — Я сказала, что уйду после «Опена». Я помню, что обещала сделать это еще до начала сезона, и я нарушила слово. Я хочу извиниться. — Она шумно выдохнула. — Кажется, я только и делаю, что извиняюсь перед тобой. Габриэла ждала. Вива подбирала слова с трудом, словно вытягивая их из самой глубины души. — Когда мне предложили доиграть до конца января, я думала о многом, но прежде всего это казалось таким признанием моих заслуг, которое выпадает немногим атлетам. Я была слишком зациклена на том, что это предложение значит для меня, и совершенно наплевала на то, что оно будет значить для нас. Для тебя. — «Нас» тогда еще не существовало. — Пальцы Габриэлы медленно двинулись к очкам, которыми всё еще вертела Вива. — Нет? А мне кажется, существовали. Может, и не «навеки вместе», но у нас была возможность создать что-то по-настоящему важное. — Она горько усмехнулась. — Наверное, ты так не считаешь. — Я уже не знаю, что считать, — честно ответила Габриэла. — Мне нравилось то, что между нами было, а потом всё изменилось. Появилось слишком много недомолвок и уверток. По крайней мере, мне так казалось. — Уверток. Наверное, так и было. Всё закрутилось так быстро, я только об этом и думала. Мне казалось, это не имеет значения, что это ничего не изменит между нами. Что один месяц — это пустяк. — Ты ошибалась. — Слова Габриэлы горчили. Вива до сих пор не понимала. — Для тебя это месяц. Для меня — возможно, вся карьера. Я знаю, что ты — «звезда», а я — всего лишь рядовой винтик в системе, который легко заменить, но я тяжело трудилась, чтобы достичь того, что имею. Это моя жизнь. — Теперь я это понимаю. И должна была понимать тогда. — Плечо Вивы едва заметно дернулось — то ли жест отрицания, то ли просто вздох. — Эгоцентричная теннисистка. Не то чтобы я никогда не имела дела с прессой. Я же знаю, какие они. Стоит им зацепиться за идею, и пока люди кликают на заголовки и покупают журналы, они будут выжимать из этой темы всё до последней капли. — Как из Елены и Джека. — Именно. Это еще долго не утихнет. И думать, что мы сможем просто притормозить на месяц, быть осторожными, и никто ничего не узнает… это было в лучшем случае наивно, а в худшем — эгоистично и невероятно бездумно по отношению к тебе. Моя смена планов легла тяжелым грузом на твою работу. Я не осознавала, насколько. — Она сделала глоток черного кофе. — Ты ведь вряд ли помнишь мой каминг-аут? Да и с чего бы. Мне было семнадцать, мой первый год в профессионалах, и кто-то сфотографировал, как я иду за руку с девушкой. Мы были в Канберре, даже не на турнире, я была тогда никем. На следующий день пресса караулила меня у дверей квартиры: требовали заявлений, копались в почте, подкупали арендодателя, чтобы узнать имена в договоре. — Вообще-то я это помню. Помню, как подумала тогда: если бы пресса уделяла игре теннисисток хотя бы половину того внимания, которое они тратят на их внешность или личную жизнь, спортивная журналистика была бы куда достойнее. — Глупость в том, что я никогда и не скрывалась. Вообще никогда. Я всегда открыто говорила о своей ориентации — но в то же время это никого не касается, кроме меня самой. Гетеросексуальным игрокам не нужно созывать пресс-конференцию, чтобы объявить, что они предпочитают мужчин. — Но ты созвала. — Габриэла вспомнила ту конференцию. Вива, такая спокойная, такая уверенная. «Да, я лесбиянка, — сказала она тогда, — и это никак не влияет на мой теннис». И тут же перевела тему на свой дебютный сезон. — Я думала, это заставит их отстать. Стало только хуже. Заголовки вроде «Влюбленная Женевьева Джонс». Так что считать, будто мы сможем скрыть отношения, было глупо. Даже думать, что мы сможем поставить их на паузу на месяц. Всё равно бы всё всплыло. Оно и так уже всплыло, пусть пока и в узких кругах. — Согласна. Скорее всего, утечка из ITF. Мне пришлось им всё рассказать. Я не могла рисковать. Между бровями Вивы пролегла складка. — Прости. Значит, именно поэтому тебе давали матчи похуже, на дальних кортах? — Да. — Габриэла с трудом сглотнула. Вива заметила. — Но потом ситуация вроде исправилась. Я видела тебя на вышке в полуфинале в Сиднее. — Я была рада этому назначению. Но мне просто повезло — его должна была судить Ирен, но у неё прихватило живот. Я оказалась под рукой. — Алина Пашина тоже не упустила случая позлорадствовать на этот счет. Габриэла уставилась в свою чашку. Не стоило удивляться — сплетни в туре разлетаются мгновенно, но внутри всё равно всё сжалось от неприятного чувства. — Откуда она узнала? — Понятия не имею. Её щупальца проникают повсюду. — Вива замолчала. Её пристальный взгляд замер на лице Габриэлы, изучая каждую черту, пока та не выдержала и не отвернулась. Хозяйка в это время обслуживала покупателя, с величайшей осторожностью нарезая медовый пирог на аккуратные квадраты. — Я скучала по тебе, Вива. — Слова сами рвались наружу. — Не ожидала, что буду. Что такое пара ночей вместе? Что такое несколько дней, ужин, секс? В наше время — пустяк. Я думала, что просто пойду дальше и забуду тебя. — Но не забыла. — Это был не вопрос. Рука Вивы скользнула по столу; её пальцы замерли в паре сантиметров от запястья Габриэлы. Габриэла посмотрела на эти длинные, сильные пальцы с коротко подстриженными ногтями. Указательный палец Вивы дернулся, но рука осталась на месте, словно она не решалась сделать последнее движение, чтобы преодолеть это крошечное расстояние. Она откашлялась. — Когда твой первый матч? — Она знала. Она изучила сетку в поисках строчки «Ж. Джонс (Австралия)». — Во вторник. — Вива улыбнулась. — Я же говорила тебе это сегодня утром — ты совсем рассеянная. На этот раз мне повезло, играю с квалификанткой. Надеюсь, пройду хотя бы во второй круг, прежде чем мне надерут задницу. Расписания кортов еще нет, но мне по секрету сказали, что поставят на арену Рода Лейвера. Наверное, хотят, чтобы камеры запечатлели мой последний выход. — Я завтра сужу два матча. Вива кивнула и убрала руку, взявшись за чашку. — Хорошие игры? — Неплохие. Мужская одиночка — там может быть жарко. И стартовый матч Пейдж против квалификантки. Вива сделала глоток кофе. — Как твоя семья? — Хорошо. Мама с папой передавали тебе привет. Я сказала, что вряд ли смогу его передать, но вот мы здесь. — Вот мы здесь, — эхом отозвалась Габриэла, и на этот раз уже её рука сдвинулась на «нейтральную территорию» пластикового стола. — Почему ты согласилась встретиться? Что заставило тебя передумать? — В выражении лица Вивы было что-то тоскливое и жадное — странная уязвимость для такой уверенной женщины. Габриэла снова сосредоточилась на ногтях Вивы. Так было легче, чем смотреть ей в глаза. — Я видела твой проигрыш Алине. Твоя рука выглядела плохо. Я хотела узнать, как ты. Губы Вивы исказились в горькой усмешке. — Сводка о состоянии здоровья? И это всё, чего ты хотела? — Честно? Я хотела увидеть тебя. Ты не выходишь у меня из головы, и я не особо думала о последствиях. Я хотела понять, осталось ли между нами что-то. Какой-то потенциал. — И как? Остался? — голос Вивы дрогнул. Пальцы Габриэлы дрожали от желания сократить этот зазор между ними. — Думаю, да. Я… я всё еще хочу тебя. — Она глубоко вздохнула. — Но ничего не изменилось, Вива. Сейчас это невозможно. Меня уже наказывают, я не могу позволить себе упасть еще ниже. Всё, ради чего я работала… — А после турнира? — Не знаю. Я не могу сейчас об этом думать. Я и так рискую, просто сидя здесь с тобой. — Она огляделась. У двери болтали две женщины, хозяйка методично протирала стойку круговыми движениями. Из внутреннего дворика доносился обрывок песни на иностранном языке. В остальном кафе было тихим. Пожалуй, это было самое безлюдное место в Мельбурне в воскресное летнее утро. Габриэла встретилась с Вивой взглядом. — В конце концов, я просто не смогла держаться от тебя подальше. — Значит, потом это не будет иметь значения. После всего. — Голос Вивы звучал натянуто, будто она заранее отрепетировала эти слова. — Это не мне решать. Тут ты ни на что не можешь повлиять. Мне остается только ждать. — Габриэла взяла вилку и разделила кусок пахлавы. — Хочешь половину? Вива едва взглянула на тарелку. — Ты подумаешь об этом? Пожалуйста. Пахлава была приторно-сладкой; Габриэла сделала глоток кофе, чтобы протолкнуть её сквозь комок в горле. — Я подумаю. Вива запустила пальцы в волосы, распутывая узел. Лицо её дернулось. Она резко встала. — Прости. Мне не следовало просить о встрече. Ты слишком многим рискуешь из-за меня, это несправедливо. Не знаю, на что я надеялась. Я тоже просто хотела тебя увидеть. Вспомнить, как это было. — Она засунула руки в карманы шорт. — Что ж, увидимся. — Подожди. — Габриэла тоже поднялась и, оставив недопитый кофе и пирог, подошла к Виве. — Я провожу тебя. — Если хочешь, я буду рада, — кивнула та. После полумрака кафе солнечный свет заставил Габриэлу зажмуриться. Они пошли по тихой улице, где от жары деревья за заборами уныло свесили ветви. Шли молча, плечо к плечу. Гул машин с Ходдл-стрит становился всё громче, мимо с грохотом проехал трамвай. Они пересекли вымощенный булыжником переулок, змеившийся позади рядов аккуратных викторианских домиков. Сверху свисали темные листья мушмулы. До оживленной улицы, где были люди и где Виву могли узнать, оставалось всего ничего. Этот переулок был узким, уединенным, скрытым от чужих глаз. Мысль, мелькнувшая в голове, была безрассудной, опасной, но Габриэла сглотнула, схватила Виву за руку и потянула её в тень под дерево. Листва была густой, но тень у самого забора была лишь пятнистой. Габриэла прижалась спиной к забору и положила руки на бедра Вивы, притягивая её к себе. В глазах Вивы вспыхнул яростный огонь. — Это неразумно. — Нет. Вива не шевелилась, но внезапное напряжение в её теле, задрожавшем под руками Габриэлы, выдавало её с головой. Желание — сдержанное, приглушенное, но не угасшее. Оно вспыхнуло в животе Габриэлы вновь, согревая и обжигая. В переулке было тихо. Сейчас или никогда. Наверное, всё же никогда. С тихим вздохом Габриэла притянула Виву еще ближе и коснулась её шеи. Вива хотела что-то сказать, возможно, слово «нельзя», но гул в голове Габриэлы заглушил всё остальное. — Можно, — прошептала она. — Если ты этого хочешь. Только здесь и только сейчас. В ответ Вива склонила голову и накрыла губы Габриэлы своими. От неё пахло крепким кофе, но когда их губы встретились, Габриэла почувствовала только радость, нужду и правильность этого момента. Поцелуй был жарким, дурманящим и сладким, в нем смешались страсть и нежность. Столько нежности. Руки Вивы скользили по обнаженным плечам Габриэлы, едва касаясь её шеи. Габриэла выгнулась навстречу, вжимаясь в грудь Вивы, вкладывая в этот поцелуй все несказанные слова, все чувства, которым она не могла дать волю. А затем Вива прервала поцелуй и отступила на шаг. — Это всё, что нам дозволено, верно? — Голос её был охрипшим от желания и затаенной печали. Габриэла медленно покачала головой. — Ничего не изменилось. Я всё еще не могу. — Она понурила плечи. — Прости. Это была просто дразнилка. — Я не жалею. — Легкое касание щеки. — Я буду это помнить. И Вива ушла, протиснувшись сквозь зеленые листья обратно в реальный мир — к солнцу и людям, которые могли их знать. Габриэла подождала, пока Вива скроется из виду, и только тогда вышла из переулка, повернув в другую сторону, к реке. Она пойдет обратно пешком. В конце концов, что еще ей оставалось в этот день?

——

Вива швырнула газету на стол, встала и вышла на балкон. «ЧУДО ПО УАЙЛД-КАРД» — кричал заголовок. «Женевьева Джонс, возможно, и бесславно покинула турнир в Сиднее, но знатоки пророчат ей далеко не последнее место в борьбе за титул Australian Open». Если бы они только знали. Вива вцепилась в перила и опустила голову. Запястье пульсировало знакомой глубинной болью. Завтра первый матч, и вся её надежда была на обезболивающие, лед и самую тугую повязку, которую она сможет вынести. На пресс-конференции она соврала, что рука в порядке. На самом деле она держалась из последних сил. Она сжала больное запястье другой рукой, моля сухожилия успокоиться, срастись крепко и надежно. Рука отвечала лишь толчками боли под пальцами. Она вернулась в комнату, где по телевизору шел теннис. Показывали лучшие моменты первого дня: Алина Пашина, сияющая от радости; сосредоточенное лицо Мичи, пробивающей бэкхенд навылет; поникшие плечи ветерана, проигравшей юной выскочке, которую еще пару лет назад она бы разнесла в пух и прах за час. И радость девочки-квалификантки, вопреки всему пробившейся во второй круг. Вива снова обернула руку льдом. Дипак сегодня сократил тренировку, велев ей отдыхать и изучать матчи своей будущей соперницы. Комментаторских обязанностей у неё не было, пока она не вылетит из сетки, так что после ОФП ей было нечем заняться. Квалификантка, с которой ей предстояло играть, показывала крепкий, но предсказуемый теннис. Если рука выдержит, матч должен быть простым. На экране начался мужской матч. Силовая игра на время увлекла её, но вскоре она выключила телевизор и снова вышла на балкон. В кармане пискнул телефон. Сердце подпрыгнуло. Она не слышала о Габриэле со вчерашнего дня — но с чего бы? Габриэла ясно дала понять свою позицию. По крайней мере, до того поцелуя. СМС было от Джека: «Сижу в Ваггс-Покет, скучаю по моей обожаемой девушке Елене». Вива улыбнулась. Пресса всё еще смаковала «роман» этой парочки. Она была готова поспорить, что увидит брата в Мельбурне еще до конца недели — стараниями агента Елены. Она переключила на новости, где как раз обсуждали фаворитов турнира. — Алину Пашину следует считать фаворитом номер один в женской сетке, — вещал комментатор, бывший австралийский игрок. — В отсутствие Серены Уильямс Алина — самая верная ставка. — А кто еще? — спросил его напарник. — Мичи Кливер на волне успеха в Сиднее. Она может дойти до полуфинала, но не думаю, что возьмет трофей. — Есть шансы у австралиек? — Женевьева Джонс — наша главная надежда. Она выигрывала US Open пару лет назад, но с тех пор никак не вернет ту форму. Я бы очень хотел увидеть австралийку с кубком над головой, но, честно говоря, шансы Вивы в лучшем случае призрачны. Не нужно быть экспертом, чтобы это понимать. Вива сделала большой глоток воды и сменила канал. Она отправила СМС Мичи: «Эй, звезда, по телику тебя вовсю хвалят». Затем открыла новое сообщение и набрала имя Габриэлы. Вива мгновение смотрела на экран, а потом удалила текст и швырнула телефон на диван.