Энди и Лейли: Навсегда вдвоём

      Тело лежало посреди гостиной, раскинув руки, словно приветствуя гостей, которых давно не ждало. Сосед-культист — Эндрю так и не вспомнил его имени, хотя прожил с ним на одной лестничной клетке почти два года, — теперь выглядел так, будто сама смерть застала его врасплох. Лицо застыло в гримасе крайнего удивления. Глаза, выпученные и остекленевшие, смотрели куда-то в угол, где на полу белели обрывки ритуального круга. Мел, соль, что-то бурое, очень похожее на засохшую кровь, и символы, значения которых Эндрю не знал и знать не хотел.       Запах стоял гуще, чем в коридоре, — сладковато-тошнотворный, с металлическим оттенком, липнущий к языку. Эшли задышала чаще, как дышат дети в кондитерской.       — Смотри, — выдохнула она, указывая на тело. — Он что-то сделал. Что-то призвал. И оно его забрало.       — Или у него просто отказало сердце, — безжизненно предположил Эндрю, прислоняясь плечом к дверному косяку. Держаться прямо стоило усилий.       — Нет, — Эшли покачала головой, обходя труп по кругу. Её босые ступни оставляли следы на пыльном полу. — Сердце просто так не отказывает. Он что-то искал. Или кого-то. И оно пришло. Интересно, оно всё ещё здесь?       Эндрю не ответил. Он смотрел на мёртвого соседа и пытался понять, что чувствует. Должен был быть страх. Или отвращение. Или хотя бы тот привычный укол вины, который сопровождал его повсюду с пятнадцати лет. Но внутри была только тишина — ровная, плотная, как вата. Апатия, ставшая его второй кожей, глушила любые эмоции ещё на подлёте.       — Он большой, — задумчиво произнесла Эшли тоном хозяйки, оценивающей мясную тушу на рынке. — Килограммов восемьдесят, не меньше. Если правильно разделать, хватит надолго.       На этот раз внутри что-то слабо шевельнулось. Не возмущение — скорее, дальнее эхо того, чем возмущение могло бы быть, если бы он ещё помнил, как им пользоваться.       — Что ты сказала?       Эшли обернулась к нему. В тусклом аварийном свете её лицо казалось вырезанным из воска — гладким, бледным, неестественно спокойным.       — Ты же слышал. Еды нет. Консервов у него нет. Есть только это. — Она кивнула на тело. — Мы умрём быстрее, чем карантин закончится. Ты этого хочешь?       Я не знаю, чего я хочу. Я давно ничего не хочу.       — Это каннибализм, — сказал он вслух, просто чтобы констатировать факт.       — Это выживание, — отрезала Эшли. — И нет, это не каннибализм, если это не наш вид. — Она на мгновение задумалась. — Или наш, но не совсем. В любом случае, это всего лишь мясо. Ты мясо. Я мясо. Он мясо. Разница только в том, кто кого ест первым.       В её логике была жуткая, неоспоримая прямота. Эндрю открыл рот, чтобы возразить, но понял, что у него нет аргументов. Не потому что она была права в моральном смысле, а потому что мораль требовала сил, а силы у него кончились примерно тогда же, когда кончилась еда. То есть несколько недель назад.       — И как ты себе это представляешь? — спросил он устало.       Эшли улыбнулась. У неё были ровные, белые зубы, и в полумраке они блеснули влажно.       — Ты сильный. Ты разделывал ту курицу на Рождество, помнишь? Мама сказала, что ты хватал нож как настоящий мужчина.       — То была курица, — напомнил он. — Весом полтора килограмма. А не взрослый мужчина.       — Принцип тот же. — Она подошла к нему и положила ладони на его грудь, прямо туда, где под слоями апатии всё ещё билось сердце. — Я не могу без тебя, Энди. Я и ножа толком не удержу. Если ты мне не поможешь, я просто лягу здесь рядом с ним и тоже умру. И тогда всё зря. Ты этого хочешь? Чтобы всё было зря?       Опять. Опять этот приём — шантаж собственной смертью, разменная монета в их бесконечной войне. Но даже понимая это, Эндрю чувствовал, как внутри что-то слабо откликается. Не любовь. Не забота. Скорее, древний, довербальный инстинкт, прошитый намертво: ты должен её защищать. Вживлённый годами манипуляций, выверенный, отточенный — и невыключаемый.       — Хорошо, — сказал он тем самым голосом, которым соглашаются на ампутацию. — Принеси нож.

***

      Кухня соседа оказалась укомплектована на удивление прилично. Эшли нашла разделочную доску — слишком маленькую для предстоящей работы, но другой не было, — острый поварской нож с чёрной рукоятью и стопку старых газет, которые они расстелили на полу вокруг тела. Получилось что-то среднее между операционной и мясной лавкой.       Эндрю опустился на колени рядом с трупом. Руки не дрожали — они вообще редко дрожали в последнее время. Эшли пристроилась сбоку, подавая инструменты, как медсестра на операции, и неустанно комментируя происходящее.       — Начни с плеча, — подсказала она. — Там мягче. И по суставам легче разделывать. Я читала в той книжке про анатомию, которую ты притащил из библиотеки.       — Ты читала мою книжку?       — Я читаю всё, что ты приносишь. Должна же я знать, что у тебя в голове.       Лезвие вошло в плоть с негромким, влажным звуком. Эндрю почувствовал, как желудок подкатывает к горлу, но подавил спазм усилием воли. Не думать. Выключить голову. Просто двигаться, просто выполнять работу.       Кровь уже свернулась, и тёмно-бордовые сгустки прилипали к пальцам. Запах усилился, стал почти невыносимым, но Эндрю продолжал — размеренно, механически, как заведённый. Нож ходил вверх-вниз, отделяя мышцы от кости, а он представлял, что режет не человека, а манекен. Куклу. Декорацию. Что угодно, только не бывшего соседа из квартиры напротив.       Эшли, напротив, была оживлена и деятельна. Она раскладывала куски по найденным контейнерам, сортировала: это на сегодня, это в холодильник, это можно засолить, если хватит соли. Её движения были точными и бережными, как у хозяйки, заготавливающей припасы на зиму.       — Ты хорошо справляешься, — заметила она с ноткой гордости. — Лучше, чем с курицей. Помнишь, ты тогда брызнул желчью на мамину скатерть? Она так кричала.       — Не помню.       — А я помню.       Он поднял на неё глаза. В её взгляде плескалось что-то тёмное, не поддающееся расшифровке. Может быть, удовольствие. Может быть, любовь. В её исполнении эти понятия давно слились в нечто неразличимое.       — Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо. — Получаешь удовольствие?       Эшли на мгновение замерла, склонив голову к плечу, будто обдумывала вопрос.       — Я получаю удовольствие, когда мы вместе, — ответила она наконец. — А то, что мы делаем... это просто вещи, которые нужно делать. Важнее то, с кем ты их делаешь.       Ответ был настолько в её духе, что Эндрю даже не нашёлся с репликой. Он просто опустил голову и продолжил работать. Час спустя тело перестало быть телом и превратилось в набор аккуратных порционных кусков, разложенных по пластиковым контейнерам.       Эшли отряхнула руки и оглядела их работу с видом художника, закончившего полотно.       — Вот, — сказала она удовлетворённо. — Теперь мы не умрём с голоду.       Эндрю не ответил. Он смотрел на свои руки, покрытые засыхающей кровью, и впервые за долгое время почувствовал что-то, пробившееся сквозь толщу апатии. Не ужас. Не раскаяние. Что-то другое — холодное, тихое, идущее откуда-то изнутри.       Согласие.       Он только что расчленил человека и скормил его сестре. И, стоя над контейнерами с аккуратно разложенным мясом, он медленно осознал, что не чувствует ровным счётом ничего.       Вот что было по-настоящему страшно. Не то, что он сделал. А то, что он был способен сделать это снова — и даже не поморщиться.       Эшли словно прочитала его мысли. Она подошла ближе, прижалась к его спине, обвила руками живот и прижалась щекой к лопатке.       — Мы с тобой, — прошептала она в ткань его футболки. — Только ты и я, против всего мира. Как и всегда.       И Эндрю стоял неподвижно, позволяя ей обнимать себя, чувствуя, как последние островки сопротивления уходят под воду — медленно, без всплеска, без борьбы. Апатия смыкалась над ним, как тёплая, тёмная, удушающая вода. И он не пытался выплыть.