Энди и Лейли: Навсегда вдвоём

      Надзирателей было двое. Первый — коренастый, с бычьей шеей и маленькими, заплывшими глазками — приходил раз в три дня, оставлял у двери коробку с пайком и молча уходил, не отвечая на вопросы. Второй — тощий, нервный, с дёргающимся кадыком — патрулировал этаж по ночам, и его шаги Эндрю выучил наизусть: шесть шагов до лифта, пауза, три шага обратно, снова пауза, скрип половицы у квартиры 14Б. Иногда он насвистывал — одну и ту же мелодию, назойливую, как зубная боль.       Эшли нарекла их Бык и Сверчок — не из симпатии, а для удобства планирования. План она разработала за один вечер, пока Эндрю лежал на диване и разглядывал свою трещину на потолке. Она расхаживала по комнате, чертя схемы огрызком карандаша прямо на обоях, и рассуждала вслух. В её логике двое надзирателей не были людьми — это были препятствия. Ресурсы. А ещё — ключи.       — У одного из них есть ключ-карта от лифта, — говорила она, постукивая карандашом по нарисованному прямоугольнику. — Без неё мы не спустимся. Лифт отключён, лестница заблокирована. Значит, ключ нам нужен. Значит, один из них должен умереть.       Эндрю перевёл взгляд на её рисунки. Линии пересекались, образуя нечто похожее на паутину. Или на ловушку.       — А второй? — спросил он без особого интереса.       — Второй — для талисмана.       Талисман. Та штука, которую Эшли сняла с шеи мёртвого культиста, пока Эндрю разделывал тело. Металлический диск с выгравированным символом — тот же знак, что был выведен мелом на полу. Эшли носила его на шее и время от времени смотрела на него, как смотрят на экран телефона в ожидании сообщения. Иногда он, казалось, слабо теплел в её ладонях.       — Он что-то хочет, — сказала она накануне, поглаживая диск большим пальцем. — То, что пришло на зов соседа. Оно всё ещё здесь. Оно голодное. И если его покормить, оно окажет услугу. Так устроены демоны.       — Демоны, — повторил Эндрю с отсутствующей интонацией.       — Ага. Демоны, духи, сущности — называй как хочешь. Важно, что их можно использовать. Нужно просто дать им то, что они хотят.       — Душу.       — Душу, — кивнула Эшли с таким видом, будто они обсуждали обмен валюты. — У Сверчка душа мелкая, трусливая, но для начала сойдёт. А Бык отдаст нам ключ-карту и перестанет дышать. Взаимовыгодная сделка.       Эндрю закрыл глаза. Он должен был что-то сказать. Отказаться. Возразить. В конце концов, речь шла об убийстве двух человек — живых, дышащих, насвистывающих дурацкую мелодию. Но слова где-то потерялись. Вместо них внутри была только усталость — глубокая, всепоглощающая, знакомая до слёз.       — Что мне нужно делать? — спросил он.       Эшли просияла.

***

      Быка они взяли у двери. Всё прошло почти буднично: когда надзиратель наклонился, чтобы поставить коробку с пайком на пол, Эшли окликнула его изнутри — жалобным, детским голосом, каким просят о помощи. Он машинально шагнул в приоткрытую дверь — и Эндрю ударил.       Он целился в висок, но попал чуть выше — в скулу. Костяшки хрустнули, отозвались болью, но он не заметил. Он наносил удар за ударом, молча, размеренно, как отбивал мясо. Надзиратель даже не успел закричать — только выдохнул тяжело и словно бы удивлённо, прежде чем осесть на пол. Эндрю остановился не сразу. Он бил ещё несколько секунд после того, как тело перестало двигаться, — бил, пока Эшли не схватила его за локоть.       — Достаточно, — сказала она спокойно. — Он уже мёртв. Ключ у него в кармане.       Эндрю выпрямился. Посмотрел на свои руки. На костяшках набухали ссадины, но кровь была не его. Она была чужой — тёмной, почти чёрной в аварийном свете. Он смотрел на неё и не чувствовал ничего. Только отстранённое, клиническое любопытство: а, вот как это бывает. Вот на что похожа чужая смерть, когда она на твоих руках.       Эшли уже деловито обшаривала карманы убитого. Ключ-карта обнаружилась во внутреннем кармане куртки — пластиковый прямоугольник с магнитной полосой, истёртой до блеска. Она подбросила его в ладони, как монету, и улыбнулась.       — Один готов. Остался Сверчок.       Эндрю кивнул и поднялся на ноги. Колени слегка подрагивали — не от страха, от физической нагрузки. Он отвык двигаться. Отвык от любого усилия, кроме усилия продолжать дышать.       — Приберись тут, — сказала Эшли. — Я пока подготовлю круг.       Она ушла, а он остался один на один с телом. Склонился над ним, взял за руки, которые уже начали тяжелеть, и оттащил в угол — туда, где раньше стояла вешалка с зонтами. Теперь вешалка валялась на боку, а зонты покрылись пылью. Карантин длился слишком долго.

***

      Сверчок явился в свой обычный час — вскоре после полуночи, когда аварийное освещение тускнело до минимума и коридор тонул в багровых сумерках. Его шаги звучали по расписанию: шесть до лифта, пауза, три обратно, скрип половицы. Потом — насвистывание. Та же мелодия. Теперь Эндрю знал, что слышит её в последний раз.       Эшли ждала в квартире культиста. Она подготовила круг — уже не мелом, как неумелый сосед, а собственной кровью, которую спустила из ладони маленьким кухонным ножом. Талисман лежал в центре круга, слабо мерцая в темноте, как гнилушка. Эндрю стоял за дверью, сжимая в руке тот самый поварской нож, которым они разделывали тело.       «Это проще, — сказала Эшли. — Он зайдёт, увидит круг, захочет разобраться. А ты его ударишь. Со спины. И потащишь в круг. Дальше я сама».       Так и вышло. Сверчок заметил приоткрытую дверь, заметил кровавый рисунок на полу, произнёс что-то неразборчивое — кажется, «какого чёрта» — и переступил порог. Эндрю ударил. Один раз. В шею.       Нож вошёл легче, чем в тот раз, когда он разделывал курицу на Рождество. Надзиратель захрипел, схватился за горло, развернулся — и увидел его. Их взгляды встретились. У Сверчка были бледно-голубые глаза, водянистые, как у варёной рыбы, и в них плескалось недоверие. Не страх — он ещё не успел. Только недоверие. Как? Почему ты? Ты же просто мальчишка.       Эндрю подхватил его под мышки и втащил в круг. Ноги надзирателя скребли по полу, оставляя тёмные полосы — кровавые, смешанные с меловой пылью. Эшли уже была там. Она опустилась на колени у центра круга, подняла талисман и закрыла глаза. Губы зашевелились — она произносила слова, которых Эндрю не знал и не хотел знать. Язык был чужим, гортанным, царапающим горло.       А потом что-то изменилось.       Воздух в комнате сгустился, стал плотным, как вода. Свет аварийных ламп замигал, затрещал — и погас. В наступившей темноте талисман вспыхнул холодным, синеватым огнём, осветив лицо Эшли снизу. Её глаза были открыты, но зрачки закатились, оставив только белки. Она улыбалась.       Сверчок забился в конвульсиях, потом затих. Из его приоткрытого рта потянулась тонкая, светящаяся субстанция — не дым, не пар, нечто среднее, пульсирующее, как живое. Она потянулась к талисману, впиталась в металл, и диск в руке Эшли вспыхнул ярче, а потом погас, оставив только тепло — ощутимое даже на расстоянии.       Тишина навалилась, как одеяло. Эшли покачнулась, но устояла. Её зрачки вернулись на место, улыбка стала осознанной.       — Получилось, — выдохнула она. — Ты видел? Видел?       Эндрю стоял над телом Сверчка и смотрел на свои руки. Теперь на них была кровь двух людей. Две жизни оборвались сегодня — одна от ударов, вторая от ножа. Его руками. И он не чувствовал ничего. Совсем.       Он посмотрел на Эшли. Она сияла — буквально сияла, словно талисман зарядил её собственной энергией. Её щёки раскраснелись, дыхание участилось, а в глазах плясали синеватые отблески. Она была прекрасна в это мгновение — и совершенно, бесконечно чужда.       — Ты молодец, — сказала она, подходя к нему и кладя ладони ему на щёки. — Ты всё сделал правильно. Ты мой. Самый лучший. Единственный.       Он не ответил. Он стоял, опустив руки, и чувствовал, как кровь засыхает у него на пальцах, стягивая кожу. Эшли поцеловала его в лоб — целомудренно, почти благоговейно, как целуют икону.       — Теперь у нас есть ключ и талисман, — сказала она. — Мы выберемся. Ты и я. Как всегда.       Как всегда, — эхом отозвалось у него в голове. И впервые за долгое время он почувствовал, как сквозь толщу апатии пробивается нечто острое. Не боль. Не гнев. Что-то другое — то, что он пока не мог назвать.       Сколько их ещё будет? Сколько раз я сделаю это снова? Сколько раз ты заставишь меня — и сколько раз я соглашусь?       Но вслух он ничего не сказал. Он просто кивнул, позволил увести себя в ванную, позволил смыть кровь с рук, позволил уложить себя на диван. Эшли легла рядом, обняла его поперёк груди и заснула почти мгновенно — с блаженной улыбкой на лице.       А Эндрю лежал без сна, глядя в потолок, на котором больше не было трещины. Теперь там была только однородная серость — ни рисунка, ни надежды, ни выхода. Ничего.       Талисман мерцал на шее Эшли, пульсируя в такт её сердцебиению. И в этом ритме Эндрю слышал что-то новое — обещание. Или угрозу. Или и то, и другое сразу.