Crimson hour

Люциан Магне узнал, что дело Верити Грин назначили ему, как только он добрался до участка. Подшивка лежала на его столе, вложенная в жёлтую папку с кофейным кругом на обложке и стикером от Харриса, на котором было написано: «В приоритете!» Разумеется, никто не удосужился поговорить с ним лично и спросить, есть ли у него ресурсы. Типично. Люциан доел сэндвич, вытер горчицу с большого пальца о штанину и взял папку. Фотографии с места преступления показывали стройную светловолосую женщину на спине на бетонном полу. Верити Грин, тридцать четыре года, найдена сотрудником парковки вчера в 23:47. Предполагаемое время смерти – между 21:15 и 21:45. Удушение руками, свидетелей нет. Записи с камер наблюдения показывали невысокого светловолосого мужчину, вошедшего на парковку в 21:14 и вышедшего в 21:31. Лицо зернистое, частично скрытое высоким воротником чёрного пальто. Люциан изучил запись на своём служебном ноутбуке. Светловолосый мужчина шёл решительно. Ни колебаний у входа, ни поиска камер, ни корректировки одежды или позы, которая указывала бы на осознание наблюдения. Он вошёл, провёл внутри несколько минут и вышел. Люциан любовно похлопал резиновую уточку на своём столе и отправился на парковку.

***

Его напарник ждал у машины. Детектив Скотт был пятидесяти восьми лет, выглядел на шестьдесят пять, тринадцать лет выслуги. У него была энергия человека, который уже мысленно уволился и считал дни до пенсии. Парковка пахла моторным маслом, воздух тяжёлый и застойный. Люциан встал на то место, где было найдено тело, и посмотрел на потолок, стены, расположение камер и расстояние от двери на лестничную клетку до места, где упала Верити Грин. Скотт прислонился к опорной колонне и листал телефон. Люциан отправил Скотта обходить близлежащие заведения на предмет записей с камер и начинать оформление ордера для тех, кто не захочет отдавать их добровольно, а сам направился в бюро судмедэксперта. В бюро Люциан стоял с судмедэкспертом, засунув руки в карманы, и слушал объяснения причины смерти – по большей части то, что он мог предположить и сам. Защитные раны на предплечьях, сломанные ногти на правой руке, образцы кожи, изъятые из-под трёх из них. Люциан кивал и записывал в блокнот. Он вернулся в участок и начал изучать телефон жертвы и её цифровой след. Телефон был найден на месте преступления с треснувшим экраном. Люциан прошёлся по недавним звонкам, перепискам, календарю, заполненному датами показов и интервью. Последнее сообщение было кому-то по имени Элиз о встрече на бранч в субботу. Ничего примечательного. Присутствие жертвы в сети было обширным. Документальные работы, анонсы показов, контент о процессе съёмок, изредка личные посты о ресторане или рассвете. Люциан читал комментарии под её последним постом в соцсети, когда наткнулся на комментарий, который выделялся, потому что был подписан полностью, как письмо: «Поздравляю, дорогая! Тщательная, честная работа. Кэрол Хармон хорошо послужили. – Аластор Хартфельт». Он перешёл в профиль @crimsonhour. Пустая лента. Никакой другой активности на аккаунте, ни подписчиков, ни подписок. Хм, это ниточка, за которую стоит потянуть. Crimson Hour, согласно быстрому поиску, был подкастом о настоящих преступлениях с преданной аудиторией и ведущим, который никогда не показывал своё лицо на камеру. Это определённо была аномалия. Люциан был плох во многих вещах. В бумажной работе. В именах. В поддержании отношений с дочерью, бывшей женой, коллегами или, в некоторые дни, с самой реальностью. Но аномалия была как маленький камешек в ботинке – он не мог сделать следующий шаг, пока не избавится от него. Покопавшись некоторое время в различных базах данных, он нашёл то, что искал: Аластор Хартфельт, владелец бара под названием Céleste.

***

Céleste был пуст, за исключением пожилого мужчины за стойкой с лицом человека, который видел всё и жалеет о большей части. — Добрый день, — сказал Люциан, показывая значок. — Детектив Магне. Это детектив Скотт. Я ищу мистера Хартфилда? Бармен странно на него посмотрел, разглядывая их значки целую минуту. — Он в подсобке, — сказал бармен. — Я позову его. Люциан уселся на табурет у стойки. Скотт устроился на соседнем и снова достал телефон. Люциан был уверен, что на протяжении всего визита он не пошевелится и не заговорит. Из подсобки вышел мужчина в бордовой жилетке с ослепительной улыбкой. Высокий, угловатый, овальные очки в золотой оправе на цепочке. Тёмные кудри обрамляли лицо небрежным ореолом, будто он только что провёл по ним пальцами. — Детективы. — Аластор протянул руку. — Какой сюрприз видеть вас здесь. — Мистер Хартфилд. — Люциан пожал её. — Спасибо, что нашли время. Я расследую смерть Верити Грин. Насколько я понимаю, вы были с ней знакомы? — Хартфельт. — Его улыбка потускнела. — И да, я знал её профессионально. Она появлялась в моём подкасте. Замечательная женщина. Я был потрясён, когда узнал новости. — Да-да, подкаст. «Crimson… что-то»? — «Crimson hour». — Подсказал Аластор. Бармен снова появился и наблюдал издалека, скрестив руки. — Вот именно. Так вот, Верити Грин. Вы оставили комментарий в её соцсетях. Единственное публичное взаимодействие на вашем аккаунте, если честно. Можете ли вы рассказать подробнее о ваших отношениях с ней? Аластор объяснял. Он был дотошным. Каждое предложение было гладким. Они сотрудничали по делу Кэрол Хармон. Он восхищался её трудолюбием и интеллектуальной строгостью. Он создал аккаунт специально, чтобы публично признать её заслуги, потому что это дело было ему небезразлично, а её вклад в него заслуживал признания. Он случайно столкнулся с ней в галерее в прошлом месяце, но им не удалось поговорить. Люциан кивал и делал заметки, которые позже с трудом сможет разобрать. — И ещё кое-что, — сказал Люциан. — У нас есть запись камер наблюдения с парковки. На ней виден мужчина, вошедший незадолго до предполагаемого времени смерти. Невысокий, блондин, тёмное пальто, без особых примет. Вы когда-нибудь видели кого-то похожего рядом с Верити? На мероприятиях, около места встречи, что угодно? Аластор задумался. — Боюсь, что нет, — сказал он. — Мы с Верити общались почти исключительно в профессиональном контексте. У меня не было возможности наблюдать, кто находился рядом с ней в социальной обстановке. — Хорошо. Что ж, спасибо за ваше время, мистер Хартфилд. — Хартфельт. — Простите? — Моя фамилия. Хартфельт. С буквой «е». — Да-да, извините. — Люциан встал, ударился коленом о стол и поймал блокнот до того, как тот упал. — Если вспомните что-то ещё, вот моя визитка. Он извлёк визитку, слегка погнутую с одного угла. Аластор взял её двумя пальцами и рассмотрел мгновение. — Разумеется, детектив Магне. Всегда рад помочь. Люциан вышел из Céleste. Скотт плелся позади, уже похлопывая себя по карману пальто в поисках сигарет. — Ну, это была бесполезная трата времени, — сказал Скотт, не ждя ответа. Он закурил. Люциан стоял на тротуаре и смотрел на свои записи. «Хартфельт, а не Хартфилд», – написал он на полях. Он не узнал ничего полезного. Этот человек был полезным, безупречным и не сказал ни одной вещи, которую Люциан мог бы использовать. И в этом была проблема. Люциан опрашивал сотни людей. Невиновные люди несут околесицу. Невиновные люди противоречат себе, забывают детали, возвращаются назад, чтобы поправить то, что сказали три вопроса назад. Невиновные люди это хаос, потому что быть опрошенным детективом о ком-то, кто умер, – это хаотичный опыт. Аластор Хартфельт не был хаотичным. Ни разу. Не было улик, указывающих на Аластора как на убийцу. Но появилось кое-что другое. Ощущение в животе Люциана, маленькое и настойчивое. Он не мог объяснить почему, но у него было сильное чувство, что только что с ним говорил тот, кто не был полностью невиновен.

***

— Мне нужно 50 миллионов живыми деньгами, — сказал Винсент. — В течение недели. Маркус Хейл, его финансовый менеджер, чуть не поперхнулся кофе. Одиннадцать лет они работали вместе. IPO, портфель недвижимости, покупка самолёта. Маркус никогда не смотрел на него так, как смотрел сейчас. — 50 миллионов? — Да. Это для фонда. Художественные гранты. — Винсент махнул рукой. — Я хочу объявить об этом в пятницу. Он наблюдал, как Маркус поставил кофе и переключился. Это было лицо человека, пытающегося найти угол, под которым иррациональный запрос клиента станет рациональным. — 50 миллионов это значительные обязательства. Позвольте мне предложить вам варианты. — Маркус вызвал на экран график. — Ваши активы в VoxTek стоят примерно 1,2 миллиарда по текущей рыночной цене. Самый чистый путь – маржинальный кредит под эти акции. Вы сохраняете свою позицию, вы сохраняете свои права голоса, и вы получаете капитал под фиксированный процент. Винсент знал всё это ещё до того, как вошёл. — Альтернативно, — продолжал Маркус, читая выражение лица Винсента, — вы можете использовать портфель недвижимости. Продать часть коммерческой недвижимости, возможно, здание в Трайбеке. Это займёт больше времени – минимум 60–90 дней, но это чистая сделка. Или мы можем оформить фонд как фонд под управлением жертвователя, засеять его меньшей суммой сейчас, а остальное распределить на 5 лет. Так делают большинство людей вашего уровня. Маржинальный кредит был разумным ходом. Любой аналитик первого года сказал бы вам это. Взять в долг под актив, сохранить актив, пусть проценты станут чьей-то чужой проблемой. Никто бы даже не заметил. Фонд существовал бы на бумаге, финансируемый за счёт долга, и цена акций VoxTek не сдвинулась бы ни на долю процента. Но это было не то, что Аластор хотел, чтобы он сделал. — Маржинальный кредит действительно ваш лучший вариант здесь, — настаивал Маркус. — Вы не трогаете свой капитал, фонд получает финансирование, все счастливы. Фонд, финансируемый за счёт заёмных денег, структурированный так, чтобы выглядеть щедрым, пока Винсент ничего не теряет. Тот ход, который Винсент сделал бы шесть месяцев назад, не задумываясь. Он слышал голос Аластора в своей голове: «Считай это платой за то, что ты не думал». Платой. — Я хочу продать свои акции, — сказал Винсент тоном, не терпящим возражений. Маркус рассмеялся. Затем остановился, когда понял, что Винсент не смеётся с ним. — Винсент. Продажа акций такого объёма требует подачи формы 4. Каждый аналитик на Уолл-стрит увидит это. Генеральный директор сбрасывает 50 миллионов личных активов? Акции компании падают на 5–10 процентов до закрытия торгов. Это сотни миллионов рыночной капитализации – испарились. — Я знаю, что такое форма 4, Маркус. — Тогда вы знаете, что это худший из возможных способов финансировать фонд. Я даю вам три варианта, которые сохраняют вашу позицию, а вы выбираете тот, который вредит вам! Тот, который вредит вам. Винсент посмотрел на Маркуса. Маркус был хорош в своей работе. Он понимал каждый инструмент на столе и последствия каждого из них. То, чего он не понимал и что Винсент не собирался объяснять, – что последствия и были смыслом. — Продажа акций, — снова сказал Винсент. — Готовьте документы. — По крайней мере, позвольте мне структурировать это как серию заранее запланированных транзакций, распределённых на тридцать дней. Это будет выглядеть как обычное управление портфелем, а не как распродажа. Влияние на рынок будет в разы меньше, чем… — Нет. — Винсент перестал класть ногу на ногу. — Одним блоком. Немедленно. Маркус откинулся на спинку стула. Винсент видел, как он перебирает свой репертуар, пытаясь найти аргумент, который сработает. Раньше он отговаривал Винсента от бесчисленных плохих решений. — Зачем ты это делаешь? У тебя какие-то неприятности? Тебя кто-то шантажирует? Винсент встал. — Подготовь документы к концу дня. Это всё. До свидания, Маркус.

***

Посылка была оставлена для Винсента у консьержа, который поднял её наверх и положил на кухонный островок. Небольшая, плоская, обёрнутая в матовую чёрную бумагу. Винсент открыл её, стоя у стойки. Внутри, на подушечке из тёмного бархата, лежала цепочка. Тонкая, полированное золото, с застёжкой, которая была почти незаметна, когда закрыта. Она была красивой и могла легко сойти за дорогое украшение для любого, кто не знал, на что смотрит. Винсент знал, на что смотрит. К цепочке прилагалась рукописная записка, почерк точный и элегантный. Его сердце ускорилось, когда мозг обработал слова. «Надень её на интервью. Затем приди ко мне». Винсент держал цепочку между пальцев. Она была легче, чем казалась. Он надел её. Застёжка села чуть ниже яремной ямки. Вплотную к коже – сначала прохладно, потом нет. Он сглотнул, и цепочка натянулась, тонкая полоска давления, которая двигалась вместе с ним. Под рубашкой, застёгнутой на вторую пуговицу, она будет невидимой. Никто не увидит её. Но он будет чувствовать её с каждым вдохом.

***

«The Vanguard Report» была крупнейшей технологической программой в стране. Винсент много раз появлялся на этом шоу как человек, стоящий на вершине своей индустрии. Сейчас он не чувствовал себя на вершине индустрии. Он чувствовал себя марионеткой. Марионеткой Аластора, если быть точным. В комнате для гостей было холодно. Винсент сидел в кресле визажиста и чувствовал цепочку на горле при каждом глотке. Визажистка пудрила ему лоб и просила расслабить челюсть. Он пытался. Не получилось. Она перешла к вискам.  Он выучил сценарий наизусть. Каждое слово. Он репетировал его перед зеркалом в ванной всё утро, наблюдая, как его собственный рот произносит предложения, которые Аластор написал для него. Вошёл администратор сцены. Пять минут. Винсент застегнул пиджак, поправил воротник. Студия была вся из стекла и тёплого света, оформленная так, чтобы создавать впечатление разговора между друзьями. Ведущий, Крис, встал, чтобы поприветствовать его. Он был ниже, чем казалось на экране, с рукопожатием, которое передавало компетентность. — Винсент. Рад снова видеть тебя. — Спасибо, Крис. Он сел. Камеры настроились. Крис начал с вопроса о последнем квартале VoxTek, и Винсент дал ничем не примечательный ответ, а затем, в промежутке между уточняющим вопросом и следующим, он сменил направление. Он сказал, что ошибался насчёт ИИ. Он сказал это прямо, без тщательно подобранных формулировок, которые публичные люди используют, чтобы создать дистанцию между собой и своими признаниями. Он сказал, что структура, которую построил VoxTek, по своей сути хищническая, вредная как для людей, так и для экономической системы. Что он провёл месяцы в кризисе совести. Что технология, которую он продвигал, была ложью, опасностью, сравнимой с атомной бомбой, и он не уверен, что ущерб можно обратить вспять. Он уведёт VoxTek от ИИ полностью, найдёт способ управлять более этичной компанией в будущем. Он сделает всё возможное, чтобы попытаться. Крис смотрел на него с открытым выражением удивления. Он объявил о фонде. 50 миллионов, профинансированных за счёт продажи его личных акций VoxTek, вступающих в силу немедленно. Цепочка лежала на его горле, и он чувствовал её с каждым предложением. Его выступление было технически безупречным. Он всегда умел выступать. Он просто не знал, до Аластора, каково это – открыть рот и позволить чужим предложениям выходить наружу… и обнаружить, что его это нисколько не беспокоит. Где-то там цена его акций рушилась, и он не мог заставить себя волноваться об этом – не с тем другим чувством, сидевшим прямо за рёбрами: вопрос, будет ли Аластор доволен им.

***

Совет директоров созвал экстренное заседание в шесть вечера. Винсент сидел во главе стола, пока люди, контролировавшие его профессиональное будущее, объясняли ему, что он натворил. Фонд, хоть и хорош для пиара, не был согласован. Продажа акций VoxTek их собственным генеральным директором была катастрофической для оценки компании. Новое направление, которое Винсент анонсировал в прямом эфире, было, по сути, корпоративным самоубийством. Винсент предпринял односторонние действия, которые материально повлияли на компанию. Винсент слушал. Он построил эту компанию своими руками. Эти люди были обязаны своими должностями решениям, которые принял он. Их опционы на акции стоили того, чего они стоили, благодаря его видению, его умению выбирать время, его готовности действовать, когда консенсус ещё только формировался. И теперь он сидел здесь и слушал, как они говорят ему, что он становится риском. Они были правы. Он стал риском. Просто не тем риском, каким они думали.

***

Он пошёл в квартиру Аластора. Дверь открылась, и Аластор посмотрел на него, его взгляд скользнул вниз, к воротнику Винсента, где рубашка была расстёгнута на одну пуговицу и цепочка была видна. Восторженная улыбка Аластора расползлась по его лицу, когда он протянул руку и коснулся края цепочки одним пальцем, проводя по линии, где золото встречалось с кожей. — Ну разве ты не хорош в таком виде. Тело Винсента зарегистрировало похвалу раньше, чем сознание – ощущение, которое началось у основания головы и двинулось вниз, сквозь грудь, живот, до самых кончиков пальцев рук и ног. Аластор втянул его внутрь за цепочку. В квартире было темно, светила только лампа у проигрывателя и городской свет сквозь высокие окна. Аластор провёл его задом наперёд через гостиную, не говоря ни слова. Спина Винсента встретилась со стеной. Аластор изучал его. Он расстегнул рубашку Винсента одной рукой, медленно, задерживаясь на каждой пуговице, чтобы провести большим пальцем по коже под ней. — Ну и как прошёл твой день? — промурлыкал Аластор. Винсент рассказал ему. О совете Маркуса. Об интервью, о лице Криса, когда он понял, что происходит. О заседании совета директоров, о формулировках про фидуциарную ответственность. Аластор слушал, положив руку на цепочку, поглаживая большим пальцем яремную ямку Винсента, где пульс бил близко к поверхности. — И ты сказал это в точности, как я написал? — Каждое слово. — Покажи мне. Винсент процитировал абзац по памяти. Он произносил слова, написанные Аластором, и смотрел на лицо Аластора, пока говорил. Выражение его лица не изменилось, но его рука сжала цепочку – доля увеличения давления. — Хорошо, — сказал он. Он поцеловал Винсента. Это было не так, как в прошлый раз. Наказанием были ремень на шее и миллионы, вылетевшие из кармана. Это не было наградой как таковой, но было чертовски близко к ней. Поцелуй был жестоким – больше зубов, чем языка, но Винсент всё равно не мог поверить, что Аластор начал его. Аластор укусил его в месте соединения шеи и плеча. Достаточно сильно, чтобы пошла кровь, достаточно сильно, чтобы остался синяк. Винсент издал звук, которым не гордился. Расположение укуса было стратегическим, в сантиметре над линией, где будет сидеть воротник рубашки. Он будет виден. — Не закрывай этот, — прошептал Аластор ему в кожу. Винсент кивнул, потому что в данный момент был неспособен сформировать слова. Аластор потянул за цепочку, и кивок превратился во всхлип. Они переместились в спальню. Аластор провёл его назад одной рукой за цепочку, другой держа его за бедро. Он остановил Винсента у края кровати и удержал там. Стоящего, с расстёгнутой рубашкой, тяжело дышащего, с пальцами Аластора, продетыми сквозь цепочку-ошейник, и огнём, горящим в его взгляде. Аластор сжал цепочку в кулаке и оттянул голову Винсента назад. Из-за этого угла открылась линия его горла, укус, вероятно, уже темнел, и Аластор изучал всё это как художник, оценивающий свежезаписанный холст. Свободной рукой он медленно провёл вниз по цепочке от застёжки до грудины, картографируя территорию, которую цепочка обозначила. — Раздевайся. Затем ложись на кровать. Сердце Винсента заколотилось о рёбра. Он стянул рубашку, штаны, всё. Укус на шее пульсировал как свежий синяк. Голый, он заполз на кровать. Его член был наполовину твёрдым, касаясь бедра. Комната вдруг показалась огромной пещерой, тусклая лампа отбрасывала длинные тени на смятые простыни. — Сядь, — приказал Аластор, затем скользнул с кровати с текучей грацией. Винсент приподнялся, прислонившись к изголовью кровати, дерево было прохладным на спине. Аластор наблюдал с расстояния в шаг, глаза каталогизировали краску, поднимающуюся по шее Винсента, то, как его бёдра инстинктивно сжимались вместе. Он открыл ящик тумбочки с мягким скрежетом и извлёк два чёрных кожаных манжета. — Дай мне свои руки. Аластор шагнул ближе, к стороне Винсента, достаточно близко, чтобы нависать, но не тесня. Он застегнул первый манжет на правом запястье Винсента, кожа скрипнула, затягиваясь туго. Кончик пальца коснулся пульса, прежде чем он закрепил левый. Член Винсента теперь полностью затвердел, торча вверх, капля предэякулята блестела на головке. Взгляд Аластора скользнул вниз. — На живот, поперёк кровати, — сказал он и вышел из комнаты. Он вернулся со своей тростью. Аластор ещё не касался Винсента ею, просто держал трость расслабленно, постукивая наконечником по своей ладони с мягким звуком, от которого живот Винсента скрутило. Его бёдра беспокойно задвигались. — Ты был безрассудным. Глупым. Ты знал, что ко мне приходили два детектива? Всё из-за твоего бардака. Так что я решил, что пришло время небольшого урока, а? — Аластор изучал его от основания кровати. — Возьмёшь десять. Считай. Он провёл наконечником трости вдоль левого бедра Винсента – лёгкое, едва заметное прикосновение, что скользнуло вверх, задело его зад, и снова ушло.  Резкий шлепок рассек воздух, когда первый удар пришёлся на бёдра Винсента. Боль расцвела, горячая и мгновенная. Винсент ахнул. — Один, — прохрипел он, голос был тяжёлым и сдавленным. — Я хотел сделать это с того момента, как узнал, что ты сделал с Верити, — пробормотал Аластор спокойным голосом. Трость со свистом опустилась снова, на этот раз угодив в самую мякоть ягодицы там, где она переходила в бедро, – удар пробил дрожь до самого позвоночника. — Два, — выдавил Винсент. Третий удар пришёлся выше, параллельно первому, и двойные полосы пульсировали в унисон. Аластор сделал паузу, крутанул трость в воздухе один раз, затем нанёс четвёртый удар прямо в чувствительный сгиб у колена Винсента. Бёдра Винсента дёрнулись непроизвольно. — Четыре, — он зажмурился, сознание трещало по краям. — Ты забыл три, chèr. — Ровный тон Аластора резко контрастировал с рваным дыханием Винсента, когда он размахнулся и ударил по бёдрам снова. — Три! То есть четыре! Блять… Аластор не ответил. Пятый удар пересёк предыдущие полосы, вжигая их так глубоко, что они наверняка превратятся в синяки. Он отступил на шаг, словно любуясь своей работой. — Пять! Шестой пришёлся на другое бедро. — Шесть! Блять… Седьмой послал призрачный огонь. Винсент заскулил, низко и разбито, простыни под ним намокли. Аластор рассеянно постукивал тростью по своему бедру. Дыхание Винсента теперь вырывалось мелкими, неглубокими толчками. Восьмой удар обрушился на оба бедра сразу, боль взорвалась белым калением. Пальцы ног Винсента вцепились в матрас. — Восемь… Аластор, пожалуйста… Ответа не последовало. Девятый удар пришёлся под углом. Полосы горели в симфонии, кожа стала гиперчувствительной. — Девять! Нгх! Десятый пришёлся точно по центру первой полосы с жестоким щелчком. Винсент закричал, крик эхом отразился от стен. Его тело сотрясалось. — Десять, — прошептал Винсент, уничтоженный. Аластор отложил трость на тумбочку с тихим стуком, но не приблизился. Он просто смотрел, как Винсент тяжело дышит. — Хорошо. Будем надеяться, ты усвоил урок, — сказал он. — А теперь встань на четвереньки.  Винсент дрожал, но подчинился, каждая полоса пульсировала в такт его сердцебиению. Аластор задержался у края кровати, его глаза, несомненно, скользили по решётке полос, расцветающих на бёдрах Винсента, любуясь своей работой. Член Винсента стоял прямо, вены вздулись, головка блестела от постоянной капли предэякулята, которая стекала по стволу липкой струйкой. Грудь тяжело вздымалась. Он услышал щелчок открывающейся крышки флакона и почувствовал, как смазанные пальцы Аластора описывают круги вокруг его ануса одним пальцем. Прохладный гель контрастировал с горячими полосами, когда Аластор толкнулся внутрь по самую фалангу. Один палец скользнул внутрь, затем два, затем три, каждый сантиметр растягивал Винсента всё больше. Он застонал, голос был хриплым, когда он выгнулся навстречу давлению. — Аластор, пожалуйста… — его голос сорвался. Аластор резко вытащил пальцы. Он отошёл, чтобы снять одежду, затем забрался на кровать, смазал себя и встал позади Винсента, дразня вход тупой головкой. — Блять, пожалуйста, ты мне нужен внутри… — умолял Винсент, полностью разобранный на части. Руки Аластора легли на бёдра Винсента, фиксируя его на месте. Он вошёл медленно, дюйм за дюймом, пока в центре Винсента не вспыхнул адский огонь. Аластор замер, затем отвёл бёдра и толкнулся глубоко. Винсент закрыл глаза и заставил себя дышать. Следующий толчок был жестоким – глубина и сила заставили кого-то (это был Винсент?) взвизгнуть голосом, настолько перехваченным, что он не звучал человеческим. Аластор поймал свой ритм – серию намеренных, безжалостных ударов, используя тело Винсента так, будто это была вещь, сосуд для насилия и жара. — Аластор, дай мне… — его голос сорвался. — Нет. Ты можешь кончить только когда я скажу. — Рука Аластора скользнула вперёд и сжала основание члена Винсента достаточно сильно, чтобы заблокировать нарастание, давление захватило его в тиски, вырывая Винсента с самого края. Винсент повис между двумя пытками: страхом разочаровать Аластора и сырой, первобытной потребностью, пульсировавшей сквозь него. Боль в бёдрах и ягодицах была расплавленной, судороги пронзали его с каждым движением дрожащих ног, но что было намного хуже – это постоянно нарастающая боль в члене, то, как его сочащаяся головка пульсировала и горела с каждым отказанным оргазмом. Три раза Аластор доводил Винсента до предела и затем отбрасывал его назад, дразня обещанием разрядки, только чтобы отказать в последний момент, оставляя Винсента отчаянным и диким. В третий раз Винсент потерял последние остатки достоинства. Он рухнул на локти, уткнулся лицом в простыни, щёки мокрые от слёз, выкрикивая бессвязные слова – мешанину из «пожалуйста», «ещё» и «прости», которые, казалось, только подстёгивали Аластора. — Пока нет, — сказал Аластор, голос такой спокойный, что это казалось почти оскорбительным. Он отстранился и ладонью шлёпнул Винсента по ягодице – прямо туда, где кожа была горячей и повреждённой. Винсент дёрнулся так сильно, что спина выгнулась дугой, боль и удовольствие смешались воедино. Звук, вырвавшийся из него, был животным, беспомощным. Зрение затуманилось. Аластор навис над его спиной, губы у уха Винсента, его дыхание даже не сбилось, и рассмеялся низким, довольным звуком, который сказал Винсенту, что он именно там, где Аластор хотел его видеть: разобранным, униженным, открытым. — Пожалуйста, Аластор, пожалуйста, я не могу… — Можешь, дорогой, — ответил Аластор, продолжая безжалостно двигаться. Всхлипы Винсента стали выше, сломались, затем затихли, сменившись животным мычанием. Он был за пределами языка, за пределами мысли. Просто вещь, сосуд, подвешенный между раем и адом и находящийся в полной власти Аластора. Наконец Аластор толкнулся глубоко, замер, и Винсент почувствовал горячий внезапный поток влаги внутри себя. Будто Аластор клеймил его изнутри. Это ощущение разорвало Винсента, и он кончил так сильно, что увидел звёзды – оргазм пронзил его сырыми, жестокими пульсациями, струи спермы заливали простыни под ним. Какое-то время никто из них не двигался. Звуки города доносились в окно, где-то вдалеке слышалась сирена. Винсент обмяк, став похожим на тряпку, лицом уткнувшись в подушку, дыхание вырывалось рваными отчаянными глотками. Аластор вышел медленным, размеренным скольжением. Внезапно давление на запястьях Винсента изменилось. Аластор потянулся, аккуратно и эффективно расстегнул манжеты и помассировал покрасневшие, стёртые запястья там, где кожа причиняла боль и оставляла синяки. Прикосновение было неожиданно нежным – мягкие круги большим пальцем, будто в какой-то другой жизни Винсент мог быть чем-то любимым. Освобождённый, Винсент рухнул на спину. Он рухнул так, что несколько секунд не мог пошевелиться, только лежать на простынях, чувствуя вкус пота и соли и слабый привкус железа там, где он прокусил собственную губу. Он дрожал от адреналина и облегчения, от осознания того, что он угодил Аластору, что он полностью пересоздан. Аластор был рядом с ним, опёршись на локоть, едва заметная улыбка застыла в уголке его рта. Его взгляд задержался на укусе. Он прижал к нему большой палец, размазывая красное, затем облизал палец. Образ языка Аластора, собирающего кровь Винсента, перестроил что-то в архитектуре его души. Затем Аластор положил одну руку на цепочку Винсента, рассеянно поглаживая золото. Он выглядел собранным – так, что это было похоже на пощёчину. — Как думаешь, совет директоров попытается тебя заменить? — Думаю, да. — Хорошо. — Выражение лица Аластора было удовлетворённым. — Ты этого хотел, — сказал Винсент. — М-м. — Большой палец Аластора один раз провёл по застёжке. Винсент лежал в темноте спальни Аластора, чувствовал цепочку на шее и слушал дыхание Аластора рядом с собой. Укус на шее пульсировал в такт его сердцу. Его профессиональная жизнь рушилась в замедленной съёмке, и человек, организовавший этот крах, лежал рядом, и Винсент никогда в жизни не был счастливее.