Crimson hour

Хаск положил папку на барную стойку после закрытия. — Твой детектив, — сказал он. Аластор открыл папку. Первая страница была кратким личным делом. Детектив Люциан Магне. Пятнадцать лет на службе. В отделе убийств последние девять. Процент раскрываемости – 14, что примечательно только тем, как стабильно этот показатель отказывался расти. Благодарности: две, обе в начале карьеры. Дисциплинарные взыскания: четыре. Три за неподчинение и одно за потерю табельного оружия в такси. — Интересный человек, — сказал Аластор. — Он идиот. — Хм. — Аластор перевернул страницу. Второй документ был тоньше. Личная история. Люциан Магне, родился в 1981 году, сын дипломата и искусствоведа. Учился в Колумбии на юриста, бросил на третьем курсе, потратил большую часть своих двадцатых и весь свой трастовый фонд на несколько провальных бизнес-проектов. Наконец поступил в полицейскую академию, что его семья сочла психотическим срывом и что Люциан, согласно единственному интервью, которое он дал ведомственной газете в 2004 году, назвал «первым честным делом в моей жизни». Был женат один раз, на женщине по имени Лилит Бельмонте. Разведён в 2006 году. Один ребёнок. Ребёнок был в третьем документе. Шарлотта Магне. Двадцать шесть лет. Называет себя Чарли. Фотография показывала молодую девушку со светлыми волосами и улыбкой, которая была открытой так, что это предполагало либо радикальный оптимизм, либо полную наивность. Она стояла перед зданием с вывеской, написанной от руки: «The Happy Hotel», а рядом с ней мрачного вида девушка в повязке на глазу. Аластор изучил фотографию. «The Happy Hotel» была некоммерческой жилой программой. Временное жильё для людей, выходящих из зависимостей, бездомности, системы уголовного правосудия. На сайте, выглядевшем самодельным, была миссия, в которой слово «верить» использовалось пять раз в двух абзацах. Чарли Магне была указана как основатель и исполнительный директор. Она открыла его в двадцать три года на деньги, унаследованные со стороны матери, и управляла им на гранты, пожертвования и, судя по всему, на чистой силе личной убеждённости. Отношения между отцом и дочерью, согласно заметкам Хаска, не существовали. Люциан не числился ни контактом для экстренных случаев, ни жертвователем, ни членом совета директоров, ни рекомендателем. Он не появлялся ни в каких публичных материалах Отеля. Личные аккаунты Чарли в соцсетях, которые были обширны и неизменно позитивны, не содержали ни одного упоминания её отца. Аластор закрыл папку. — Дочь, — сказал он. Хаск посмотрел на него. — Да ладно, Аластор. Она же ребёнок, — вздохнул Хаск. — Ей двадцать шесть. — Она управляет приютом для наркоманов и бывших заключённых. Что ты от неё хочешь? Аластор поставил свой бокал. Он улыбался, но улыбка была для себя – частный расчёт, видимый только по краям. — О, успокойся, Хаскер! Я просто хочу ей помочь, — сказал он. Хаск долго смотрел на него. Затем взял папку и пустые бокалы и пошёл мыть их. Вода текла. Джаз на радио перешёл в минорную тональность. Хаск не стал задавать уточняющих вопросов, потому что он уже знал, что означала «помощь», когда Аластор произносил это слово.

***

Ежегодный сбор средств отеля проходил в фойе самого здания, которое было фойе только на словах – просто большая комната с линолеумными полами и люминесцентным освещением, которое кто-то попытался смягчить гирляндами. Складные столы с едой. Таблички, написанные от руки. Всё было довольно уныло. Аластор прибыл в семь пятнадцать, на пятнадцать минут позже объявленного времени начала, что было правильным интервалом для мероприятия такого размера: достаточно рано, чтобы предположить искренний интерес, достаточно поздно, чтобы избежать неловкости пустого зала. Он надел свой любимый бордовый жилет в паре с полосатым чёрно-красным галстуком-бабочкой и, конечно, своей верной тростью. В целом он снизил уровень формальности на полградуса – достаточно, чтобы выглядеть доступным, не жертвуя своим достоинством. В зале было около сорока человек. Жертвователи, члены совета директоров, несколько постояльцев, которые неловко торчали у еды. Чарли Магне была в центре. На ней был красный брючный костюм, слегка слишком официальный для этого места и слегка слишком жизнерадостный для этого случая. Она двигалась по комнате с теплотой человека, который верит, что каждый, с кем он говорит, важен, и представляла людей друг другу так, будто они были её близкими друзьями. Тревожным было то, что она, казалось, имела это в виду. Аластор приблизился в разрыве её орбиты, когда она отошла от группы жертвователей, чтобы долить свой стакан воды. Он расположился у столика с напитками. — Весьма впечатляющий вечер вы устроили, — сказал он. Она обернулась. Улыбка была немедленной и естественной – улыбка человека, который не научился ограничивать своё радушие. — Спасибо! Вы на сбор средств? Кажется, мы не знакомы. — Она протянула руку. — Чарли Магне. — Аластор Хартфельт. — Он взял её руку. — Я веду подкаст. В основном о настоящих преступлениях. Один друг упомянул вашу работу здесь, и мне захотелось увидеть её своими глазами. Её лицо открылось ещё шире, хотя это казалось невозможным. — Вы пришли посмотреть отель? Это так замечательно! Большинство людей слышат «временное жильё» и думают, что это слишком депрессивно, чтобы вникать, но на самом деле всё наоборот! Наши постояльцы одни из самых целеустремлённых и сильных людей, которых я когда-либо встречала! Позвольте, я покажу вам всё! Она провела его по зданию с гордостью, будто любит каждую потрескавшуюся плитку и каждое пятно воды на потолке. Общая комната с мебелью из секонд-хенда и книжным шкафом, организованным по жанрам. Кухня, где постояльцы готовили общие ужины четыре ночи в неделю. Небольшой дворик сзади, где кто-то посадил помидоры в половинке винной бочки. Она говорила о постояльцах с настоящей теплотой. Она говорила о показателях рецидивизма и провалах карательной системы с настоящей страстью. Она говорила о нехватке финансирования, грантовых циклах и жестокости системы, которая требует, чтобы люди доказывали, что заслуживают помощи, прежде чем получат её. Аластор слушал. Ему и вправду было интересно. Чарли Магне занималась важной работой с ресурсами, которых было до смешного мало, и делала это без цинизма. Он не мог решить, было ли это достойно восхищения или наивно. В её случае оказалось и тем, и другим. Отель хронически недополучал финансирование. Чарли вложила в него всё своё наследство, но наследство заканчивалось. Зданию требовалась новая крыша. Программе нужен был координатор на полный день. Ей нужно было всё, и за её спиной никого не было. Её отец, детектив с процентом раскрываемости 14, не ступал в это здание ногой. Они стояли во дворике. Помидоры вытянулись и были перелиты водой. Чарли объясняла свой пятилетний план – амбициозный и недоработанный. — Вы делаете необыкновенную работу, — сказал Аластор. — И я говорю это искренне. Люди перестраивают свои жизни, сталкиваются с системами, созданными для того, чтобы их отбросить. Я хотел бы помочь вам получить больше внимания. И, возможно, больше средств. — Это потрясающие новости! Но как? — Я знаю людей, которые должны мне кое-какие услуги. Журналисты, пиарщики, такого рода. Кроме того, я недавно оказался вовлечён в художественный фонд. Человека, который им управляет, возможно, удастся убедить предложить вам грант. Я мог бы организовать знакомство, если вы заинтересованы. Чарли посмотрела на него с выражением, в котором было столько надежды, что это физически неудобно было получать. — Это было бы невероятно! — воскликнула она. — Мы подавали заявки на гранты весь год, и нас всё время отвергают, потому что мы слишком маленькие, или слишком новые, или наши показатели не вписываются в их рамки. Понимаете, люди, которым нужна самая большая помощь, не очень хорошо выглядят в таблицах. — Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. И ещё: у меня есть пара замечаний, если вы не против. Название… Они поговорили ещё немного, затем обменялись номерами. Чарли вбила его в свой телефон двумя большими пальцами – быстро, будто боялась, что предложение может истечь. Он остался ещё на час, поговорил с двумя членами совета директоров и несколькими постояльцами. В такси по дороге домой Аластор посмотрел на контакт Чарли в своём телефоне. Шарлотта Магне. Она может оказаться весьма полезной.

***

Винсент сидел на полу у двери квартиры Аластора на следующий день после сбора средств. Он прислонился к стене, вытянув ноги, прижимая одной рукой бутылку вина, в другой держа телефон. Он поднял взгляд, когда Аластор появился в коридоре, и его лицо засветилось. — Привет. — Винсент поспешно поднялся на ноги. Он поднял бутылку. — Chateau Margaux, девяносто пятый. Я знаю, ты любишь бордо. Аластор посмотрел на Винсента. Укус на его шее уже поблёк до коричневато-жёлтого по краям. — Ты снова у моей двери, — сказал Аластор. — Без приглашения. — Знаю, знаю! Но у меня новости. Думаю, ты захочешь их услышать. — Винсент звучал так, будто отрепетировал эти слова в такси. — Можно войти? Аластор посмотрел на него. В коридоре было темно, глаза Винсента ловили то немногое света, что был, – разноцветные голубой и зелёный ярко горели на его лице. Он держал вино как подношение у алтаря. Аластор отпер дверь и вошёл внутрь, не отвечая. Он оставил дверь открытой за собой. Винсент последовал за ним. Квартира была такой, какой Аластор её оставил. Лампа включена, радио выключено, напольные часы тикали в углу. Аластор прислонил трость к стене, прошёл на кухню и вернулся с двумя бокалами и штопором. Он открыл вино, разлил по бокалам, протянул один Винсенту и не сел. — И что за новости? — спросил он. Винсент сначала отпил. — «The Happy Hotel». Место Чарли Магне. Я перевёл ей двести тысяч через фонд сегодня. И моя пиар-команда связалась с тремя изданиями. У неё запланированы интервью с NPR, New York Magazine и местным филиалом CBS. К следующей неделе её лист ожидания будет профинансирован до конца года. Аластор держал свой бокал и не пил из него. — И зачем, — сказал он, — ты это сделал? — Потому что она дочь детектива. — Винсент смотрел на него с сосредоточенностью собаки, которая принесла к порогу дохлого кролика и ждёт, чтобы ей сказали, какая она хорошая. — Того детектива, который приходил в Céleste. Магне. Я покопался в нём после того, как ты упомянул. Его дочь управляет этой маленькой некоммерческой организацией, и она тонет. Нет финансирования, нет внимания. Так что я дал ей и то, и другое. Аластор отпил вина. Оно было очень хорошим. — Ты покопался в детективе, — сказал Аластор. — Сам. — Да. Я заходил в Céleste вчера. Тебя не было. Хаск упомянул, что у тебя было мероприятие в том отеле. Ты не ходишь на сборы средств, если тебе что-то не нужно. Ты используешь её, чтобы добраться до Магне! Я подумал, что смогу ускорить процесс быстрее тебя. — Ты решил, без указания, помочь ей. — Я подумал, что это будет полезно, — сказал Винсент. — Дочь человека, расследующего убийство Верити, внезапно процветает благодаря тебе. Когда Магне узнает, а он узнает, он придёт в ярость. Аластор посмотрел на него. Он смотрел на Винсента так долго, что у Винсента сбилось дыхание. Винсент сделал то, чего Аластор не просил его делать. Это случалось раньше. В прошлый раз результатом была мёртвая женщина на парковке. А до этого лицензия на алкоголь под проверкой. На этот раз результат был именно таким, какой Аластор спроектировал бы сам. — Вино исключительное, — сказал Аластор. Он повернулся и пошёл по коридору в сторону спальни. На пороге он остановился, обернулся через плечо с улыбкой, дрожащей на губах. — Иди сюда. Время твоей награды.

—

Спальня была тёмной, если не считать света из коридора. Аластор не стал включать лампу. Он стоял у кровати и смотрел, как Винсент входит в дверь. Винсент сделал два шага в комнату и остановился. Он был здесь всего несколько ночей назад. Тогда условия были ясны: наказание, исправление, чётко обозначенные границы. У него до сих пор остались отметины, чтобы это доказать. — Оставайся на месте, — сказал Аластор. Винсент подчинился. Аластор пересек комнату по направлению к нему медленно, неторопливо, половицы отмечали каждый шаг. Он приблизился к Винсенту и остановился вплотную. Достаточно близко, чтобы Винсент чувствовал запах его одеколона и что-то под ним, что было просто им. Аластор протянул руку и коснулся цепочки на его шее. — Ты носил её, — сказал Аластор. — Да. — С интервью? — С тех пор, как ты её прислал. Пальцы Аластора двинулись по цепочке. Он провёл от застёжки до яремной ямки Винсента и остановился там, большим пальцем на пульсе. — Закрой глаза. Винсент закрыл их. Рука Аластора ушла от его горла. Раздался звук выдвигаемого ящика, мягкое трение ткани, а затем к его векам прижалась ткань – шёлковая, обёрнутая один раз и завязанная на затылке. Узел сидел плотно, профессионально. — Ты видишь? — Нет. — Хорошо. Не двигай руками, если я не скажу. Аластор отступил назад. Винсент слышал его, но не мог отследить его положение, и затем расстояние между ними превратилось в текстуру, в давление, которое смещалось по мере того, как Аластор двигался вокруг него. Полный круг. Оценивая. Так ходят вокруг вещи, которую рассматривают для покупки. Пальцы у его воротника. Пуговицы расстёгивались одна за другой, сверху вниз. Аластор раздевал его медленно, задерживаясь между каждым предметом одежды, чтобы поправить позу Винсента – рукой на плече, похлопыванием по бедру, означавшим «выпрямись». Рубашка соскользнула с плеч и собралась на запястьях, пока Аластор не потянул. Винсент поднял руки, подчиняясь сигналу, ткань соскользнула, обнажая кожу. Он услышал звук пряжки ремня, гул кожи, скользящей сквозь шлевки, затем металлический звон – ремень отложили в сторону. Брюки последовали за ним, упав к лодыжкам. Винсент стоял в комнате голый, с завязанными глазами, цепочка оставалась единственной вещью на теле. Он никогда в жизни не чувствовал себя более уязвимым. — Сегодня ты сделал кое-что без указания, — сказал Аластор. Голос был теперь ближе – прямо у уха Винсента, и Винсент почувствовал тёплый выдох, разрезавший прохладный воздух. — В прошлом, когда ты действовал без указания, результаты были катастрофическими. Губы Винсента приоткрылись. — Я просто хотел сделать что-то для тебя. Поиграть с этим детективом. — Я понял, — сказал Аластор с ноткой веселья. Винсент слышал, как Аластор двигается – всегда вне досягаемости, всегда кружит. Он услышал самый слабый скрип каблука по полу. Затем руку на своей грудине, удерживающую его, и другую на плече, направляющую его встать на колени на край кровати. Простынь была мягкой под его коленями.  — Руки сюда, — сказал Аластор, и Винсент положил ладони на матрас. Он почувствовал, как матрас прогнулся, когда Аластор наклонился ближе. Ноздри Винсента раздулись, улавливая его запах. Он зарегистрировал присутствие тела Аластора ещё до того, как вес коснулся его. Внезапное прикосновение к виску — пальцы, тёплые и мягкие, — затем рука, обхватившая его челюсть и повернувшая его голову, осматривая. Винсента так не трогали с детства, и этот регресс в беспомощную позу вызвал спазм унижения и желания. Он понял, что Аластор наблюдает за реакцией, поэтому замер абсолютно неподвижно. Аластор прижался губами к уху Винсента. — Знаешь, почему я не наказываю тебя? Винсент покачал головой, едва заметно, стараясь не двигаться слишком сильно. — Потому что ты сделал именно то, что сделал бы я. И я должен сказать, я весьма впечатлён тем, как хорошо ты научился меня читать. — Язык коснулся мочки уха Винсента. — Я ценю эффективность. Винсент выдохнул, внезапно осознав, как долго он задерживал дыхание. Он позволил голове упасть вперёд, подбородок почти коснулся груди, и позволил комплименту — редкому, настоящему комплименту — осесть внутри себя. Он почувствовал, как рука ушла от его челюсти, и вес сместился, когда Аластор переместился за его спину. Следующее прикосновение стало неожиданностью: мягкое скольжение пальцев по его запястьям. Руки Аластора никогда не спешили, никогда не были грубыми. Он был экспертом в удержании, а не животным. Шёлковый шнур обмотался вокруг его запястий с практичной лёгкостью человека, завязывавшего тысячи узлов. Когда Аластор связал руки Винсента за поясницей, он не оставил слабины: узел был замысловатым, созданным так, чтобы не дать возможности освободиться. Чем больше Винсент напрягался, тем сильнее ткань врезалась в себя, затягиваясь, удерживая его абсолютно неподвижно. Он мог немного двигать плечами, но не руками. Ладони прижались друг к другу, указательные пальцы перекрещивались у больших, будто он молился. Сам акт связывания, превращения в беспомощного, был вызовом, проверкой того, что Винсент способен выдержать. Разум Винсента немедленно начал раскручиваться. Он отслеживал каждый звук: размеренный шаг, мельчайшее движение ткани, лёгкое шуршание костяшек Аластора, когда тот убирал выбившуюся прядь волос со лба Винсента. Лишение зрения сделало его тело более остро настроенным на температуру, на звук. Он чувствовал, как движется воздух, когда Аластор кружит, чувствовал, как половицы прогибаются и скрипят под его весом. Он чувствовал запах вина в дыхании Аластора, его одеколон после бритья, а под ним – животный запах кожи. Фокус Винсента продолжал соскальзывать. Он вспомнил удовольствие от их первого поцелуя и боль от последовавшей пощёчины, открытой ладонью по лицу. Он вспомнил первый раз, когда он жаждал этого чувства, как оно делало его острее, придавало форму. Это было тем же, но другим. Единственной постоянной величиной оставалась цепь у него на шее. В руках Аластора она превращалась в поводок, и лёгкое натяжение заставляло Винсента приподнять голову – движение столь неуловимое, что он не заметил бы его, если бы не полное отсутствие других ориентиров. Ещё одно натяжение – и Винсент был вынужден слегка прогнуть спину, выставив грудь и открыв горло. Он ждал. Позади послышался шорох — что-то тяжёлое скользнуло по кровати, — за которым последовало мягкое прикосновение пальцев к пояснице. Прикосновение было собственническим, но не жестоким: скорее осторожный осмотр ценного предмета. Рука Аластора двинулась вверх по позвоночнику, обводя позвонок за позвонком, пока не замерла у основания шеи, прямо под цепью. Винсент вздрогнул, и большой палец Аластора надавил сильнее, заземляя его, удерживая на месте. Винсент никогда не умел существовать в собственном теле – его мысли всегда бежали впереди ощущений, опережая их, словно радио, ловившее четыре станции разом. Но теперь, лишённый зрения и обездвиженный, он застрял в текущем мгновении. Он чувствовал жар на щеках, чувствовал, как пересохло во рту, как ноют запястья. Чувствовал пульсацию в паху, больное предвкушение и осознание того, что он уже наполовину твёрд, хотя ещё ничего не случилось. Голос Аластора раздался внезапно, так близко к его левому уху, что Винсент ощутил дыхание: — Ты дрожишь. — Да, — сумел выдавить Винсент и возненавидел то, как слабо прозвучал его голос. — Это хорошо. — Он не стал ничего пояснять. Винсент уловил слабейший звук — щелчок молнии, вытянутого ремня, стук пряжки об пол, — и ожидание сделалось невыносимым. В короткий миг ясности он успел подумать о том, сколько раз Аластор проделывал это с другими людьми, и невольно задался вопросом, сравнивают ли его, не измеряют ли уже – и не находят ли несостоятельным. А затем, без всякого предупреждения, Аластор оказался у него за спиной, и горячее прикосновение кожи к коже вырвало у Винсента судорожный вздох. Он ожидал более долгой подготовки, но Аластор явно не был в настроении для неё. Раздался короткий звук выдавливаемой жидкости, а затем – тупой, намеренный толчок. Винсент напрягся, но тело Аластора лишь настаивало, медленно и методично побуждая его раскрыться. Он подавил всхлип, закусив губу. — Знаешь, я мог бы сделать тебе по-настоящему больно, — прошептал Аластор ему в ухо почти ласково. — Но не стану. Во всяком случае, не сегодня. Винсент не ответил: он дышал слишком часто, сердце колотилось в груди, и каждое нервное окончание было направлено к точке их соприкосновения. Каждый дюйм, который забирал себе Аластор, ощущался одновременно как насилие и как спасение. Боль отступила, сменившись наполненностью, жаром, разливавшимся по тазу и в бёдрам. Повязка на глазах делала всё острее, или, наоборот, невыносимее: он не мог предугадать ничего — ни следующего слова, ни следующего толчка — и оказался низведён до чистого стыка ощущения и отклика. Аластор трахал его в ровном, размеренном ритме, используя бёдра Винсента как рукояти и впиваясь пальцами в кость, – он управлял им, перестраивал его по своей воле. Временами он останавливался, выходил почти полностью, а затем вталкивался снова, жёстче прежнего, словно выверял пределы выносливости Винсента и подводил давление к той самой грани, которую тот ещё мог вытерпеть. В какой-то миг колени Винсента соскользнули, и он едва не рухнул, но Аластор поймал его ладонью за загривок и удержал, не позволив сложиться. Минуты превратились в размытое пятно, и мерить время в таком состоянии было невозможно, а тело Винсента почти не осознавало, что с ним делают. Потом рука Аластора вдруг скользнула с его бедра на живот и закрепила его, удерживая неподвижно; толчки сделались менее карающими и более размеренными, словно он смаковал тот факт, что Винсент принял всё и ни разу не взмолился о пощаде. Губы Аластора нашли изгиб его плеча, зубы скользнули по коже и впились крепко, чтобы оставить след. Винсент содрогнулся и кончил. Он осознал, что плачет, – совсем немного, не от печали и даже не от боли, а от затопившей его переполненности, от тотальности пережитого. Вот он лежит в постели Аластора со связанными запястьями, с отнятым зрением, с использованным телом – и не чувствует ничего, кроме облегчения. Ему не нужно было держать всё под контролем. Ему не нужно было быть никем. В какой-то момент Аластор закончил — низким, грудным рыком, в котором было больше звериного, чем человеческого, — и ещё долго оставался прижатым к Винсенту, восстанавливая дыхание, а пот остывал и собирался в ложбинке его поясницы. Вышел он резко, и Винсент едва не рухнул, потому что колени подогнулись уже по-настоящему. За спиной послышалось движение — скрип и шорох поднимающегося Аластора, — а затем разом исчезло тепло его тела. Винсент приготовился к привычному сценарию: холодность, безразличие. Но вместо этого почувствовал, как ладонь Аластора легла ему на затылок и пальцы зарылись в волосы. Повязку развязали, но оставили на месте – достаточно свободно, чтобы, моргая в темноту, он всё равно ничего не видел. Затем Аластор мягко перевернул его на бок, свернул калачиком и лёг позади, так что их тела легли одно в другое, словно ложки, с почти тошнотворной интимностью. Винсента трясло – он не знал, от холода ли, от адреналина или от чего-то иного. — Тш-ш, — прошептал Аластор и поцеловал влажные от пота волосы у виска. — Ты хорошо справился сегодня. Винсент медленно кивнул, не понимая, что происходит, но отчаянно боясь нарушить это мгновение. Они лежали долго, и Аластор рассеянно обводил пальцем цепь на горле Винсента. Мир сузился до размеров кровати, до пульса крови в ушах, до ровного дыхания за спиной. Винсент был опустошён, и был полон до краёв. Внезапно вес Аластора на матрасе сместился, и Винсент ощутил, как он наклоняется. Зубы сомкнулись на внутренней стороне бедра, высоко, где кожа тонка, а нервные окончания живут у самой поверхности. Аластор впился так сильно, что тело Винсента дёрнулось, а из горла вырвался крик. Боль была мучительной – его руки, всё ещё связанные вместе, непроизвольно взметнулись вверх, но Аластор перехватил запястья и удержал их. Он держал укус долго, потом отпустил. След остался там, где его никто не увидит, – он был оставлен только для них двоих. Аластор снял повязку. Комната собиралась вокруг Винсента по частям. Потолок. Тусклый свет из прихожей. Аластор, сидевший на краю кровати. Он взглянул на Винсента лишь раз, коротко, и встал. — Я в душ, — сказал он. Он ушёл в ванную, дверь закрылась, и включилась вода. Винсент лежал в кровати. Всё всегда шло по одному и тому же шаблону: после секса Аластор отсылал его прочь, как и несколько ночей назад. «Уходи. Одевайся. Иди домой». Слова менялись, но смысл оставался неизменным: я не хочу, чтобы ты был здесь. Но сегодня всё было иначе. Винсент чувствовал это. Душ работал. Трубы в старом здании издавали жалобные звуки, вибрацией проходившие сквозь стену. Винсент считал удары собственного сердца, потому что ему нужно было хоть что-то считать. Его бедро пульсировало там, где остался укус. Аластор не сказал «оставайся». Как не сказал и «уходи». Он сказал «я в душ», закрыл дверь и оставил Винсента в кровати без какого-либо указания. Аластор никогда ничего не делал без умысла. Винсент смотрел в потолок. Его тело всё ещё отходило от пережитого, адреналин спадал волнами, и разум прокручивал варианты, как это было всегда: запасные планы, углы обзора, матрица вероятностей исходов. Он мог бы встать, одеться и уйти ещё до того, как душ закончится, полностью устранив неопределённость. Это был бы безопасный ход, именно то, к чему его приучили все предыдущие встречи. Он откинул одеяло и забрался под него. Простыни были старыми, мягкими от множества стирок, вовсе не с тем непристойным количеством нитей на дюйм, что было на его собственной кровати. Они пахли стиральным порошком Аластора, и самим Аластором. Подушка оказалась слишком плоской, а матрас слишком жёстким. Винсент лежал в этой кровати, ждал, и его пульс не желал замедляться. Вода стихла, трубы умолкли. За дверью послышалось движение – приглушённые звуки человека, готовящегося ко сну. Затем дверь открылась, и вышел Аластор в своём бордовом халате; его волосы, влажные и потемневшие от воды, были зачёсаны назад со лба. Он остановился. Он стоял у края кровати и смотрел на Винсента, лежащего в ней. Винсент смотрел на него в ответ из-под одеяла и не мог прочесть его лица; это было странно, потому что он потратил месяцы, учась читать лицо Аластора, и, как ему казалось, весьма в этом преуспел. Это выражение не было его обычной насмешкой. Оно было чем-то иным, чем-то новым. Затем Аластор обошёл кровать с другой стороны, откинул одеяло и забрался внутрь. Он ничего не сказал. Он лёг на бок, отвернувшись, поправил подушку и замер. Винсент лежал на спине, глядя в потолок и слушая дыхание Аластора. Вокруг них стояла тишина квартиры. Он не понимал, что происходит: они вдвоём в кровати, в молчании, без оговорённых условий и без каких-либо указаний, и Аластор лежит к нему спиной, достаточно близко, чтобы можно было прикоснуться.