Crimson hour

Винсент проснулся от звука помола – ручного, ритмичного, совсем близкого. Неужели кофемолка? Он резко сел. Черт возьми. Он был в квартире Аластора, в его постели, и Аластор позволил ему остаться на ночь. Винсент потянулся, вскинув руки над головой, и тело мгновенно отозвалось болью. Укус на шее пульсировал, укус на внутренней стороне бедра пульсировал ещё сильнее, на запястьях остались красные полосы от шёлковой веревки, которым предстояло сходить ещё день или два, а поясница ныла так, что это было почти приятно. Он нашёл свои боксеры на полу и, прихрамывая, побрёл на кухню. Аластор стоял у стойки в бордовом халате и одной рукой молол кофе, а другой просматривал какие-то листы. Радио играло негромко, джазовая станция выводила что-то с фортепиано и контрабасом, и сквозь высокие окна лился утренний свет. В его лучах поблёскивали стёкла очков, висевших на цепочке у самой груди, а волосы Аластора, ещё не уложенные, казались невозможно пушистыми. Он поднял взгляд, когда Винсент появился в дверях, и его лицо сделало нечто такое, чего Винсент прежде никогда не видел: оно смягчилось. А затем это исчезло, и на смену пришло привычное веселье. — Доброе утро, Винсент. Вижу, ты всё ещё наслаждаешься послевкусием прошлой ночи. — Взгляд Аластора скользнул по его неровной походке с понимающей улыбкой. — Садись, я сделаю тебе чашку. Винсент сел за маленький деревянный стол у окна, слегка поморщившись. У стола было два стула, но лишь на одном виднелись следы постоянного использования, а на втором лежала стопка бумаг, которую Аластор убрал без всяких комментариев. Винсент наблюдал, как он готовит кофе, и это был целый ритуал: помол, кипяток из засвистевшего чайника, френч-пресс, засечённый по настенным часам. У Винсента кружилась голова: он накапливал крошечные данные о рутине Аластора и был допущен в святилище – туда, куда попадали немногие и откуда мало кто возвращался, чтобы рассказать об этом. Аластор поставил перед ним чашку с чёрным кофе, без сахара. — Спасибо, — произнёс Винсент. Аластор сел напротив с собственной чашкой, и тишину между ними заполняло радио, и Винсент вдруг с удивлением осознал, что эта тишина была уютной. Ему никогда в жизни не было уютно в тишине с другим человеком. Он сделал крохотный глоток кофе и немедленно пожалел об этом: кофе был превосходным, но до карающего обжигающим. — Так вот, насчёт прошлой ночи… — начал Винсент. Аластор посмотрел на него поверх ободка чашки. — Где ты всему этому научился? — Чему именно? — Верёвкам. Тому, как ты точно знаешь, когда надавить, а когда отступить. Тебя кто-то учил, или ты это изучал. Ты что, читал книгу о БДСМ или что-то в этом роде? — Или что-то в этом роде, — отозвался Аластор с лёгкой улыбкой. — Я действительно много читал: академическую литературу, практические руководства, некоторые из них весьма стары. Маркиза, естественно, хотя скорее ради философии, чем ради техники. Современные труды о японских традициях верёвочного бондажа. Несколько книг по психологии доминирования и подчинения, которые оказались полезны до определённого предела. — А практика? — Несколько человек за эти годы. Не много – я разборчив. — Насколько «не много»? Улыбка Аластора стала шире. — Шестеро. Ты седьмой. Винсент мысленно повертел это число. Шестеро за период, который наверняка составлял пятнадцать лет, а скорее всего, и больше. Почти монашеская сдержанность для человека, способного очаровать любого в комнате за пять минут. — Они были похожи на меня? — спросил Винсент и расслышал в собственном вопросе жалобную ноту, которую тут же возненавидел. — Нет, — тон Аластора был твёрд. — Ни один из них не был даже отдалённо похож на тебя. Они были… вполне заурядны. — Он отпил кофе. — В тебе нет ничего заурядного, Винсент Уиттман. Винсент почувствовал, как тепло от этих слов разлилось по груди. — Твоя очередь, — сказал Аластор. — Моя очередь? — Мне казалось, именно так работает беседа. Винсент потёр затылок. — Я спал с очень многими, — произнёс он. — Мужчины, женщины, не важно. Я сбился со счёта примерно на сотне. Мы оба уходили удовлетворёнными, а я забывал их лица к тому времени, когда добирался до дома. — Он опустил взгляд на кофе. — Что касается БДСМ, я пробовал его несколько раз. Это было хорошо, но ощущалось как… не знаю… как нечто совершенно обычное. — Как думаешь, почему? — спросил Аластор. — Не знаю. Секс всегда был для меня всего лишь ещё одним голодом, который нужно утолить: я испытываю влечение, выбиваю его из организма и двигаюсь дальше. — Винсент повертел чашку на столе. — Можно задать тебе ещё кое-что? — Конечно. — То, как ты ведёшь себя во время секса. Ты держишь дистанцию, даже когда находишься внутри меня. Ты постоянно меня трогаешь, но стоит мне прикоснуться в ответ – ты напрягаешься. Повисла пауза, та бурлящая тишина, в которой должны были бы звучать слова. Винсент заметил лёгкую дрожь в предплечье Аластора: тот сжимал кофейную чашку чуть крепче, чем следовало. — Я не выношу прикосновений, — сказал Аластор. — Так было всю мою жизнь. Обычно я совершенно не переношу ощущения чужих рук на своём теле и научился управлять этим достаточно хорошо, чтобы окружающие не замечали. Но это никуда не уходит, и в самые скверные дни мне требуется изрядное усилие, чтобы просто позволить кому-то пожать мне руку. Винсент уставился на него. — И ещё кое-что, — Аластор замолчал, будто сомневаясь, продолжать ли, и признание это, казалось, чего-то стоило ему даже сейчас, спустя столько времени. — Я испытываю возбуждение крайне редко. Тот голод, который ты описываешь, та всепоглощающая потребность – мне они совершенно чужды. Винсент не знал, как на это ответить, и не имел нужного сценария. Он всегда считал, что пламя горит с обеих сторон спички и что, даже если трут у каждого разный, жар ощущается одинаково – иначе и быть не может. Он напряжённо глядел на стол, на дерево, на кольцо, оставленное чашкой. — То есть ты… асексуален? — осторожно спросил он, понимая, насколько рискованно это слово. — Если тебе нужно определение, это довольно близко. — Но ведь у нас был секс! — воскликнул Винсент и не сумел удержать отзвук предательства в голосе. — Не один раз. Ты был внутри меня. Ты… — Он осёкся, и рот его остался открытым ровно настолько, чтобы вскипели пузырьки воспоминаний: руки Аластора, дирижировавшие каждым движением; то, как потом Аластор лежал рядом или просто вставал и одевался, словно ничего преображающего не случилось. Аластор улыбнулся, едва заметно, с терпением человека, который тысячу раз проигрывал этот разговор у себя в голове. — Я действительно временами получаю от этого удовольствие, не пойми меня неправильно, — произнёс он, — но желание я испытываю лишь раз или два в год, не чаще. Я могу прожить всю оставшуюся жизнь и ни разу больше не заниматься сексом. То, что я получаю от наших встреч, – это контроль, удовольствие от того, что ты рассыпаешься на части у меня перед глазами, и удовлетворение от осознания, что именно я сделал это с тобой. Физическая разрядка значит для меня очень мало. Винсент сидел, осмысливая это, и отпил глоток кофе, ошпаривший ему язык, лишь затем, чтобы выиграть время. Ему было больно, если быть честным с самим собой. Он хотел Аластора каждым атомом своего существа, и ему становилось твёрдо от одного взгляда на него, а теперь узнать, что Аластор не чувствовал того же в ответ, – это обжигало. Он смотрел на руки Аластора, пока тот сложил лист бумаги, затем развернул его и отложил в сторону. Руки эти были прекрасны и жестоки: длинные пальцы с проступавшими венами, точно голубые реки под кожей, и Винсент поймал себя на мысли о прошлой ночи и о том, как эти руки оставили на нём невидимые отпечатки повсюду. — В этом… много всего, чтобы переварить, — произнёс он за неимением ничего лучшего и попытался представить, каково было бы существовать без этого грызущего, вечно присутствующего желания. Стал бы он счастливее? Легче? Или попросту превратился бы в пустоту? — Ты смотришь на меня так, будто я сообщил тебе, что умираю. Со мной всё в порядке, Винсент. Я просто устроен иначе. Ты свободен уйти, если разочарован, – я не обижусь. — Аластор потянулся за очередным листом, но на мгновение метнул взгляд к лицу Винсента. Винсент вглядывался в его выражение, пытаясь найти подтверждение, что это шутка, крохотную трещину в маске, которая позволила бы ему рассмеяться и отмахнуться, но не находил ничего. Аластор был невозмутим, точно ледник, и Винсенту вдруг больше всего на свете захотелось бросить огонь на этот лёд и растопить его. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он громче, чем намеревался. — Ушёл? — повторил Аластор почти с весельем. — Совсем наоборот. Ты уникален, Винсент. Ты меня занимаешь, а это не пустяк. Винсенту хотелось в это поверить. Он подумал: может быть, именно это и привлекло к нему Аластора с самого начала – то, что Винсент в каком-то сущностном смысле был головоломкой, требующей решения. Он поставил чашку чуть резче, чем следовало. — Я не знаю, что на это сказать. — Тебе и не нужно ничего говорить, — ответил Аластор и сложил руки перед собой. Солнечный свет поднялся выше по стене и заливал комнату золотом. — Но я решил, что ты заслуживаешь знать правду, если собираешься приходить сюда и дальше. Если собираешься и дальше позволять мне… — Он осёкся, подыскивая слово, и покачал головой. — Неважно. Суть в том, что я доверяю тебе решить, чего ты хочешь. Винсент провёл ладонью по волосам и с внезапной вспышкой стыда осознал, что всё ещё сидит в одних боксерах. «Ну конечно, — с горечью подумал он, — полуголый, лишённый всякой защиты, а Аластор тем временем остаётся совершенно собранным». — Ты когда-нибудь любил кого-нибудь? — спросил он, не успев остановить себя. Аластор обдумал вопрос так, будто тот был предметом учёного спора. — К нескольким людям я испытывал глубокую привязанность. Я восхищался ими и оберегал их. Но любовь в том смысле, в каком её понимает большинство? Пожалуй, нет. — Он повёл плечами, и жест этот был элегантным. — Полагаю, у меня недостаёт для этого внутреннего устройства. Ответ прозвучал настолько честно, настолько лишённым романтики, что Винсент рассмеялся вслух. Он смотрел на Аластора. По-настоящему смотрел: вбирал в себя изгиб его челюсти, то, как свет запутывался в его волосах, — и пытался представить, каково было бы просыпаться с этим человеком каждый день, строить жизнь из маленьких ритуалов, отдаваться тому, кто не желает прикосновений и не хочет секса, но в те редкие мгновения, когда он того требует, требует полной отдачи. — Я тоже, — признался Винсент, позволил словам осесть в воздухе и сделал ещё глоток кофе. — То есть не совсем так, — поправился он, ковыряя мозоль на ладони, — мне кажется, во мне этого тоже нет. — Фраза вышла до того лживой, что Аластор замер, не донеся чашку до губ. — Ну да, — произнёс он с таким выражением лица, которое ясно говорило: Винсент не обманул ровным счётом никого. — Слушай, правда в том, что ты кое-что изменил, — сказал Винсент. Он смотрел не на Аластора, а на древесину стола, там, где их касался свет. — Во мне. Не знаю, когда это случилось. Я никогда не знал, каково это – отдать контроль. Я всегда был тем, кто держал поводок, в каждой комнате, в каждой сделке, в каждой постели. — Его голос звучал низко. — Я понятия не имел, каково это – передать его добровольно и обнаружить, что версия меня без него куда подлиннее, чем та, что с ним. Я и не знал, что такое возможно. Аластор улыбнулся и протянул руку через стол. Его пальцы прижались к вене на запястье Винсента, и Винсент замер совершенно неподвижно. Прикосновения Аластора всегда были намеренны и всегда служили какой-то цели, и Винсент не знал, какую цель несло это. Кончики пальцев нашли его пульс и остались там, и Винсент чувствовал, как его собственное сердцебиение толкается в кожу Аластора, будто само пытаясь прижаться ближе. Затем Аластор начал очерчивать узоры — медленные, рассеянные — по внутренней стороне запястья, поверх угасающих красных полос, которые оставила шёлковая веревка. Он обвёл край одного следа большим пальцем и проследил его путь, точно читая что-то написанное, а Винсент почти не дышал. Той частью мозга, что ещё не превратилась в жидкость, он понимал: это самое щедрое, что Аластор когда-либо ему давал. Вот это. Прикосновение Аластора без всякой причины, без всякой нужды оправдывать контакт. Рука Винсента дёрнулась на столе. Ему захотелось повернуть запястье, перехватить пальцы Аластора, удержать их, но он не сделал этого – он научился хотя бы этому. Большой палец Аластора замер на точке пульса и оставался там три секунды, четыре, надавливая ровно настолько, чтобы Винсент чувствовал его подушечку, точно клеймо, а затем Аластор отдёрнул руку, взял кофейную чашку, и миг закрылся, как дверь. — Я собираюсь поработать над подкастом, — произнёс он. — В холодильнике есть еда, если ты голоден. — Позволь мне помочь! Аластор замер, уже начав вставать. — С подкастом, — уточнил Винсент. — Я мог бы помочь. Я разбираюсь в производстве. Мог бы наладить дистрибуцию, вывести тебя на платформы, где ты ещё не представлен. У тебя огромная аудитория, но ты её не монетизируешь, а твой хостинг… — Нет, — отрезал Аластор. — Подкаст мой. Я работаю над ним один. Никто никогда не прикасался к оборудованию и не слышал ни одного эпизода до выхода в эфир, и никто даже не сидел в этой комнате, когда я записываю. Так и останется. Что ж, подкаст был священен – единственное, чем Аластор не желал делиться. — Ладно, ладно, — Винсент поднял руки в притворном отступлении. — Я понял. Просто хотел помочь. — Ага, конечно, — Аластор изучал его взглядом, потом развернулся и направился к студии в конце коридора. Дверь закрылась за ним, и Винсент посмотрел вслед его удаляющейся фигуре с чувством, до жути близким к тоске.

—

Винсент сидел на диване Аластора, уже одетый, листал новости в телефоне, когда раздался звонок. Абонентом значился Итан, его ассистент, и дыхание Итана имело ту сжатую, сдержанную окраску, какая бывает у человека, которому поручили передать дурные вести и который старается сделать это без лишних комментариев. — Сегодня утром совет провёл заседание, — произнёс Итан, — без вас. Они обсуждают вотум недоверия. Рейчел позвонила мне двадцать минут назад. Винсент выпрямился на диване. — Когда голосование? — Голосование назначено на пятницу, но голоса уже подсчитаны. Всё кончено, мистер Уиттман. У них достаточно голосов, чтобы вас сместить. Он чувствовал телефон у своего уха, его вес, стекло, нагревшееся от ладони, а сквозь стену слышал, едва-едва, звук голоса Аластора – тот записывал. — Спасибо, Итан. Он повесил трубку, сел на диван и уставился на собственные руки. Он ожидал, что они будут дрожать, как дрожали в подземном гараже или когда он схватил Аластора за воротник, – но они оставались спокойны. Он поднялся, подошёл к двери студии и постучал. Запись оборвалась. Аластор открыл дверь, и лицо его выражало такую готовность к насилию, будто он обдумывал его всерьёз. — Меня, похоже, увольняют, — сказал Винсент. Выражение лица Аластора переменилось. Он отступил и распахнул дверь шире, и Винсент вошёл в студию – маленькую, безупречную, со звукоизоляцией на стенах, столом с микрофоном и мониторами и полкой, уставленной блокнотами с надписанными от руки корешками. — Рассказывай, — произнёс Аластор и сел на край стола. И Винсент рассказал: он не подтасовывал факты и не гнул их для эффекта, а выложил правду как есть – что его вычищают, а он этого не предвидел: не от этих людей и не так скоро. Лицо Аластора не выдавало ничего. — Что ты чувствуешь? — спросил он после долгой паузы. — Что я чувствую? — Винсент едва не рассмеялся. — Я чувствую себя так, будто меня выпотрошили и оставили жить ровно настолько, чтобы я успел увидеть, как мои внутренности сползают на пол. Я чувствую себя идиотом. Будто у меня должен был быть запасной план, но вместо этого я просто… — Он осёкся, не в силах закончить. Аластор кивнул, словно именно такого уровня самосознания он и ожидал. — Ты мог бы бороться, — произнёс он. — У тебя есть союзники в совете. У тебя достаточно акций, чтобы превратить голосование в схватку. Ты мог бы взыскать по старым счетам и надавить. Захоти ты – и ты развернёшь кампанию на истощение, которая выпьет из них время, силы и деньги. Ты мог бы их уничтожить. Винсент внутренне подобрался, ожидая слов, которые последуют за этим. Он снова осознал, как сильно жаждет одобрения этого человека. — Но?.. — подтолкнул он, когда Аластор не сказал больше ничего. — Но тогда ты будешь сражаться за сохранение того, что больше тебе не служит. — Тон Аластора был ровным, но не лишённым доброты. — VoxTek – это я, — произнёс Винсент, и фраза вышла совершенно обнажённой. — Это всё, что я есть! Я построил его из ничего и превратил в компанию стоимостью в миллиард. Каждая часть моей жизни завязана на нём. Даже ты… — Он осёкся, встревоженный внезапной интимностью того, что включил Аластора в этот перечень. Взгляд Аластора заострился, будто он тоже это почувствовал. — Я не говорю тебе сдаваться, — продолжил он, теперь мягче. — Я просто делаю наблюдение. Ты меняешься, Винсент, а рост это не всегда удобный процесс. Винсент уставился на одну из звукоизоляционных панелей, считая выемки. — Что, если я не знаю, кто я без этого? — Это неправильный вопрос, — ответил Аластор. — Ты уже знаешь, кто ты без этого, и ты показывал мне это несколько недель подряд. Горло Винсента сжалось. Ему хотелось, чтобы это оказалось правдой, хотелось верить, что эта версия его самого подлиннее той, что построила VoxTek, но поверить в это означало бы признать, что всё созданное им с самого начала не имело смысла, а к этому он ещё не был готов. — Мне нужно подумать, — сказал Винсент. — Думай. — В смысле, мне нужно уйти. Мне нужно… — Он потёр лицо обеими руками. — Я не знаю, что мне нужно. Аластор поднялся со стола и положил обе ладони на плечи Винсента, оказавшись так близко, что тот чувствовал запах кофе на его дыхании и видел место, где ворот халата разошёлся у горла. — Иди. Возьми время подумать. Такие решения не принимают налегке. — Когда я смогу увидеть тебя в следующий раз? — прошептал Винсент. — Это целиком зависит от тебя. Винсенту хотелось надавить, хотелось получить дату, время, что-то конкретное, за что можно ухватиться теперь, когда всё остальное ускользало, но он понимал, что сейчас ему дали ровно столько, сколько он вообще мог получить. Он кивнул, повернулся к двери и остановился. — Ал. — М? Он не знал, что хотел сказать. «Спасибо». «Помоги мне». «Скажи, что мне делать». Всё это было слишком честно, слишком близко к тому, в чём он признался двадцатью минутами ранее. Он покачал головой. — Ничего. Не бери в голову. В гостиной он собрал бумажник и ключи. За закрытой дверью студии снова зазвучал голос Аластора – размеренный, мелодичный, уже перешедший к следующей истории, словно профессиональное крушение Винсента было не более чем коротким антрактом. Винсент вышел в коридор и привалился к стене. Над головой жужжала люминесцентная лампа. Он всё ещё чувствовал цепь у горла, всё ещё чувствовал, как пульсируют следы укусов и горят красные полосы на запястьях, – доказательства того, что его переделывал человек, превращая во что-то, чьих очертаний он пока не мог разглядеть. Он чувствовал себя выпотрошенным, выскобленным дочиста, стоящим в полости, где раньше помещался VoxTek, и не находил там пока ничего, что могло бы его заменить. Аластор сказал, что он меняется, но Винсент не был уверен, что это верное слово. Он оттолкнулся от стены и пошёл к лифту. Он не чувствовал ни решимости, ни умиротворения – лишь растерянность, усталость и одиночество, более полное, чем когда-либо в жизни.

***

Такси прислала чёрный седан. Винсент сел на заднее сиденье, назвал водителю адрес VoxTek, затем достал телефон, открыл приложение подкастов и нашёл тот самый эпизод, о существовании которого знал и которого избегал. «Crimson Hour». Эпизод двести сорок первый. Он нажал «воспроизвести». Голос Аластора заполнил салон. — Верити Грин была документалисткой. Ей было тридцать четыре. Три года она кропотливо шла по следу глухого дела об убийстве Кэрол Хармон – расследования, которое без её упорства так и осталось бы мёртвым. Я пригласил Верити на это шоу в первую очередь потому, что она была дотошна и честна и потому, что верила: забытая жертва всё ещё заслуживает голоса. Грудь Винсента сжало. Пальцы стиснули колено с такой силой, что ткань собралась складками, а костяшки побелели. — Её нашли мёртвой в подземном гараже – задушенной. Расследование всё ещё продолжается. Мир потерял острый ум, понимавший, что мёртвые заслуживают завершения и достоинства, – заслуживают того, кто готов сидеть с неприглядством их смерти и не отводить взгляда. Верити Грин сидела с неприглядностью ради своего дела и ни разу не опошлила его. За окнами проплывал город. — Её смерть была грубой. Тот, кто её убил, обошёлся с ней как с порывом, как с беспорядком, который нужно просто замести, а не как с обрывающим жизнь деянием, влекущим тяжкие последствия. Слова входили в Винсента, точно лезвие, погружаемое медленно и под тщательно выбранным углом. Для любого слушателя этот эпизод прозвучал бы как дань памяти, как панегирик, как редкое и искреннее проявление уважения со стороны ведущего, взвешивающего каждое слово, но Винсент был аудиторией из одного-единственного – он слышал то, что жило под поверхностью. Презрение. Заключение, что его поступок был не чистым исполнением, рождённым мастерством или расчётом, а панической, бездумной вспышкой. Растратой. Машина свернула на Шестую авеню. Телефон Винсента лежал на бедре, и голос Аластора звучал из динамика, пока он слушал, как человек, перекроивший всю его жизнь, в тщательных, убийственных деталях описывает провал, которым обернулось его преступление. Аластор был прав. Убийство вышло неуклюжим и паническим, и тот факт, что он мог сказать это во всеуслышание, на платформе, которая значила для него больше всего на свете, а Винсент мог услышать это, ощутить всю силу осуждения – и всё равно чувствовать, как его душа поёт при звуке этого голоса… В этом и заключался ответ на вопрос, который он слишком боялся задать. Это не было одержимостью или лимеренцией, бегущей своим естественным курсом к пресыщению, как бывало всегда и со всеми остальными. Все, кто был до Аластора, следовали одной дуге: очарование, преследование, обладание, убывающая отдача. Здесь же убывающей отдачи не было – каждый слой, которого он достигал, открывал за собой более глубокий. Человек, утверждавший, что не выносит прикосновений и асексуален, был тем самым человеком, который прошлой ночью провёл тело Винсента с ужасающей точностью виртуоза. Его разобрали на части, разобрали физически и эмоционально, руками того, кто, по его собственным словам, не желал его, – и противоречия эти не отменяли друг друга, а только разжигали голод ещё сильнее. Винсент нуждался в нём как в воздухе. В его внимании, в его одобрении, в его присутствии, в его мягком смехе и острых гранях, в пугающей ясности того, что его знают и видят полностью. И если ценой пребывания на этой орбите была жизнь, ничем не похожая на ту, которую он планировал, — если это означало, что секс будет редким, драгоценным исключением, а не правилом, — он готов заплатить эту цену. «Я приму всё, что ты сможешь мне дать. Даже если это будет ничто. Даже если это будет стоить мне всего, что, как мне казалось, я хотел».