Crimson hour

Первая неделя прошла великолепно. Винсент спал до полудня, заказывал доставку из любимых ресторанов и посмотрел четыре документальных фильма об акулах. Он перебрал свой гардероб, разложив вещи по цветам, ходил в спортзал дважды в день и начал учить немецкий с помощью подкастов. Он набрасывал новые идеи для их совместных проектов: документальный сериал о реальных преступлениях, где Аластор выступал бы ведущим, а Винсент продюсером; живое шоу, в котором Винсент взял бы на себя площадки, билетную инфраструктуру и логистику, и даже набросал пробную линейку мерча. Ни одна из этих идей ещё не годилась для того, чтобы ею делиться. Аластор совершенно ясно обозначил границы подкаста, а Винсент не был настолько глуп, чтобы снова ломиться в ту же стену, но идеи были хорошими — он не сомневался в этом, — и ему просто нужно было найти верный угол подачи, верный момент и ту версию предложения, которая сможет заинтересовать Аластора. Он ловил себя на том, что проверяет почту в поисках обновлений от совета директоров, а потом вспоминал, что никаких обновлений больше не будет, и его имя уже стёрли с сайта компании. На четвёртый день второй недели он стоял у двери Аластора. — Здравствуй, cher. Выглядишь ужасно, — произнёс Аластор с усмешкой и впустил его. Винсент не уходил несколько дней. В первую ночь он спал на диване: Аластор не позвал его в спальню, а Винсент не хотел разрушать эту новообретённую близость излишней напористостью. Диван оказался далеко не идеальным, но всё же лучше, чем ночевать в собственной огромной пустой квартире. На вторую ночь Аластор кинул подушку ему на грудь, бросил: «Ты переселяешься» — и, не оглядываясь, ушёл по коридору. Винсент последовал за ним, словно обученный. Аластор спал на боку, лицом к стене, а Винсент лежал на спине, смотрел в потолок, слушал его дыхание и очень осознанно держал руки при себе. Так они и вошли в общий ритм. По утрам были кофе и стряпня Аластора, и Винсент, обычно пропускавший завтрак, не мог устоять перед изысканными блюдами, которые Аластор, казалось, извлекал из воздуха. После завтрака Аластор исчезал в кабинете, а Винсент сидел на диване и слушал приглушённый звук его голоса сквозь стену; иногда он вставал, проходил в коридор и смотрел в щель между дверью и косяком, где Аластор с наушниками на шее и блокнотом в руке читал и жестикулировал с той выразительностью, которую Винсент находил почти непристойной. Днём они гуляли, и Аластор шагал по незнакомым Винсенту кварталам, тянулся к музеям и галереям. Однажды он простоял перед одним-единственным полотном двадцать минут в полном безмолвии, и Винсент в конце концов отступил к скамейке и потянулся за телефоном. — Убери это, — произнёс Аластор, не отрывая взгляда от картины. Винсент убрал телефон и стал смотреть на Аластора – на линию его профиля в галерейном свете, на то, как он держал руки за спиной, сцепив запястье одной ладони в другой, когда изучал что-то перед собой. — На что ты вообще смотришь? — спросил Винсент спустя ещё пять минут. — На охоту. Видишь собак? Посмотри, как художник передал напряжение в их телах, каждая мышца здесь обдумана. Винсент посмотрел на картину: он видел собак и оленя. — По-моему, просто картина, — сказал он. Аластор обернулся от холста и посмотрел на него, и его взгляд скользнул вниз по лицу Винсента к его горлу, где на коже лежала цепочка, и задержался ровно настолько, чтобы обрести вес, а затем он снова отвернулся к полотну и продолжил изучать его так, словно Винсент был предметом мебели. По дороге домой они заспорили о философии. Началось с того, что Винсент упомянул Камю, брови Аластора приподнялись с интересом, а затем Винсент признался, что никогда не читал Камю, а просто видел цитату в инстаграме, и интерес угас. — Что ты читал? — спросил Аластор тоном человека, который внутренне готовится к худшему. — Я много читаю. — Назови хоть что-то. — «Атлант расправил плечи». Аластор остановился посреди тротуара. — Ой, да брось, Аластор, не будь таким снобом, всё не настолько плохо. — Именно настолько. Это объективно, непоправимо плохо. — Это книга об индивидуализме! — Это книга о посредственном уме, убеждающем другие посредственные умы, что эгоизм это добродетель, чтобы им легче было мириться с собственной эгоистичностью. — Аластор снова зашагал, теперь быстрее. — Пожалуйста, скажи мне, что ты хотя бы «Преступление и наказание» читал. — Я видел экранизацию. — Иди впереди меня, я сейчас не в силах на тебя смотреть. Винсент шёл впереди целый квартал и улыбался, а потом почувствовал, как ладонь Аластора сомкнулась у его локтя и потянула назад, и Аластор возобновил свою тираду об Айн Рэнд уже тише, но с куда большим ядом, не выпуская, однако, руки Винсента.

***

Физические стычки начались с глупости: Винсент обронил что-то небрежное о том, что джаз это организованный хаос, и не успел он осознать происходящее, как пальцы Аластора уже сомкнулись на его воротнике. Винсент толкнул в ответ инстинктивно, они опрокинули лампу и оказались на полу в коридоре, и плечо рубашки Винсента было разорвано, очки Аластора криво свисали с цепочки, а оба тяжело дышали. Аластор подмял его под себя, зажав колено между его бёдер, и его рука всё ещё была стиснута в вороте Винсента, а лицо находилось так близко, что Винсент различал янтарные крапинки в его глазах. Вот так теперь между ними случался секс, когда случался вообще, и Винсент начинал понимать, что единственным настоящим афродизиаком для Аластора было насилие: Аластор впечатывал его в стену, и резкий удар действовал, как включившийся двигатель, а потом смотрел на него с выражением, которое каждый раз походило на изумление. После этого они возвращались к тому, чем занимались прежде. Читали, гуляли, пили вино, которое Аластор много лет хранил для особого случая, а теперь откупоривал без церемоний. Винсент сидел на диване с ноутбуком, Аластор в кресле с книгой, и пространство между ними заполняло радио. Иногда под журнальным столиком ступня Аластора касалась лодыжки Винсента – точка контакта была такой крошечной, что в первый раз, да и во второй, её ещё можно было принять за случайность, но на пятый раз она возникала через несколько минут после того, как они садились, и оставалась там часами.

***

Вечера принадлежали «Céleste». Аластор спускался по лестнице в семь и делался гравитационным центром зала: он приветствовал постоянных посетителей по именам и скользил между столами, точно бог, обходящий собственный храм. Винсент начал спускаться вместе с ним – не чтобы снова стоять за стойкой, а просто чтобы быть там, занимая табурет в конце бара, который безошибочно становился его. Хаск наливал ему напитки без единого слова. Ниффти возникала у его локтя каждые двадцать минут – спросить, не нужно ли ему чего-нибудь и не видел ли он таракана, потому что ей показалось, что она заметила одного раньше и должна найти его, пока он не расплодился, — а Мимзи следила за ним через весь зал с вниманием, которое начинало походить на слежку. — Как думаешь, твои друзья меня ненавидят? — спросил Винсент однажды вечером. — Не то чтобы они были мне друзьями, но отвечу на твой вопрос так: Хаск ненавидит всех, Ниффти от тебя в восторге, а Мимзи не то чтобы тебя ненавидит – она просто решает, насколько сильную угрозу ты собой представляешь. — Угрозу чему? Аластор улыбнулся и не ответил.

***

Однажды ночью, когда последний посетитель ушёл, Хаск запер двери, а стулья уже стояли на столах, Аластор сел за пианино. Сначала он играл что-то бесформенное, просто его руки находили клавиши в низком янтарном свете, — а потом бесформенность собралась в мелодию. Что-то такое, что его мать напевала, развешивая бельё на верёвке, и чего он так и не сумел отыскать ни в одной книге, а играл теперь по памяти единственному месту, где эта мелодия существовала, — когда скрипнули ступени. Винсент спустился босиком, в одной из рубашек Аластора, которая была ему коротка в рукавах. Он был наверху, и Аластор полагал, что он спит. — Не останавливайся ради меня, — произнёс Винсент с призрачной улыбкой, сел на край маленькой сцены, свесил ноги и подтянул колени к груди. Аластор подумал было остановиться из принципа: он не любил зрителей для такого. Но Винсент выглядел до странного мягким, и внезапная острая тяжесть этого зрелища оказалась достаточной, чтобы его пальцы продолжили движение. Он перешёл во что-то более оформленное – первые такты «My Way», неторопливые, аккорды звучали низко и полновесно. Пальцы знали все переходы, голос следовал за ними, и Аластор осознавал, что Винсент слушает совсем не так, как слушали другие: он отслеживал игру, подавался вперёд вместе с фразировкой и улавливал места, где голос Аластора опускался в нижний регистр. — Хочешь спеть со мной? — спросил Аластор между тактами. — Я не делал этого много лет и, наверное, звучал бы ужасно. — Просто попробуй. — Он снова заиграл вступление, теперь медленнее. Винсент открыл рот, и то, что вырвалось наружу, было поначалу грубым и неточным. Аластор опустил тональность на полтона, Винсент попробовал снова, и на этот раз голос нашёл что-то – тёплый баритон с настоящей глубиной, такой, что мог бы заполнить целый театр. Руки Аластора дрогнули на клавишах, но он мгновенно выправился, и заминка на долю такта могла сойти за стилистический выбор. Они запели вместе. Голос Винсента то оплетал его собственный неуклюже, то, проблесками, переставал быть неуклюжим вовсе. Аластор вёл мелодию, а Винсент находил гармонию инстинктивно, и ближе к финальному куплету их голоса сомкнулись, и обертоны расцвели в пустом зале, и это было, объективно, очень хорошо. Песня закончилась. Аластор поднял руки с клавиш. — Откуда это взялось? — спросил он. — В каком смысле? — Твой голос, Винсент. Кто-то тебя учил. Винсент помолчал. — Моя мать. Она отдала меня на вокал, когда мне было девять. У меня получалось хорошо, и она думала, что я стану… — Он осёкся. — У моего отца были другие планы. — Ты мог бы выступать профессионально, — сказал Аластор. — Ну да, как же, — Винсент посмотрел на пианино. — Я выбрал деньги. — А ты действительно их выбрал? Винсент не ответил, и Аластор видел, как ходят его желваки. Затем он поднял взгляд, и прежнее выражение исчезло, сменившись той самой яркой, отводящей удар улыбкой. — Ну, в любом случае я рад, что так вышло. Быть голодающим артистом мне бы не понравилось, уж поверь. — Жаль. У тебя прекрасный голос, — произнёс Аластор и сам встревожился тому, как много вкладывал в эти слова.  Он закрыл крышку пианино, поднялся, поправил манжеты и прошёл за барную стойку. Налил себе виски и выпил половину, прежде чем Винсент успел спуститься со сцены. Аластор не понимал, откуда это взялось. Ему доводилось слышать прекрасные голоса и раньше: Мимзи умела петь, а Хаск, когда удавалось его уговорить, обладал густым, мягким бас-баритоном, который заставал людей врасплох при первом же звуке. Но голос Винсента, вырывавшийся из самого его существа, заставлял всё остальное отступать, пока Аластор не начинал чувствовать себя единственным человеком, оставшимся в целом мире. Он допил виски. — Пора спать, — произнёс он, и его голос прозвучал нормально, что стало облегчением. — Завтра у нас дела.

***

В участке не оставалось никого, кроме ночной дежурной смены и гула люминесцентных ламп, от которых, как Люциан подозревал всё сильнее, у него развивалась опухоль мозга. Перед ним стояла холодная чашка кофе, а убийство Верити Грин лежало на столе, словно могильная плита. Дело шло в никуда. Он доложил шефу, что дело не движется, — в более вежливых выражениях, — и шеф велел ему стараться усерднее, в выражениях далеко не вежливых. Скотт перестал отвечать на его звонки по этому поводу. Люциан взял резиновую уточку. — Ладно, — сказал он, — пройдёмся ещё раз. Итак, у нас есть Хартфельт. — Он подбросил уточку на столе. — И у нас есть светловолосый мужчина на записи, которого не существует: ни одного совпадения, ни одного попадания, ничего. Запись выглядит подлинной, лаборатория подтверждает, что метаданные файла не противоречивы. — Он помолчал. — Но с этой записью что-то не так. Я не знаю что, Даки, но я чувствую. Даки, метко окрещённая восьмилетней Чарли, будучи резиновой, ничего не ответила. Люциан открыл ноутбук и набрал в поиске «Crimson Hour» – последние несколько недель он слушал подкаст навязчиво, выискивая подсказку или трещину в безупречной подаче его ведущего. Вышел новый эпизод. Он вставил наушники, нажал «воспроизвести», и не прошло и шестидесяти секунд, как его кровяное давление взлетело. Темой была полицейская некомпетентность, а конкретно – нью-йоркское дело об убийстве, где ведущий детектив якобы позволил цепочке улик остыть, пока гонялся за «теорией, построенной на личной неприязни, а не на фактах». Люциан застыл. Хартфельт не назвал его имени, но детали были достаточно конкретны, чтобы любой в их отделе узнал это дело. То было прицельное унижение, уничтожающая критика неэффективного распределения ресурсов и бездарных людей, ведущих расследования, и Хартфельт рисовал картину системы, которая подводит беззащитных и укрывает могущественных. Люциан выдернул наушники и поднялся так резко, что его стул врезался в стол позади. Он прошагал несколько кругов по пустому залу, а потом заставил себя снова сесть. Взял Даки. — Он делает это нарочно, — произнёс Люциан. — Он меня провоцирует. Зачем ему провоцировать меня? Потому что я близок к чему-то. Ты не делаешь ничего подобного, если не пытаешься выбить человека из равновесия. Он хочет, чтобы я злился. Хочет, чтобы я стал неряшливым. Он опустил Даки и уставился в свои заметки. Страницы были исписаны его собственным почерком, в котором он порой сам не мог разобраться, — стрелки между именами, вопросительные знаки, круги вокруг «Хартфельта» и «Céleste», а в уголке – «Чарли» Чарли. Он не разговаривал с ней несколько месяцев, и она не отвечала на его звонки. В последний раз они виделись в закусочной рядом с её домом: она заказала салат, гоняла его по тарелке и сказала голосом, в котором было терпение, ранившее сильнее гнева, — что любит его, но больше не может продолжать этот цикл: его обещания прийти, его провалы, извинения и новые обещания. Она сказала, что ей нужно сосредоточиться на отеле и что, может быть, через несколько месяцев они попробуют снова. С того дня прошёл год. Люциан потёр лицо. Хартфельт всё глубже и глубже запускал когти в его дочь с каждым днём, и Люциану нужно было действовать, пока не стало слишком поздно.

***

Отель был переименован по предложению Аластора, в отель «Хазбин». Чарли поначалу сопротивлялась: она любила прежнее название, оно было полным надежды и оптимизма, совсем как она сама. Аластор мягко объяснил ей, что «Happy» это как раз то слово, которое заставляет спонсоров думать, будто их деньги уходят в летний лагерь, а не в серьёзное учреждение, тогда как «Хазбин» несёт в себе грязную, честную энергию тех, кем её постояльцы на самом деле и являлись: людей, которых списали со счетов. Глаза Чарли расширились, потом повлажнели, она сказала: «Это так прекрасно» – и вызвала мастера по вывескам на следующее же утро. Теперь Аластор бывал в Хазбине два дня в неделю. Он посадил Хаска за стойку регистрации — что Хаск исполнял с энтузиазмом наказуемого — и назначил Ниффти неофициальной заведующей хозяйством, а та взялась отдраивать каждую поверхность с такой свирепостью, что постояльцы её откровенно боялись. Сегодня он просматривал календарь пиар-мероприятий с Чарли в маленьком кабинете, служившем ей штабом, — на пробковой доске висели фотографии и благодарственные открытки, а на белой стоял пятилетний план, который Аластор переписывал уже дважды. — Интервью в пятницу, — произнесла Чарли, прокручивая страницы на ноутбуке. — Я подумала, что можно начать с истории Энтони: она очень сильная, и он сказал, что не против. — Энтони? — Один из наших постояльцев. Поступил к нам около двух месяцев назад из реабилитационной программы в Бруклине. У него потрясающие успехи, и, по-моему, он очень нравится Хаску. Так и было. Хаск, ненавидевший почти всех и терпевший остальных из контрактного долга перед Аластором, питал явную слабость к бывшему наркоману с громким голосом и сомнительным вкусом в одежде, который то появлялся, то исчезал в зависимости от настроения. Когда вестибюль пустел, они вместе играли в карты, и Хаск учил его покеру, а Энтони учил Хаска итальянским ругательствам. — Используй его историю, — сказал Аластор, — но согласуй формулировки с юристами: никаких полных имён, никаких деталей его наркотического прошлого, никаких упоминаний конкретной программы, и подай это как путь героя. Чарли кивнула и быстро застучала по клавишам. Она делала успехи: сострадания у неё было в избытке, а вот стратегии не хватало, и Аластор исправлял этот дисбаланс. Она доверяла ему безраздельно, что было полезно, и слегка неудобно. От стойки регистрации донёсся низкий скрипучий голос Хаска, говорившего что-то, от чего кто-то рассмеялся, и смех этот был громким и театральным. Энтони. — Они милые, — заметила Чарли, поглядев в сторону звука с лёгкой улыбкой. — Хаск поджёг бы себя, если бы услышал, как ты назвала его милым, — отозвался Аластор, — что, разумеется, и делает это зрелище столь занимательным.

***

Аластор ненавидел Шоквейва. Он возненавидел его с той самой ночи, когда впервые увидел аквариум в первое посещение квартиры Винсента, но теперь, когда он проводил там время и когда они делили ночи между его квартирой и квартирой Винсента, ненависть превратилась в непрерывный комментарий. — Это пылесос с плавниками, — говорил Аластор, наблюдая за тем, как Шоквейв нарезает круги. — Ты наделил машину именем и характером и разговариваешь с ней, как с живым существом. Это откровенно стыдно, Винсент. — Как ты можешь так говорить? Это мой сын! И в нём больше индивидуальности, чем в большинстве людей, которых я встречал! — Это говорит значительно больше о людях, которых ты встречал, чем о рыбе. Винсент не уступал в этом ни на дюйм: Аластор мог перекроить его ценности, его мировоззрение, даже его сексуальные предпочтения, но не мог тронуть Шоквейва. Винсент спроектировал его сам, в ранние дни VoxTek, когда компания ещё состояла из десяти человек в арендованном офисе. Первая модель была грубой — всего лишь мотор и оболочка, — но он перестраивал её шесть раз за эти годы, и каждая новая версия становилась сложнее предыдущей. У нынешней имелись чувствительные к давлению грудные плавники, сенсорная система боковой линии, отслеживавшая движения в комнате, и поведенческий алгоритм, который Винсент настраивал вручную, пока Шоквейв не начал двигаться так, как движется настоящая большая белая акула: тяжело, целеустремлённо, разворачиваясь всем телом. Он любил эту акулу так, как, по его представлениям, другие люди любили своих детей, с той лишь разницей, что дети были ужасными, отвратительными, плаксивыми созданиями, а Шоквейв был совершенен, прекрасен и величествен. — Это игрушка, — произнёс Аластор. — Назови его игрушкой ещё раз, — проговорил Винсент, и голос его зазвенел, — только попробуй! — Или что? Они сверлили друг друга взглядами через кухонную стойку, а потом Аластор первым отвёл глаза, что было настолько на него непохоже, что Винсент едва не забыл о собственном гневе.

—

Ещё не было и девяти вечера, а Винсент уже спал на диване. Теперь это случалось всё чаще: человек, который когда-то работал восемнадцать часов в сутки и жил на адреналине, открыл для себя понятие отдыха и предавался ему с той же всепоглощающей полнотой, с какой делал всё остальное. Он спал мёртвым сном: раскрытая книга лежала на груди, одна рука свисала с подушки, а рот был слегка приоткрыт, и во сне он выглядел на десять лет моложе. Резкие линии лица смягчались. Очки — теперь, когда не нужно было постоянно находиться перед камерами, он носил их чаще — криво сидели на носу. В аквариуме нарезал круги Шоквейв, и синий свет мягко мерцал, превращая комнату в подобие океанского дна. Аластор сидел на кухне и делал заметки в блокноте для следующего выпуска подкаста, когда механическая акула стукнулась в стекло. Она делала это время от времени – Аластор не знал почему, должно быть, всё дело было в алгоритме, который заложил Винсент. Удар породил низкий, гулкий звук, разнёсшийся по всей квартире, и Аластор поднял взгляд. Шоквейв прижимался к стеклу с ближайшей к нему стороны: тупая морда была расплющена о поверхность, чёрный глаз направлен в его сторону, грудные плавники опущены, хвост качнулся раз и замер. — Да? — произнёс Аластор, обращаясь к акуле. — Я могу тебе чем-то помочь? Шоквейв дал задний ход, описал круг и вернулся на то же место. Стук. Тот же плоский взгляд сквозь стекло. — Ты игрушка для ванной, — сообщил ему Аластор, — и я отказываюсь тебя очеловечивать. Акула снова дала задний ход, но на этот раз ушла в дальний конец аквариума, развернулась и пошла с ускорением. Она ударилась в стекло с такой силой, что вода плеснулась через край; тонкая струйка сбежала по стенке и собралась лужицей на паркете. Аластор посмотрел на лужу, потом на акулу. Акула смотрела на него своим плоским чёрным глазом, и рот её был слегка приоткрыт, будто она улыбалась. Он рассмеялся, и смех вырвался без спроса – короткий, удивлённый звук, которому решительно нечего было делать в этой комнате, — и от этого звука Винсент проснулся. Он поднял голову с дивана, волосы примялись с одного бока, и посмотрел на Аластора, потом на лужу, потом на Шоквейва, который теперь самодовольно нарезал круги. — Шоквейв только что тебя рассмешил? — спросил Винсент. — Ни в коем случае. — Ты смеялся. Я слышал. Моя акула тебя рассмешила! — Рыбина дала сбой, и механическая неполадка меня позабавила – только и всего. Ухмылка Винсента сделалась такой широкой, что, казалось, могла расколоть лицо. Он сел на диване, уже окончательно проснувшийся, и наставил на Аластора книгу, которую всё ещё держал в руке. — Ты с ним разговаривал! Я слышал, как ты с ним разговаривал! — Я всего лишь сделал наблюдение касательно его ограниченности как мыслящего существа. — Он тебе нравится! — Я его терплю. — Нет, он тебе нравится! Просто признай! Аластор отложил ручку и посмотрел на Винсента тем ровным, бесстрастным взглядом, который приберегал для моментов, когда проигрывал спор и не имел ни малейшего намерения это признавать. — Убери за своим питомцем, — сказал он и вернулся к заметкам. Винсент поднялся и вытер воду, всё ещё улыбаясь, а Аластор вздохнул, потому что уже знал: Винсент будет припоминать ему это каждый день в обозримом будущем. Рыбка снова кружила по аквариуму. Аластор больше не взглянул на неё. Но когда десять минут спустя Винсент ушёл спать, Аластор поднял глаза от своего блокнота и увидел, что Шоквейв снова прижался к стеклу и смотрит на него. Тогда он сказал очень тихо: — Убирайся прочь, нелепое создание. И вернулся к работе.

***

Люциан поехал в отель Чарли субботним утром. Он нашёл адрес через интернет, изучил сайт, перечитал каждое упоминание в прессе и каждый пост дочери об этом месте за последние полгода. Имя Аластора Хартфельта появлялось в четырёх из них, в четырёх, как «партнёр сообщества» и «дорогой друг отеля». Здание оказалось пешеходным, без лифта, в скверном районе. Новая вывеска, ручная роспись золотом по чёрному, гласила: «Отель "Хазбин"». Люциан долго разглядывал её с другой стороны улицы и пытался составить в уме то, что собирался сказать. Составлять заранее он не умел – это была известная проблема. Лилит однажды заметила, что его рот работает с семисекундной задержкой относительно мозга, а значит, когда слова наконец выходят наружу, мозг уже переключился на совершенно другую мысль, и в результате он звучит как человек, пытающийся вести три разговора разом. Лилит была права в большинстве вещей, и это являлось одной из многих причин, по которым развод был целиком его виной. Он пересёк улицу и толкнул дверь. Вестибюль был тёплым. Кто-то расставил на окнах растения, настоящие, зелёные и живые; на пробковой доске висели листовки, списки для записи и рисованный от руки плакат вечернего кино, а за стойкой регистрации сидел мужчина с седыми прядями и лицом отставного боксёра, в котором Люциан узнал одного из подручных Хартфельта. — Помочь? — спросил тот, не поднимая глаз от пасьянса. — Э-э, здравствуйте. Я ищу Чарли. Мужчина поднял взгляд, и его глаза оказались острыми, а выражение лица – недружелюбным. — Она в кабинете, — сказал он. — Дальше по коридору, последняя дверь. Люциан прошёл по коридору мимо общей комнаты, где кто-то смотрел телевизор, а ещё кто-то читал, устроившись в кресле-мешке. В здании пахло чистящими средствами и готовкой – пахло заботой, вот верное слово. Кто бы ни управлял этим местом, он заботился о нём, и свидетельства этой заботы были видны в каждой отчищенной плитке, в каждом политом растении, в каждой надписанной от руки табличке. Всё это сделала его дочь. Он постучал в дверь кабинета. Чарли открыла, и на её лице за две секунды сменилось с шести выражений, ни одно из которых не было тем, на какое он надеялся. — Папа? — Привет, солнышко. — Он попытался улыбнуться, но улыбка легла на лицо неправильно. — Я тут… видел статьи, телеинтервью. Ты делаешь потрясающую работу, Чарли, и я захотел приехать и увидеть всё своими глазами. Она стояла в дверях и не приглашала его войти. На ней был красный брючный костюм, волосы собраны в хвост, и она выглядела как мать – сходство заставало его врасплох каждый раз. — Зачем ты приехал на самом деле? — спросила она тихо. — Просто… я был неподалёку. — Он не был. Он ехал сорок минут. — Мы можем поговорить? Чарли скрестила руки, потом разомкнула их и отступила вглубь, пропуская его внутрь. Кабинет был маленьким и захламлённым. На пробковой доске висели фотографии постояльцев и спонсоров, поздравительные открытки; на столе стояла фотография в рамке – Чарли и девушка с повязкой на глазу, обе сияющие. Фотографии Люциана не было. Он сел на предложенный стул и попытался придумать, как сказать то, ради чего приехал, не прозвучав при этом безумцем. — Чарли, мне нужно поговорить с тобой об одном человеке. Его зовут Аластор Хартфельт. Её лицо переменилось: насторожённое выражение смягчилось и потеплело. — Аластор? Он потрясающий. Благодаря ему у нас теперь есть финансирование, он помогает с пиаром и со стратегией, прислал к нам двух своих сотрудников – Хаска и Ниффти. Хаск ведёт стойку регистрации, а Ниффти содержит здание в такой чистоте, какой здесь никогда не было. Он как… — Она осеклась, будто едва не сказала что-то, что ранило бы его. — Он меня очень поддержал. «Он как отец, которым ты не был». — Он опасен, — произнёс Люциан. — Чарли, я знаю, это звучит безумно, но он связан с делом об убийстве, которое я расследую. Я не могу сообщить тебе детали, но прошу тебя мне поверить. Тебе нужно держаться от него подальше. — Связан как? — Голос Чарли похолодел. — У тебя есть доказательства? Он подозреваемый? — Это сложно. Я не могу обсуждать действующее расследование, но моё чутьё мне подсказывает… — Твоё чутьё. — Она произнесла это ровно и бесцветно. — Папа, ты появляешься после целого года тишины. Ты не помогаешь с отелем, ты даже имени моей девушки не помнишь – а мы вместе уже шесть лет! — и теперь ты приходишь сюда и заявляешь, что единственный человек, который мне действительно помог, опасен, и всё это на основании твоего чутья? — Чарли… — Нет. Тебе нельзя так поступать. Нельзя отсутствовать, а потом явиться и изображать отца, когда тебе это удобно. Слова ударили его куда-то под рёбра. Он открыл рот, чтобы ответить, — и ничего не вышло. — Думаю, тебе лучше уйти, — произнесла Чарли после минуты молчания. От дверного проёма раздался голос: — Здесь всё в порядке? Аластор Хартфельт стоял, прислонившись к косяку, со скрещёнными руками и тростью, зажатой под мышкой. Он улыбался, но улыбка эта была направлена на Люциана, словно оружие, нацеленное в центр груди. — Детектив Магне, — произнёс Аластор, — какой приятный сюрприз. Вы здесь по долгу службы или это личный визит? Люциан поднялся, и стул проскрежетал по полу. — Держитесь подальше от моей дочери! — выкрикнул он, и голос прозвучал громче, чем он намеревался. Гнев сделался физическим – горячим, глупым и уже опережавшим его способность управлять им. — Я знаю, кто вы такой. Пока не знаю как, но вы оступитесь, и когда это случится, я буду рядом. Аластор склонил голову набок. — Как драматично. Что ж, я ценю убеждённость, даже когда она глубоко ошибочна. Чарли, дорогая моя, с тобой всё хорошо? Чарли кивнула и выглядела так, будто из последних сил сдерживает слёзы. И это стало тем, что его сломало: его дочь на грани слёз, и Хартфельт, называющий её «дорогая моя», и вся картина этого человека, вросшего в жизнь его ребёнка, пока Люциан стоял за её пределами как чужой, и голос из подкаста в ушах, и эта улыбка, эта проклятая улыбка, — и рука Люциана пришла в движение раньше, чем мысль успела оформиться. Он схватил Хартфельта за жилет и швырнул в дверной косяк. Это был отчаянный, глупый поступок человека, у которого закончились слова и который действовал на единственном, что ему осталось: на гордости, говорившей, что он должен суметь защитить свою дочь от чудовища, и на ярости от понимания, что он не может, потому что чудовище нравится ей больше, чем собственный отец. Голова Хартфельта ударилась о косяк, и тонкая струйка крови сбежала от виска в воротник его рубашки. Он посмотрел на Люциана с кровью на лице, и в его глазах стоял смех, и Люциан с тихим ужасом осознал в это мгновение, что сделал именно то, чего Хартфельт от него и добивался. — Папа! — закричала Чарли. Она оказалась между ними мгновенно: её ладони упёрлись в грудь Люциана и толкали его назад. Она была сильной для своего сложения, или Люциан был слаб, или он позволил ей себя отодвинуть, потому что его руки онемели, а гнев уже рушился в стыд. — Уходи, — произнесла она, и голос её дрожал. — Уходи сейчас же. — Чарли, пожалуйста, мне жаль, я не хотел… — Ты его ударил! Ты пришёл в мой отель и ударил человека! — Она плакала теперь. — Уходи и не возвращайся. Я серьёзно, папа. Не возвращайся. Люциан посмотрел на Чарли, потом на Хартфельта, который промокал кровь с виска платком и наблюдал за ним с плохо скрытым торжеством, потом на коридор за их спинами, где собрались несколько постояльцев и глазели. Он ушёл, сел в машину, стиснул руль и сжимал его, пока костяшки не побелели.

—

Чарли дрожала. Аластор проводил её обратно в кабинет и закрыл дверь. Она опустилась в кресло, закрыла лицо ладонями, и плечи её вздрагивали. Он встал рядом и положил ладонь ей на плечо и ничего не говорил – просто позволил ей плакать. — Он всегда такой, — глухо проговорила она. — Приходит, превращает всё в спектакль о себе, а потом уходит, и расхлёбывать всё приходится мне. — Я знаю, милая. Слово вышло легко. Он продолжал держать ладонь на её плече и, к своему удивлению, обнаружил, что чувство защиты, которое он испытывал к этой девушке, не было игрой. — Он думает, что ты опасен, — сказала Чарли, поднимая взгляд. Её глаза были красными. — Это же глупость. Ты лучшее, что случилось с этим местом. — Твой отец неблагополучный человек, — ответил Аластор. — Он очень сильно тебя любит, на свой лад. Мне жаль, что тебе приходится проходить через это. — Он протянул ей салфетку, и она взяла её и прижала к глазам. Он остался ещё на час, заварил ей чаю и прошёлся с ней по плану интервью, и к тому времени, когда он уходил, она была спокойнее и благодарна – настолько, что обняла его в дверях. Он позволил ей это. Объятие продлилось четыре секунды. Он раз похлопал её по спине и высвободился. В такси по дороге домой он тронул висок: боль была пустяковой, а детектив обладал физическим присутствием человека, который никогда не участвовал в настоящей драке, но вот его взгляд и та ненависть, которую Аластор в нём увидел, – они были неподдельны.

***

Винсент сидел на диване с ноутбуком и читал о немецкой грамматике – именно это, судя по всему, он теперь читал вместо квартальных отчётов, — когда в дверь вошёл Аластор. Он поднял взгляд, увидел кровь и оказался на ногах быстрее, чем ноутбук успел коснуться подушки. — О боже, Аластор! Что случилось? Аластор прислонил трость к стене, прошёл на кухню, налил себе стакан воды и выпил. Он двигался как обычно и не выглядел расстроенным, скорее, напротив, казался смутно удовлетворённым. — Детектив Магне сегодня навестил отель и попытался предупредить Чарли на мой счёт, — произнёс он. — Когда его риторика не возымела желаемого результата, он прибег к физическому воздействию. Зрение Винсента сузилось, и комната сжалась до участка волос Аластора с запёкшейся кровью и засохшей бурой полосы на его воротнике. Это чувство было ему знакомо – тот самый двигатель, который однажды уже привёл его в подземный гараж. — Я убью его, — проговорил он сквозь стиснутые зубы. — Нет, не убьёшь. — Он поднял на тебя руку. — Винсент уже двигался к двери. Ключи лежали на стойке, куртка на стуле, и маршрут до участка выстраивался у него в голове сам собой. Аластор шагнул ему наперерез, положил ладонь плашмя на его грудь, прямо на грудину, и надавил – и нажатие это не было нежным, и Винсент почувствовал, как основание его ладони давит в кость. — Винсент. Остановись. — Он тебя ударил! — Это был толчок. Мой висок задел дверной косяк. Это царапина. — Мне всё равно, что это. Он тебя тронул – этого довольно. Ладонь Аластора оставалась на его груди, а взгляд сцепился с его собственным и держал, и Винсент ощущал силу этого взгляда, точно физическое ограничение. Ему хотелось прорваться сквозь него, и каждый нерв в его теле кричал о том же. — Если ты отправишься в участок и нападёшь на офицера полиции, тебя арестуют, и всё, что мы построили, рухнет за один день. — Голос Аластора звучал ровно. — Думай. Дыхание Винсента было сорванным, и он чувствовал своё сердцебиение, отдающееся в ладонь Аластора. — Мы сделаем это по-моему, — произнёс Аластор, — а не по-твоему. Долгое молчание. Желваки Винсента двигались, кулаки оставались сжатыми.  — По-твоему, — выговорил он сквозь зубы. — У Хаска есть контакты – люди, которые занимаются слежкой. Я хочу, чтобы за Магне наблюдали: его расписание, с кем он говорит. Я хочу знать, что ему известно, – и я узнаю. — Ладонь Аластора смягчилась на его груди, и большой палец прошёлся по ткани один раз. Маленький, почти бессознательный жест. — Он меня подозревает, Винсент, и выстраивает теорию. Она жидкая и скверно сконструирована, но он настойчив, а настойчивость иногда восполняет некомпетентность. — Значит, решим вопрос. Я хочу, чтобы этого ублюдка уничтожили. — Мы должны быть осторожны. Он полицейский офицер, и если он исчезнет, возникнут вопросы, на которые мы не сможем ответить. Винсент посмотрел на засохшую кровь на виске Аластора, поднял руку и легонько прикоснулся к ней кончиками пальцев. Аластор не дрогнул и не отстранился, а позволил его пальцам обвести эту линию, и когда ладонь Винсента опустилась, он перехватил её за запястье и удержал. — Терпение, cher, — произнёс Аластор. — Мы разберёмся с детективом, но сделаем это как следует, или не сделаем вовсе.