Crimson hour

В Тойоте Камри пахло кофе и китайской едой из бистро с позавчерашнего вечера. Люциан припарковался на восточной стороне улицы, в двадцати метрах к югу от перекрёстка, отодвинув сиденье назад и выключив двигатель. Даки сидела на пассажирском сиденье и была прислонена к пряжке ремня безопасности. Жёлтая краска на её голове облупилась за годы, проведённые в том, что её хватали, ставили и хватали снова, — и это была единственная вещь, которую он забрал со своего стола в участке и которая имела значение. Всё остальное поместилось в одну картонную коробку: его кружка, фотография Чарли с университетского выпуска и заметки по делу, которые он успел откопировать до того, как его вывели из здания. Само дело ему забрать не позволили. Дело больше его не касалось – так говорилось в письме от шефа, которое он перечитал трижды, а затем сложил и убрал в бардачок. Изменённое назначение, жетон и табельное оружие изъяты, учётные данные деактивированы до завершения расследования отдела внутренних расследований, явиться в кабинет 414 в понедельник для переназначения. Пока же он сидел здесь, на боковой улице, в 01:40 ночи, и наблюдал за кварталом, где бар Аластора Хартфельта уходил ниже уровня тротуара. В его распоряжении были термос с кофе, полпакета арахиса, блокнот, ручка и личный телефон – вот и все ресурсы, и теперь это был его отдел. Пара прошла мимо машины, не заглянув внутрь. За углом развернулось такси и исчезло. Улица снова затихла. Люциан занимался этим уже три ночи. В первую он припарковался слишком близко к бару, и оттуда вышел мужчина, встал на тротуаре с сигаретой и глядел прямо на его машину достаточно долго, чтобы Люциан завёл двигатель и уехал. Во вторую он сидел здесь, дальше, в пятне неработающего фонаря, где на лобовое стекло ложились тени строительных лесов. В третью он пробыл до четырёх утра и не увидел ничего полезного. Сегодня была четвёртая ночь, и его тело начинало складываться внутрь себя. Поясница ныла от автомобильного сиденья, глаза были сухими и зернистыми, он не брился пять дней, и его отражение в зеркале заднего вида выглядело как человек, которому не следует сидеть за рулём в такой час. Сон сделался проблемой – не та его часть, где нужно было заснуть, потому что засыпал он за секунды и глубинная, до костей, усталость утягивала его вниз, словно рука, дёрнувшая за лодыжку. Проблема заключалась в том, что случалось, когда он закрывал глаза: кошачья улыбка Хартфельта в дверях отеля, кровь на его лице, крик Чарли, — и эта петля прокручивалась на катушке, которая начиналась заново каждый раз, когда заканчивалась, и с каждым повтором детали заострялись: точная высота голоса Чарли, когда она сказала «уходи»; то, как глаза Хартфельта сделались яркими и весёлыми – так смотрит человек, когда шахматная фигура встаёт именно туда, куда он передвинул её три хода назад. Люциан просыпался рывком, с мокрой от пота рубашкой и челюстью, сжатой до зубной боли, а часы показывали, что он спал одиннадцать минут. Поэтому он пил кофе, сидел в машине и не спал, потому что бодрствование было лучше петли. Он избегал своей квартиры, места, где каждая поверхность напоминала ему о том, что он потерял. Кухонный стол был завален распечатками и каракулями, а стена за ним обзавелась разраставшимся созвездием листов, прилепленных скотчем и соединённых маркерными линиями: имена, даты, места, — и эта стена была первым, что он видел, просыпаясь, и последним, что видел перед уходом, и она начинала выглядеть, как он и сам понимал, точно такой реквизит, какой в кино появляется у человека перед тем, как он совершит нечто необратимое. Он взял Даки и положил её на колени. — Ладно, — сказал он, и голос его был хриплым. Он ни с кем не говорил уже два дня, если не считать кассира на заправке и женщины в бакалейной лавке, спросившей, всё ли с ним в порядке, на что он ответил: «Да, всё хорошо, просто устал».  — Итак, теория. Бар Хартфельта центр его операций. У него должны быть сообщники, и кто-то выполняет за него грязную работу. Если я вычислю кто – я найду связь. Связь должна существовать. По противоположному тротуару прошёл мужчина, и Люциан потянулся за телефоном, но остановился: мужчина был старым, сгорбленным и выгуливал собаку, – не то, что он искал. Он откинулся на сиденье, уставился на улицу и ждал. Самым жутким в Хартфельте была улыбка, и она не шла у Люциана из головы: в дверях отеля, направленная на него, и в ту секунду после толчка, когда кровь потекла по его виску, а глаза зажглись удовлетворением. Хартфельт подал жалобу в тот же день. Запись с камер отеля прибыла в участок через несколько часов – её доставил адвокат, на чьей визитке значилось, что он представляет Аластора Хартфельта в деле о неспровоцированном нападении. Запись была чистой и убийственной: она показывала, как детектив набрасывается на гражданское лицо в присутствии свидетелей, включая собственную дочь, попавшую в кадр с криком. Отдел внутренних расследований вызвал его. Он просидел в комнате с двумя следователями и профсоюзным представителем и отвечал на вопросы 90 минут, а когда всё закончилось, у него забрали жетон и оружие и сказали, что он получит уведомление о решении. С тех пор прошло шесть дней. Он пытался позвонить Скотту дважды, и оба раза звонок уходил на голосовую почту. Скотт не перезвонил. Он пытался позвонить Чарли девять раз – девять голосовых сообщений, каждое длиннее и отчаяннее предыдущего, и каждое уходило в пустоту её заблокированного номера. Он представлял, как они копятся где-то в системе: груда его собственного голоса, произносящего «солнышко», «пожалуйста» и «мне жаль» в никуда. На углу притормозило такси, но из него никто не вышел, и через мгновение оно поехало дальше. Люциан допил последний кофе — холодный и горький, — проглотил, поставил термос на пол, взял блокнот и уставился на три ночи записей: время, описания, погодные условия. Вскоре после трёх ночи бар начал пустеть, и посетители поднимались по ступеням парами и маленькими группками, а их голоса разносились в холодном воздухе. Люциан смотрел, как они рассасываются по такси и по кварталу, и к четверти четвёртого улица снова затихла. Свечение снизу потускнело, потом погасло, и по лестнице поднялись две фигуры. Люциан подался вперёд так резко, что его колено ударилось о руль. Первая была безошибочной: осанка, трость, обдуманный шаг. Аластор Хартфельт. Позади него, выше на полголовы, мужчина в тёмном пальто: широкоплечий, ладный, двигающийся с уверенностью, — и оба они поднялись по ступеням в жилой дом. Люциан схватил телефон и завозился с камерой. Руки его тряслись, и когда он наконец поднял телефон, они уже скрылись. Он сделал два снимка, и оба были размыты, а фигуры темны. Он уставился на фотографии: бесполезно, ничего различимого. Взял блокнот и записал: «3:30. Хартфельт вышел с неизвестным мужчиной. Высокий, 185–190 см, атлетического сложения». Потом просидел в машине ещё десять минут, глядя на пустую улицу, поехал домой, и впервые за неделю в его голове играло что-то помимо петли.

***

На следующую ночь он был готов. Он взял больше кофе, сэндвич из гастронома и плед для ног и припарковался на том же месте в шесть вечера. Телефон лежал на приборной панели с открытым приложением камеры и убавленной до минимума яркостью экрана, а купленное за восемь долларов крепление держало его неподвижно против лобового стекла. На этот раз он не собирался упустить момент. Час спустя бар открылся, посетители прибывали в обычном порядке, и Люциан смотрел, как они спускаются по ступеням, записывал время и описания и старался не замечать окоченения в плечах и боли за глазами. Аластор Хартфельт и высокий мужчина шли по кварталу с юга плечом к плечу. У Хартфельта была его трость, а высокий шагал рядом в том же тёмном пальто, что и прошлой ночью, засунув руки в карманы и слегка наклонив голову к Хартфельту, будто слушая его. Они перешли улицу в ногу и спустились по ступеням в бар, и телефон Люциана успел сделать три кадра: на двух профиль высокого мужчины был виден, когда он проходил мимо, а на третьем он повернул голову. Люциан отложил телефон и написал: «19:15. Хартфельт прибыл с тем же мужчиной. Шли вместе с юга. Судя по всему, уже были вместе до прихода». И стал ждать. Часы тянулись. Люциан съел сэндвич, пил кофе и наблюдал за лестницей, за улицей, за случайными прохожими – и думал обо всём и ни о чём, и о том, что означает, что у Аластора Хартфельта есть кто-то в его жизни: кто-то близкий, кто идёт рядом с ним, заходит в его бар, а потом в его квартиру. Кем был этот высокий мужчина? В двенадцать минут третьего ночи те же двое появились снова: сначала Хартфельт, за ним высокий мужчина, поднимавший воротник пальто от холода. Они на мгновение задержались у верхней ступени, Хартфельт сказал что-то, чего Люциан не мог расслышать, а высокий рассмеялся, и звук разнёсся по пустой улице. Потом они направились к входу в здание. Люциан проводил их взглядом. Телефон всё ещё был закреплён на держателе, но улица тонула в темноте, и всё, что его камера могла поймать сейчас, – это зерно и тени. Ему требовался свет получше, требовалось дневное время. Он поехал домой в четверть четвёртого утра. Улицы были пусты, не считая фургонов доставки, такси и случайных пешеходов, шагавших быстро и не поднимая головы, и Люциан вёл машину одной рукой, а его разум уже выстраивал расписание на завтра. Он вернётся днём, застанет их на входе или на выходе, или идущими по тому же кварталу при свете дня, и поймает это лицо в полном солнечном свете.

***

Он вернулся на следующий день в три часа дня. На этот раз он припарковался в другом месте, на полквартала южнее, под углом, чтобы лобовое стекло смотрело прямо на вход в здание и на лестницу, ведущую в бар. Послеполуденный свет был хорош – ровный, плоский, — телефон стоял на креплении, камера была настроена на серийную съёмку, и Люциан ждал. В пять сорок высокий мужчина появился на улице один. Он шёл быстро, держа руки в карманах пальто, и Люциан едва не упустил его, потому что высматривал двоих. Высокий пересёк улицу, и телефон Люциана отснял серию в двенадцать кадров. На трёх лучших он был обращён почти в анфас, и свет оставался достаточно чистым, чтобы Люциан мог разглядеть всё его лицо. Он видел это лицо раньше на экране или, может быть, в новостной передаче, мелькавшей фоном в каком-то баре. Он пока не мог определить его, сидя в машине с мозгом, работавшим на кофеине и ярости, но лицо было знакомым. Возможно, знаменитым.

***

Его квартира представляла собой хаос. Кухонный стол был погребён под распечатками, а стена за ним выглядела ещё хуже: страницы из блокнота, печатные статьи, рукописные заметки и фотографии из машины, прилепленные малярным скотчем и соединённые линиями, которые он чертил синим и красным маркером, — красным для подтверждённых связей, синим для теорий, и синего было больше. Он бросил ключи на стойку, посадил Даки на стол и открыл ноутбук – шестилетний Виндоус, который грелся и тормозил, а в левом нижнем углу экрана шла трещина с того самого раза, когда он уронил его с дивана. Он загрузил фотографии с телефона и открыл лучшую – шестой кадр из дневной серии, тот самый, где лицо высокого мужчины было повёрнуто к камере. Экран был больше, но недостаточно. Он увеличил изображение, и черты лица сохранили чёткость даже при двухстах процентах: подбородок, тёмные волосы с более светлыми прядями – и глаза, достаточно ясные, чтобы увидеть, что они двух разных цветов: синий и зелёный. Гетерохромия. Он открыл браузер, перебрал разные вариации запросов о знаменитостях с гетерохромией и не получил ничего полезного, пока наконец не попробовал «CEO с гетерохромией» — и не наткнулся на статью о Винсенте Уиттмане, бывшем генеральном директоре VoxTek Industries. Пресс-фотография показывала мужчину лет тридцати пяти с резко очерченной челюстью, тёмными волосами и глазами, которые были, безошибочно, двух разных цветов: один синий, другой зелёный. Люциан поднёс телефон к экрану ноутбука: зернистый снимок слежки рядом с высокоточным пресс-портретом, и ракурс был другим, и освещение другим, и разрешение несравнимым, но лицо было тем же самым лицом. Он отодвинулся от стола, подошёл к кухонной раковине, включил холодную воду и сунул под неё руки, и сердце его колотилось в горле, в запястьях, в висках. Он досчитал до десяти, выключил воду и вернулся к ноутбуку, сел, потом встал, прошёлся к окну и обратно и снова сел и принялся искать. Интернет дал ему всё – всё это было публичным и просто лежало там, дожидаясь, пока кто-нибудь заглянет. Винсент Уиттман, тридцать пять лет, был самым молодым CEO публичной технологической компании в стране: профили в «Форбс», обложки журналов, выступления на TED, — и описывался как обаятельный, безжалостный, провидец, человек, построивший империю. А затем, несколько недель назад, он её разрушил. Люциан нашёл видео с «Вэнгард Рипорт»: Уиттман разговаривал с ведущим, обличал собственную компанию, продавал свои личные акции, и цена акций рушилась в реальном времени. Пресса назвала это нервным срывом, но Уиттман просто ушёл от компании стоимостью в миллиарды, а перед этим учредил фонд. Люциан нашёл открытые документы: Художественный фонд Уиттмана, зарегистрированный за несколько дней до эфира; совет директоров – Винсент Уиттман, единственный попечитель; первоначальный капитал сформирован за счёт продажи личных акций VoxTek; миссия – поддержка искусства, социальных инициатив и общественных организаций. Всё выглядело так, будто у Уиттмана случился кризис совести, и Люциан не мог не почувствовать к нему уважения, но его интуиция покалывала. Мог ли это быть тот самый фонд, который дал Чарли деньги? Он встал, подошёл к стене, оторвал кусок малярного скотча, написал на странице блокнота «Хартфельт» и прилепил её к стене, после чего провёл красную линию к «Уиттману» и синюю к «Чарли». Линии складывались в фигуру, и фигура эта была паутиной, а Аластор Хартфельт сидел в самом её центре. Он отступил на шаг и оглядел всю стену. Она выглядела как стена человека, утратившего различие между расследованием и одержимостью. Он подумал позвонить кому-нибудь – Скотту, репортёру, да кому угодно, — но любая версия этого разговора кончалась одинаково: отстранённый детектив с жалобой о нападении, разрушенной карьерой и конспирологической теорией. Он слышал эту тишину на другом конце провода ещё до того, как снимал трубку. Люциан вернулся к ноутбуку, открыл новые вкладки и начал читать о VoxTek.

—

Он читал пять часов стоя у кухонной стойки, потому что не мог усидеть на месте, расхаживая между стойкой и стеной, сидя на полу с ноутбуком на журнальном столике и спиной, прижатой к дивану, — и его глаза горели, а разум работал на той частоте, которой не достигал уже много лет. В какой-то момент кофе закончился, и он заварил ещё и обжёг язык, выпив его слишком быстро, и заметил это лишь позже, когда кожа на нёбе стала саднить. Он съел два крекера из пачки, которую нашёл в шкафчике, и уронил крошки на клавиатуру, и смахнул их не глядя. VoxTek создавал инструменты искусственного интеллекта, способные генерировать фотореалистичное видео, неотличимое от реальной камерной съёмки. Люциан не понимал и половины, но узнал достаточно: он нашёл демонстрационное видео с технологической конференции двухлетней давности, где инженер VoxTek показывал ролик с женщиной, идущей по парку. Женщина не была настоящей – она никогда не существовала. Её лицо было сгенерировано, её походка была сгенерирована, тени, которые она отбрасывала на траву, были сгенерированы. Люциан посмотрел этот ролик четыре раза, и с каждым разом женщина выглядела всё реальнее – или его понимание того, что значит «реальное», становилось всё менее устойчивым, — и к четвёртому просмотру он уже не мог отличить сгенерированную запись от документальных кадров самой конференции, которые ей предшествовали. Если можно было сгенерировать человека, который никогда не существовал, и поместить его в запись, которая выглядела подлинной, – значит, можно было создать подозреваемого, которого никогда не найдут. Можно было стереть настоящего убийцу и заменить его фантомом, лицом, которое ни за что не совпадёт ни с одной базой данных, потому что никогда не принадлежало живому человеку. Люциан подумал о светловолосом мужчине. Тот самый блондин с записи из подземного гаража: 167 сантиметров, бледный, тёмное пальто. Ни одного попадания в системах распознавания лиц, ни одного совпадения с любой другой камерой в радиусе мили от гаража – ни до, ни после убийства. Человек, который вошёл в подземный гараж, убил Верити Грин, вышел и перестал существовать. Техническая команда изучила запись и признала её подлинной: метаданные чисты, файловая структура не нарушена, следов фальсификации нет. Но техническая команда ошибалась: технология, позволявшая такое, до недавнего времени была теоретической, и Люциан не знал, воплотил ли её VoxTek в реальность, но это было возможно. Люциан перестал мерить шагами комнату, встал на кухне, прижал обе ладони к стойке и налёг на них, пока руки не задрожали. Он был прав. Винсент Уиттман и Аластор Хартфельт состояли в романтической связи. Аластор Хартфельт по какой-то причине хотел смерти Верити Грин, а Винсент Уиттман обладал технологией, позволившей ему уйти от ответа. Белокурый мужчина на записи из гаража был фантомом, сгенерированным ИИ и вставленным в переписанные кадры, чтобы сделать убийство нераскрываемым. И те же самые двое теперь были связаны с дочерью Люциана. Пульс его впервые за несколько недель был ровным, руки перестали трястись, а тело и разум указывали в одном направлении. Он не мог доказать ничего из этого. Он был отстранённым детективом без доступа к базам и без доверия. Явись он завтра в участок и изложи всё это, шеф выставил бы его за дверь, а пойди он в прессу – оказался бы опозоренным копом с вендеттой против человека, подавшего на него жалобу, и к тому же Уиттман, вероятно, имел связи во всех крупных пиар-компаниях Нью-Йорка, так что у Люциана просто не было сил с ним бороться. Но теория была верной, и он знал, что она верна. Он взял телефон. Чарли по-прежнему блокировала его номер. Он открыл её контакт, посмотрел на него и закрыл, а потом нашёл на ноутбуке сайт Хазбина и набрал номер стойки регистрации. Гудки шли четыре раза, пять, и он уже собирался повесить трубку, когда ответил голос – быстрый, яркий и взятый чуть выше, чем нужно, словно колибри, научившаяся пользоваться телефоном: — Отель Хазбин, это Ниффти, чем я могу вам помочь? Люциан выдохнул с облегчением: это была не та мрачная личность с седыми волосами, которую он засёк как одного из людей Хартфельта, а молодая судя по голосу девушка. — Да, э-э, здравствуйте. Я пытаюсь связаться с Чарли Магне. Она на месте? — Чарли пока нет! Могу я передать сообщение? Люциан потёр лицо. Сообщение. Он мог оставить сообщение незнакомке на стойке и надеяться, что оно дойдёт до дочери раньше, чем до кого-то ещё. Это был риск, но больше у него ничего не было. — Да, — сказал он. — Передайте ей, пожалуйста, что звонил её отец, Люциан, Люциан Магне. Скажите, что мне нужно кое о чём её спросить: знает ли она человека по имени Винсент Уиттман и познакомил ли их Аластор Хартфельт. Вы не могли бы спросить у неё это? Это важно. А потом не могли бы вы попросить её перезвонить мне? — Конечно! Уиттман, Аластор – записала! — Спасибо. Передайте, что я люблю её. — Оки-доки! Я обязательно прослежу, чтобы она получила сообщение! Он повесил трубку. Женщина на телефоне звучала молодо, услужливо и, казалось, совершенно не подозревала, что принятое ею сообщение содержало составные части дела об убийстве, в чьё существование не верил никто в мире, кроме человека, который ей его продиктовал. Она запишет это на стикере, прилепит на стол Чарли, Чарли это прочитает и решит, что её отец окончательно сорвался с катушек. Сообщение дойдёт до Чарли, или не дойдёт. Она перезвонит ему, или не перезвонит. А пока что Люциан снова вернётся в машину, припаркуется на боковой улице и будет следить за входом в бар в ожидании, когда Винсент Уиттман появится вновь.

***

Когда Аластор приехал, Чарли была в кабинете. Перед ней стоял открытый ноутбук, телефон лежал экраном вниз, и она грызла кончик ручки. Через две минуты после того, как Люциан Магне повесил трубку, Ниффти позвонила Аластору и продиктовала сообщение с той бодрой точностью девушки, которая не понимала его значения, но отлично понимала: всё, что связано с именем Аластора, следует докладывать ему напрямую. — Доброе утро, дорогая моя. — Аластор поставил перед ней на стол кофе – он начал приносить его в те дни, когда приезжал. — Доброе, — она взяла чашку обеими руками, — спасибо. Он сел напротив и открыл папку с пиар-материалами. Им нужно было подготовиться к спонсорскому мероприятию, разобраться с журналистским запросом и подписать три заявки на приём новых постояльцев. Обычно Чарли бывала воодушевлена этой работой, но сегодня она глядела в телефон. — Тебя что-то тревожит? — спросил Аластор, не поднимая взгляда. Чарли помолчала. — Ниффти передала мне сообщение от отца. Он звонил и спрашивает о ком-то по имени Винсент Уиттман. — Она посмотрела на Аластора. — Он хотел знать, познакомил ли ты меня с ним. — И что ты ему ответила? — Ничего. Я не перезвонила и не собираюсь. — Чарли снова взяла ручку и постучала ею по столу. — Я даже не знаю, кто такой Винсент Уиттман. То есть я знаю, что это имя стоит в банковском переводе, но я никогда его не встречала. — Это мой друг. — Тогда почему мой отец на нём зациклился? — Твой отец расследует дело, которое его поглотило, и я подозреваю, что он выстраивает связи, которых не существует. — Аластор вытащил из папки первый документ и положил его между ними. — Это именно то, что он делает, судя по твоим рассказам: он за что-то цепляется и уже не может отпустить. Чарли кивнула, и ободки её глаз были красны. — По словам Ниффти, он звучал очень плохо, — тихо сказала она. — Сказала, что он звучал усталым. Аластор помолчал. — Может, мне ему позвонить? — спросила Чарли. — Это целиком твоё решение, но я бы предложил подождать, пока ты не будешь готова к разговору, который не кончится тем, что вы оба причините друг другу боль. У одержимостей твоего отца есть закономерность, и ты рассказывала мне, чем эта закономерность заканчивается. — Да, — вздохнула Чарли. — Ты прав. Ладно, давай займёмся спонсорским мероприятием. Они проработали час: Аластор задавал вопросы и делал заметки в своём блокноте, просматривал список гостей и тезисы для приветственной речи Чарли, а когда уходил из отеля –позвонил Хаску. — Мне нужно всё, что есть у твоих людей на Магне.

***

Винсент пришёл в «Cèleste» по просьбе Аластора. Бар был закрыт, стулья подняты на столы, а Хаск ушёл на ночь. Винсент взлетел по лестнице через две ступеньки, сел на табурет через стойку, не снимая пальто, и выглядел как оголённый провод, гудящий на той частоте, что грозила разбить вдребезги стеклянную посуду. — Что происходит? Аластор налил два стакана бурбона и подтолкнул один через стойку. — Люди Хаска следили за Магне десять дней, и за это время он четыре ночи парковался на этом квартале между шестью вечера и тремя ночи, а однажды приехал в три часа дня. Серая Тойота Камри, 20 метров к югу от перекрёстка. Он сидит там и фотографирует всех, кто входит и выходит. Винсент кивнул, слушая лишь вполуха и уже заново прокручивая в голове предыдущие десять дней, свои собственные передвижения, возможность блеска объектива через дорогу, и его пальцы забарабанили по стойке. — У него есть фотографии? — спросил он. — Он видел, как мы поднимались наверх вместе? — Да. Винсент зажмурился. — Он знает. — Подозревает, а это другое. Если бы знал – не сидел бы в засаде, а действовал. Винсент отпил глоток бурбона, и Аластор наблюдал за ним поверх ободка своего бокала. — Он оставил сообщение в Хазбине для Чарли, и Ниффти передала его мне ещё до того, как оно попало к ней. Он спрашивал о тебе по имени. Палец Винсента вдавился в древесину стойки. — Откуда у него, чёрт возьми, моё имя? — Ты не самый трудный для опознания человек, cher, — улыбнулся Аластор и потянулся через стойку, и его пальцы невесомо скользнули по щеке Винсента и постучали по коже рядом с правым глазом. — Один поиск в Гугле. — Думаешь, он знает, что это я убил Верити? Аластор наклонил голову и задумался. — Полагаю, он подозревает, что ты был замешан, да. Скорее всего, он уже прочитал о VoxTek и о том, на что способны ваши хвалёные ИИ-инструменты, но у него нет ничего, что имело бы доказательную силу. Этот человек отстранённый детектив, за которым тянется история насилия в отношении того самого лица, за которым он теперь следит, и его репутация скомпрометирована заранее. Если он выступит с обвинениями, это спишут на отчаяние или преследование. Винсент сделал медленный вдох. — Нужно, чтобы это выглядело так, как все уже и без того ожидают: самоубийство. Аластор ничего не сказал, позволяя этим словам свернуться и осесть в густом воздухе между ними, а затем с едва заметным наклоном подбородка и вспышкой зубов, в которой было больше от волка, чем от человека, произнёс: — Именно, Винсент. Человек, находящийся под следствием, отстранённый, отчуждённый от единственного ребёнка и всех, кому он ещё мог быть небезразличен, – такой сюжет пишет себя сам. Но действовать нужно быстро: Хаск говорит, что Магне неспокоен, не спит и вся его энергия направлена на нас. Винсент растопырил пальцы по столу. — Я могу это сделать. Пожалуйста, позволь мне сделать это, Аластор. Глаза Аластора сощурились. — Какое рвение. И с какой стати я должен позволять тебе это после того беспорядка, который ты устроил мне в прошлый раз? — Я буду твоим оружием. Ты придумаешь план, а я последую за тобой, обещаю. Я просто хочу, чтобы он был мёртв. Никто не смеет поднимать на тебя руку. Никто. Аластор подался вперёд, опёрся локтями о стойку и прижал кончики пальцев друг к другу, а улыбка его была тонка, как бумага, и вдвое острее. — Кроме тебя, разумеется. Из Винсента вырвался слабый смешок, и он потёр лицо, будто пытался стереть эту улыбку с собственных губ. — Тебе это нравится. — Возможно, — улыбка Аластора не дрогнула. — Ладно. Когда сделаем это? Завтра? — На следующей неделе. Мне нужно устроить ещё несколько вещей, а потом он твой, дорогой.