First. Last. Eternal.

      Энжи хорошо помнит то лето, когда впервые увидела братьев Клейнтонов. Тогда по главной дороге через весь город проехал чёрный автомобиль, рычащий, будто степной койот. Все уступали ему дорогу с тем благоговейным, немного испуганным уважением, которое Энжи раньше наблюдала только в церкви.       Она помнит, как чёрная глянцевая дверь отворилась. Из машины вышел мужчина: худой, подтянутый, очки в тонкой золотой оправе. Его равнодушное понурое лицо с отпечатком властности заставило Энжи быстро отвести взгляд. Не страх – чистый инстинкт, воспитанный поколениями.       За ним вышли они. Два брата, такие разные, что их едва ли можно назвать роднёй с первого взгляда. Старший, Абрахам – высокий, долговязый, со столь же вытянутым лицом, как у отца. Младший, Бенджамин… Его она почти не разглядела. Заметила только, как раздражённо он пнул камень с дороги. Тот отскочил и, кажется, застрял в стоке.       Энжи прищурилась. Она знала, куда направляются эти люди – туда же, куда и все остальные богачи, приехавшие в их сонный город. Они всегда шли к высоким воротам чопорного пансиона Мерсербург. Колючее, надменное место, созданное для тех, кому прямая дорога в высший свет (и это, чёрт побери, забавно).       Энжи негромко выдыхает, щёлкнув пальцами. Запомнила. Когда приехали, на какой машине и насколько богат их отец… Маленькие детали сплетались в привычку, в уверенность, в жажду. В конце концов, она развернётся и уйдёт, потому что роскошная чёрная машина уедет, а девочка в застиранном платье останется в затхлом захолустье.       Ей пятнадцать. Отец наотмашь бьёт по лицу, щека наливается болью, перед глазами пляшут звёзды.

— Ты где шлялась? Опять в центре города? Узнаю, что перед парнями хвостом крутишь – убью, Энжи… В нашей семье блядей не держат. В МОЕЙ семье нет и не будет шлюх.

      Энжи сжимается, но смотрит на него подобострастно. Отец отвратителен, от него воняет дешёвым пойлом, керосином и перегаром. У него раскрасневшееся лицо, всклоченные волосы и голубые, но почти выцветшие от пьянства глаза. А ещё руки, такие тяжёлые, грубые, жестокие руки… Высекают искры. Высекают гематомы по коже. — Я бегала по маминому поручению, пап… — лепечет Энжи. Ей смешно и забавно от собственного притворства, но это – лишь путь выживания. Потому что отец не шутит, он и вправду может убить. — Ну-ну, — он грубо встряхивает её за шиворот и останавливается. – Ещё раз увижу тебя рядом с Вики Уотерс – передние зубы выбью. Вики – дрянь и шлюха. Запомнила, блять?       Энжи кивает. Поспешно, быстро-быстро, а глаза слезятся от досады. Вики тайком даёт ей косметику… Вики многое знает. О парнях тоже, а Энжи любые знания впитывает, как губка. Особенно такие по-лез-ны-е. — Больно, Анжелика? Потерпи, сейчас помогу…       После отца приходит мать. Всегда жалостливая, всегда с уставшими, запавшими глазами. Скромная, как церковная мышь. Дрожит от его грозного голоса, глаза прячет. Она громче всех причитает: — Ты такая хорошенькая, Энжи… Но это грех, ты пойми. Грех быть красивой.       И от этих слов ей почему-то больнее, чем от побоев, вони и ругани отца. Потому что мать пытается привить покорность и утащить Энжи за собой в эту чёртову выгребную яму. Мамочка-то, вероятно, об одном мечтает: вот выйдет её дочка замуж за толстомордого фермера, нарожает ораву детишек, будет по воскресеньям ходить в церковь…       Энжи знает: так проще. Но ей нахер не сдались простые пути. Вместо этого она мило улыбается и просит: — Мам, я же могу завтра к тебе на работу заскочить?       Женщина горбится. Горбится и кивает, как немой болванчик. Она прачка при пансионе Мерсербурга. Её ладони покрасневшие, местами треснувшие до крови, работа тяжёлая, оплата скупая, но… Это даёт Энжи пра-во. Право проскочить через крохотную калитку в обитель богачей. И смотреть, наблюдать, впитывать… Не отрываться. Потому что это важно. Важнее, чем проповеди в церквях.       На следующий день Энжи стоит с Вики у ворот. Та накручивает рыжую прядь на палец и тихо, взбудоражено шепчет: — Ты можешь позволить им потрогать тебя здесь… и здесь. Не бесплатно, конечно, деньги проси сразу. У них всё есть: еда, одежда, богатые предки. Они не откажут таким, как мы.       Энжи сладко улыбается и незаметно кривит губы. Отец, всё же, прав: Вики та ещё шалава, но… Дело не в этом. У Энжи другие планы, другие цели.       Она вновь замечает братьев краем глаза. Клейнтоны… Она видела в газетах: их папаша чёртов магнат. Ему принадлежит добрая половина сталелитейных заводов в штате, и Энжи чувствует, как влажный вздох срывается с губ.       Зависть. Она завидует, потому что у одних есть всё, а у других – кривая телега без колёс. И оттого, наверное, следит за Клейнтонами особенно пристально.       Абрахам подчёркнуто вежлив. С учителями, со сверстниками, со всеми вокруг. Он носит тяжёлые книги, много читает. Хмурится, когда чего-то не понимает. Совершенно пресный на вкус Энжи, он почему-то ассоциируется с пастором из церкви… Из тех, кто заунывным тоном вещает о добре и зле.       Ещё был второй брат, Бенджамин. Он ходит быстро, в движениях резкость и столько кипучего непокорства, что это невольно заводит. Бенджамин курит в кустах на заднем дворе пансиона. Трижды пытался преодолеть высокие ворота (почти получилось, надзиратели спалили). Он часто дерётся и часто выигрывает.       Энжи видит его украдкой, когда в очередной раз забегает к матери. Бенджамин красивый, куда ярче брата… Волосы тёмные, чёлка косо на глаза падает. Радужка глаз – густое болото, а вид такой надменный, будто весь этот пансион (да и весь мир) ему нахер не сдался.       Энжи, возможно, следит за ним чуть чаще. Она считает в уме детали: его воротник часто расстёгнут, виднеется тонкая золотая цепочка, а сзади на шее россыпь родинок напоминают созвездие Орла.       Тогда она впервые ощущает это щекотливое, дразнящее чувство, что свивается внизу живота тугими силками.

      Вот бы прикоснуться. Провести пальцем по линиям звёзд. Соединить их. И стянуть горло золотой цепочкой, пока он эти звёзды во мраке удушья не увидит.