Торговля. [РЕБУТ]

      Северная стена храма Суши-Бога возвышалась над городом как монумент безупречному порядку. Курасан лично полировал каждый белый блок, втирая раствор в швы с такой тщательностью, словно наносил грим на лицо покойника. Снаружи стена была идеальной, лишенной изъянов, холодным зеркалом отражающей беспощадное солнце. Но внутри этой каменной плоти, в узкой технологической нише, оставленной «для усадки», умирала сама логика этого мира.       Замазыч очнулся в абсолютной, маслянистой темноте. Первым, что он почувствовал, был… густой запах, едкий аромат свежей извести и собственного прерывистого дыхания. Когда он попытался пошевелить рукой, локоть мгновенно уперся в шершавый камень. Он попробовал выпрямиться, но макушка встретила холодный потолок. Его заточили в вертикальном гробу, где ширина пространства не превышала разворота его плеч.             — Курасан? Это не смешно, выпусти меня, пожалуйста! У меня затекли руки, — голос Замазыча прозвучал глухо. Звук не улетел вдаль, он ударился о переднюю стенку, срикошетил ему в лицо и остался внутри, вибрируя в костях черепа.       Ответа не последовало. Только снаружи доносился мерный, ритмичный звук: шлеп... шлеп... шлеп... Это Курасан наносил финальный слой штукатурки. Замазыч слышал, как металлическая кельма скребет по камню в паре сантиметров от его носа. Он слышал, как Курасан насвистывает какую-то простую, почти детскую мелодию.             — Курасан! Слышишь!? Я здесь! — Замазыч закричал, вкладывая в этот крик всё свое отчаяние. Он начал бить кулаками в стену. Бум. Бум. Бум.       Он впивался пальцами в швы между блоками, пытаясь выковырять еще сырой раствор. Он содрал ногти в кровь в первые же часы, чувствуя, как под ногтевые пластины забивается известковая пыль, разъедая живое мясо. Но Курасан строил на совесть. Каждый блок весил десятки килограммов, а раствор схватывался, превращая нишу в монолит.       Шли часы, которые казались веками. Замазыч начал терять ориентацию в пространстве. В этой тесноте его тело начало диктовать свои правила. Ноги отекли, превратившись в чужие, тяжелые столбы. Мышцы спины сводило судорогой, которую невозможно было унять. Он был вынужден стоять, прижавшись лицом к камню, вдыхая пыль, которая с каждым вдохом оседала в его легких серым осадком.       На вторые сутки пришел бред. В полной темноте Замазычу начало казаться, что стены медленно сжимаются. Он чувствовал, как камень становится мягким, как плоть, и начинает медленно поглощать его. Ему мерещилось, что Чашечка зовет его из фундамента. Её голос был чистым, как звон дорогого фарфора:

«Замазыч, здесь нет ошибок. Здесь просто... конец чертежа».

      Он начал выбивать на стене ритм. Три удара — пауза — три удара. Своеобразный набат заживо погребенного. Он надеялся, что если кто-то приложит ухо к стене, он почувствует эту пульсацию. Он слышал, как мимо проходят люди. Он слышал шарканье ног Кнайфа.             — Кнайф! Курасан, он-! Ты слышишь меня?! — орал он, пока голос не превратился в сиплый хрип.       Но Кнайф лишь прибавлял шаг. Курасан внушил ему, что любые звуки со стройки это «вздохи очищающейся земли».       Жажда стала невыносимой. Язык распух, превратившись в кусок сухой кожи. Замазыч лизал влажный камень, пытаясь собрать капли конденсата, но вкус извести только сильнее обжигал горло. Его разум, всегда такой четкий и аналитический, начал распадаться на фрагменты. Он начал вслух пересчитывать количество камней в церкви, пытаясь логикой победить безумие, но цифры путались, превращаясь в хриплые стоны.       Замазыч умер на исходе четвертых суток. Его сердце просто не выдержало давления тишины и осознания того, что он является частью идеальной стены. Перед смертью он в последний раз прижался окровавленным лбом к камню. Он больше не бился. Он просто стал тишиной.

***

 

      На другом конце храма, в колокольне, разыгрывалась новая трагедия. Брялок, сломленная и избитая, пришла в себя на холодных ступенях. Её тело ныло, но эта боль была ничем по сравнению с той пустотой, которая образовалась внутри.       К сожалению, она не могла вытереть со своего пушистого лица слезы, которые катились по её красной шерсти. Брялок доползла до самой вершины, цепляясь когтями за выступы камня. Там, под самым куполом, качался Бутылыч.       Вид друга лишил её последних остатков рассудка. Бутылыч, который всегда был полон звезд, теперь напоминал грязную, заброшенную лампу. Его стеклянный корпус изнутри был покрыт белесой пеленой. Щелочь и вправду выжгла всё из него живое. Он висел на цепи, и его руки, когда-то искавшие поддержки, теперь свисали вниз, как сухие ветви мертвого дерева.             — Бутылыч... — прошептала Брялок, прижимаясь к его холодному боку. Она не слышала привычного радостного восклика. Только глухой звук, когда его корпус ударился о балку.       Она видела всё сверху. Она видела, как Курасан приносит Кнайфу еду, как он обнимает его на площади, как они вместе смотрят на закат над руинами их прошлой жизни. Она видела, как Курасан затирал швы на северной стене, и понимала, что Замазыч больше не выйдет оттуда.       Для Брялок мир перестал быть местом, за которое стоит бороться. Её ярость, её великая, созидательная злость, которая всегда двигала её вперед, превратилась в пепел. Она чувствовала себя последним живым существом в мире призраков. Курасан победил не силой, а тем, что сделал правду невыносимой.       В ночь Очищения Брялок поняла, что не может больше дышать этим воздухом, пахнущим известью и предательством. Она посмотрела на Бутылыча в последний раз.       — Я прийду к тебе, Йигройшевый, — прошептала она.       У неё не было возможности завязать петлю или вскрыть вены. Она выбрала самый простой и честный путь для того, кто лишен рук, но полон решимости. Она подошла к самому краю пролета колокольни. Ветер перебирал её шерсть, а внизу, далеко на плитах фундамента, легла тень храма.       Она сделала шаг вперед. Она не кричала. Падение длилось всего мгновение, но в это мгновение она была свободна. Её тело ударилось о камни фундамента. Как раз над тем местом, где в нише лежали осколки Чашечки. Кровь Брялок медленно потекла по стыкам плит, впитываясь в пористый камень, становясь последним связующим раствором для этого храма.       Она покончила с собой не от слабости, а от нежелания быть свидетелем того, как Курасан будет доедать остатки души Кнайфа.       Теперь в церкви установилась истинная тишина. Пятеро друзей стали частью её структуры. Лампочка стала светом в глазах Кнайфа, Чашечка — опорой под его ногами, Замазыч был стеной по правую руку, Стерка превратилась в пыль на страницах его памяти, а Бутылыч и Брялок — вечным безмолвием в вышине.       Курасан стоял внизу, на площади, и смотрел на шпиль. Он чувствовал, что здание наконец-то «ожило». Оно дышало их муками, оно стояло на их жизнях, и это делало его вечным.             — Пора, — прошептал Курасан, направляясь к дому Кнайфа. — Пора показать ему его новый рай. Рай, в котором все обретут счастье и покой..       Впереди была их финальная встреча. Признание, которое должно было стать спасением, но стало последним гвоздем в крышке гроба. Кнайф еще не знал, что он входит в дом, который построен из его собственной семьи.       Яори ждал их у алтаря. Он сложил свой зонт. Суд был готов начаться, но в этом суде не было правых. Были только жертвы и тот, кто слишком сильно любил.