Торговля. [РЕБУТ]

      Город обджектов окончательно онемел. Это не была тишина мирного сна, это была тишина выжженного леса, где больше нечему гореть и некому петь. Солнце, которое когда-то дарило жизнь, теперь казалось Кнайфу огромным, слепящим оком, которое пристально следит за каждым его движением, не давая укрыться в спасительном мраке.       Кнайф почти не выходил из своей комнаты. Он сидел на кровати, уставившись в одну точку на стене. Перед его взором мир распадался на фрагменты: белые пятна извести, серые тени и редкие вспышки фиолетового, которые он принимал за помехи в собственном разуме. Он перестал чувствовать вкус еды, перестал различать запахи.       Единственным, что связывало его с реальностью, был Курасан. Тот приходил к нему три раза в день. Он больше не был тем кротким, застенчивым обджектом. Его движения стали властными, уверенными, почти хозяйскими. Его бок, растерзанный Стеркой в архиве, зачерствел и покрылся темной, липкой коркой начинки. Из трещины постоянно сыпались мелкие, сухие крошки, усеивая пол в комнате Кнайфа, но тот этого не замечал. Для него Курасан был единственным оплотом в этом пустеющем мире.       Бутылыч остался предпоследним. Он сидел на ступенях строящейся церкви, обхватив свои стеклянные колени руками. Его фиолетовая жидкость внутри пульсировала рваным, паническим ритмом. Золотистые звезды метались по всему объему сосуда, сталкиваясь со стенками и осыпаясь на дно. Он чувствовал, как город умирает. Он видел, как затих архив, как заколотили окна в доме Брялок, как смолкли споры на площади.       — Кури- Курасан... — Бутылыч поднял голову, когда длинная, изломанная тень легла на его плечи. — Я был у архива. Там всё завалено... Стерка не отвечает, да и Замазыча нет. Почему все бросили Кнайфа? Почему они ушли, не попрощавшись, а?!       Курасан медленно опустился рядом с ним на холодный мрамор. Он выглядел почти святым в лучах закатного солнца, если не смотреть на его изуродованный бок.       — Они не бросили его, Бутылыч. Они просто поняли, что их присутствие является просто шумом. Шум, который мешает Кнайфу исцелиться, понимаешь? Очищение требует уединения… Яори сказал, что они обрели покой в стенах этого храма. Разве ты не слышишь, как гармонично теперь звучит город?       — Ну… я слышу только тишину, — прошептал Бутылыч, и жидкость внутри него вспенилась от подступающих слез. — Иии… она пугает меня. Кнайф... он даже не смотрит на меня! Сегодня утром я пришел к нему, хотел показать свою новую картину, которую я нарисовал два дня назад, а он закрыл лицо руками и закричал. Он сказал, что я ослепляю его.       Курасан положил свою сухую ладонь на стеклянное плечо Бутылыча. От этого прикосновения Бутылыч вздрогнул от неожиданности. Его ладонь была мертвенно холодной.       — Это потому, что твой свет является напоминанием о прошлом. О боли. Об этой суете. Пока ты светишься, Кнайф не сможет забыть то, что его ранило раньше. Твой фиолетовый блеск для него это как осколок в глазу. Ты любишь его, Бутылыч?       — Больше всего на свете, — Бутылыч закивал, и звезды внутри него вспыхнули в отчаянном ритме, — как друга..!       — Тогда ты должен помочь ему. Ты должен затушить этот свет ради его же блага. Ты должен стать прозрачным, чистым, безмолвным. Только так он сможет увидеть в тебе настоящего друга.       Курасан медленно вытащил из-за спины небольшую чашу. Она была сделана из того же белого камня, что и стены церкви. Внутри плескалась прозрачная, кристально чистая жидкость, от которой исходил резкий, пронзительный запах хлорки и какой-то химической горечи.       — Что это? — Бутылыч с опаской заглянул в чашу.       — Это «Причастие забвения», — мягко произнес Курасан. Его голос стал вкрадчивым, обволакивающим, как ядовитый туман. — Яори сам приготовил его. Всего один глоток и твои звезды перестанут метаться. Они успокоятся, лягут на дно и будут светить мягким, невидимым светом. Ты перестанешь пугать Кнайфа. Ты навсегда станешь для него тишиной. Ты ведь хочешь этого, маленький звездочетик?       Бутылыч посмотрел на чашу, потом он представил окна комнаты Кнайфа. Он задумался о том, как он входит туда, и Кнайф не отворачивается, не кричит, а ласково улыбается ему. Вера в Курасана была последним, что удерживало его от полного безумия. Курасан ведь не ушел. Курасан ведь рядом. И всегда будет рядом.       — Ну же..! Ради Кнайфа... — прошептал Бутылыч. Его тонкие руки обхватили холодный камень чаши.       — Пей до дна, — Курасан придвинулся ближе, его глаза лихорадочно блестели, — Не оставляй ни капли. Очисти себя ради него.       Бутылыч закрыл глаза и сделал первый глоток. Жидкость была маслянистой и невыносимо едкой. Она обожгла и язык, и его горло, но он продолжал пить, веря, что это лишь цена исцеления его друга. Когда чаша опустела, он выронил её, и камень со звоном покатился по ступеням.       Первые несколько секунд была лишь тишина. А потом Бутылыч закричал.       Это был не звук, это был хруст самого его существования. Жидкость внутри него вступила в яростную реакцию с фиолетовой сутью. Щелочь начала разъедать его изнутри с пугающей скоростью. Бутылыч схватился руками за горло, его пальцы судорожно заскребли по стеклу, оставляя глубокие борозды.       — Ку... Курасан... жжёт... всё жжёт! Ужасно болит! — захрипел он.       Внутри Бутылыча начался настоящий ад. Его фиолетовая жидкость начала чернеть, сворачиваясь в липкие, уродливые хлопья. Золотистые звезды, его гордость, его душа, метались в агонии. Они вспыхивали в последний раз, ослепительно, болезненно. Звездочки тут же гасли, растворяясь в едком химикате. Они осыпались на дно безжизненным серым пеплом, превращаясь в грязный осадок.       Курасан встал. Его лицо полностью преобразилось. На нем больше не было ни капли сочувствия. Только холодное, почти научное любопытство. Он смотрел, как его друг бьется в конвульсиях, как его некогда прозрачный корпус покрывается изнутри белым, матовым налетом, скрывая последние искры жизни.       — Видишь, Бутылыч? Становится тише, — прошептал Курасан, глядя сверху вниз, — Больше от тебя не будет никакого шума. Больше никаких твоих звезд. Только чистота.       Бутылыч упал на бок. Его руки слабели, они больше не могли царапать стекло. Его корпус помутнел окончательно, превратившись в безжизненный кусок стекла. Внутри не осталось ничего, только черная, холодная жижа и пепел. Последний вздох вырвался из его горлышка в виде облачка едкого пара.       Курасан подождал, пока последняя судорога покинет тело Бутылыча. Он нагнулся и поднял пустой, тяжелый сосуд. Бутылыч больше не светился. Он больше не булькал. Он стал идеальным предметом для его нового мира.       — Ты будешь прекрасным колоколом, — Курасан погладил Бутылыча по холодному боку, — Самым тихим колоколом в истории этого города.       Он закинул тело Бутылыча на плечо и начал медленно подниматься по винтовой лестнице колокольни. С каждым шагом он насвистывал ту самую мелодию, которую когда-то пела Лампочка. Под самым шпилем, среди пыльных балок и паутины, он нашел массивную цепь.       Курасан аккуратно обмотал металл вокруг горлышка Бутылыча. Он затянул звенья так туго, что стекло жалобно хрустнуло, но выдержало. Подтянув тело вверх, он закрепил его над самым проемом. Бутылыч повис в пустоте, мерно раскачиваясь на сквозняке. Его руки безвольно свисали вниз, указывая на руины города.       Курасан вышел на балкон колокольни и посмотрел на заходящее солнце.       — Вот теперь всё на своих местах, — произнес он в пустоту, — Последний свет погашен. Остались только мы. А нет, не только мы. Еще же эта Брялок. Как я мог о ней забыть? - хихикнул в конце тот, закрывая счастливо глаза. Курасан верил, что уж с ней он точно быстро разбирется.       Он спустился вниз, к дому Кнайфа. Пора было вести своего бога в его новый храм. В мир, где нет никого, кроме них двоих, и где камни умеют хранить секреты.