Моя луна

Тёмная жижа – липкая, густая, словно живая обволакивала мои голые ступни. Я чувствовала, как она просачивается между пальцами, холодит кожу, тянет вниз. Хотелось бежать, кричать, сделать хоть что‑то, лишь бы не стоять здесь. Лишь бы не видеть его лица. Но ноги словно приросли к земле. Он лежал передо мной тот, кого я знала, кого любила, но теперь это был не он. Черты лица расплывались, кожа трескалась, обнажая кроваво‑розовую плоть. Медленно, с тошнотворным хрустом, он разваливался на куски, превращаясь в нечто чуждое, кошмарное. Я попыталась отвернуться, но невидимая сила с железной хваткой развернула мою голову обратно. Он открыл рот – гниющий, полный тёмной слизи. И из этой бездны вырвался голос, знакомый и вместе с тем чудовищно не правильный: – Бәрі сенің кінәңнен. *(пер.каз: Все из‑за тебя.) – Жоқ. *(пер.каз: Нет.) – я замотала головой, но слова выходили бессильным шёпотом. – Менің мұндай болуым – сенің кінәң. *(пер.каз: То, что я такой – твоя вина.) – его пальцы, уже наполовину истлевшие, вцепились в сырую землю. Он начал медленно ползти ко мне, оставляя за собой след из гнили. – Жоқ, өтінемін. *(пер.каз: Нет, пожалуйста.) – губы едва шевелились, а внутри всё сжималось от ледяного ужаса. – СЕНІН КІНӘҢ! СЕНІН! *(пер.каз: ВИНА! ТВОЯ!) – его крик разорвавший тишину, пронзил меня насквозь. – Тоқта! Үзіп таста! *(пер.каз: Стой! Прекрати!) – я в отчаянии зажала уши, но звук проникал сквозь кожу, кости, заполнял каждую клеточку тела. И вдруг – рывок. Он вскочил на ноги, его руки – его родные руки, те, что когда‑то обнимали меня, схватили моё лицо. Пальцы, холодные и скользкие, впились в щёки. Я закричала, но утонула в безмолвии. Слезы хлынули потоком, безудержные всхлипы рвались из груди, а тело билось неистовой дрожью. Тишина. Всё исчезло. Передо мной стояла мама. Её ладони, тёплые и нежные, осторожно вытерли мои слёзы. Она напевала тихую колыбельную – ту самую, что звучала в моём детстве, когда мне было страшно. Её голос был мягким, убаюкивающим, будто шептала мне: «Всё хорошо. Ты в безопасности». – Менің сүйкімді қызым, тұрудың уақыты келді. *(пер.каз: Моей милой девочке пора вставать.) – прошептала она и легонько поцеловала меня в лоб. Я распахнула глаза, задыхаясь от остаточного ужаса ночного видения. В комнате царила предрассветная полутьма, пронизанная едва уловимым запахом благовоний и тёплого постельного белья. Вокруг, в просторных ложах гарема, безмятежно спали наложницы – лишь тихое дыхание нарушало царивший покой. Сердце всё ещё колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Я провела дрожащей рукой по лицу – щёки были мокрыми от слёз. Сон… всего лишь сон. Но ощущение вины, липкое и тяжёлое, по‑прежнему сжимало грудь, словно тиски. «Это неправда, – мысленно твердила я себе. – Это просто кошмар. Ничего из этого – не правда». – Всё в порядке, – шептала я, сглатывая ком в горле. – Всё в порядке. Поняв, что больше не засну, я тихо поднялась, не спеша оделась и задумалась, чем занять себя в этот предрассветный час. Мысли путались, но ноги сами привели меня на второй этаж. Остановившись у двери, я прислушалась. Ни звука. Осторожно приоткрыв её, я вошла. Возле Хюррем на подушке дремала Нигяр‑калфа. Видно было, что она весь день не смыкала глаз и усталость наконец взяла верх...Даже во сне она выглядела изящной, почти неземной: тонкие черты лица, аккуратно уложенные волосы, лёгкая складка между бровей, будто и в сновидениях её не отпускали заботы. Я подошла ближе. Лицо Хюррем‑хатун было забинтовано, но заметила: отёк немного спал. Это хоть что‑то. Хоть малейший признак того, что она относительно в порядке. Всё время, пока я стояла рядом, рыжеволосая бормотала что‑то невнятное. Я вслушалась, но не смогла разобрать, то ли молитва, то ли обрывки ей знакомых фраз. Уже собираясь уйти, вдруг заметила, как слегка подрагивают плечи Нигяр. Ей холодно? Оглядевшись, нашла шаль, небрежно брошенную на край сундука. Осторожно, стараясь не разбудить, накрыла спящую калфу. Ткань мягко легла на плечи, и та чуть расслабилась. Дворцовые коридоры досихпор оставались пустынными и тихими. Я знала: скоро начнётся балаган, но сейчас… сейчас мне нужно было хоть ненадолго отвлечься. Вспомнив о книге, которую когда‑то дал мне Сюмбюль‑ага, я направилась в укромный уголок у окна. Достав томик – «Книга осла» и, устроившись поудобнее, открыла первую страницу. Сначала слова расплывались перед глазами, но постепенно, строчка за строчкой, я погружалась в чтение. Сейчас я не боялась. Не позволяла себе бояться. ---- Я оторвалась от увлекательной рукописи, до слуха донеслись оживлённые звуки дворцовой суеты. Это означало: пора браться за дела. Аккуратно загнув уголок страницы, где остановилась, я убрала книгу в сундук и направилась на кухню успеть перехватить хоть немного еды перед началом трудового дня. В просторном помещении уже вовсю кипела работа: Шекер‑ага в окружении помощников колдовал у плиты. Завидев меня, усатый добряк расплылся в тёплой улыбке. – Кого я вижу с утра пораньше! Здравствуй, хатун, – прогремел он низким, обволакивающим басом. – Доброе утро, Шекер‑ага. День ещё не успел начаться, а ты уже на кухне, – ответила я, слегка потирая глаза подходя к прилавку. – А как иначе? – воскликнул он с неподдельным воодушевлением. – Для всех стараюсь, чтобы хорошо поели да с лёгкими сердцами по делам пошли. – Чем сегодня нас порадуешь? – Наивкуснейшая шурпа, лепёшки с каймаком да свежие овощи, – с гордостью ответил тот, ставя передо мной дымящуюся порцию. Аромат разливался по кухне волшебный: пряный, насыщенный, с нежными сливочными нотками. Когда я взялась за ложку, от предвкушения всё внутри сжалось. – М‑м‑м, – блаженно протянула я. – Вы, как всегда, поражаете меня. Усач, довольный похвалой, лишь отмахнулся с добродушной улыбкой – мол, ничего особенного. Но глаза его светились радостью. С заметно приподнятым настроением он вернулся к делу: ловко замешивая соусы и раздавал указания помощникам, готовя блюда для высших господ. Когда Шекер отдал мне подносы еды для наложниц я сразу направилась её раздавать. ------- Чтобы мне не задавали лишних вопросов я решила неспешно пройтись по коридору и остановилась у небольшого фонтана невольно уставившись на водяную гладь, сегодняшний день казалось уже непосильным грузом ложился мне на плечи. Я рассеянно провела пальцами по гладкому мрамору конструкции. Я и дальше так стояла если бы не услышала позади себя быстрые и едва слышные семенящие шаги. – Дильназ‑хатун! – окликнул евнух. Обернувшись я поспешно оправила платье, изображая полную готовность к делам. – Сюмбюль‑ага, доброе утро. Он приблизился, держа в руках свиток с пометками – неизменный атрибут его утренних обходов. – У меня для тебя несколько поручений, – начал он, разворачивая бумагу и бегло просматривая её. – Во‑первых, загляни к Шекеру‑аге и предупреди его что к вечеру ожидается проверка запасов. Во‑вторых, – Сюмбюль сделал паузу, слегка нахмурившись, – проверь покои Нигяр‑калфы. Говорят, там сквозняк не хочу, чтобы она простудилась, особенно сейчас, когда столько забот с Хюррем‑хатун. – Всё будет сделано. – Знаю, что справишься, – неожиданно произнёс Сюмбюль. – И ещё одно. Махидевран‑султан просит тебя сегодня посидеть с шехзаде Мустафой. Он немного капризничает, а ей нужно заняться другими делами. – Я поняла. – Хорошо, – кивнул евнух. – Но помни ты отвечаешь за его безопасность и благополучие. И… – он сделал небольшую паузу, и в уголках его губ заиграла едва заметная усмешка, – постарайся не баловать его слишком сильно. Он уже было развернулся, чтобы уйти, но вдруг замер, будто что‑то вспомнив. Затем обернулся ко мне и отчеканил: – Это свинья. Я застыла на месте, брови сами собой поползли вверх, а рот чуть приоткрылся от изумления. – Что?.. – тихо переспросила я, думая, что ослышалась. – Простите? Какая… свинья? Взгляд мой метался по его лицу в поисках ответа: может, это какая‑то новая дворцовая шутка, которую я пропустила? Или он случайно произнёс мысль вслух, не обращаясь ко мне? – Ответ на загадку, – терпеливо пояснил Сюмбюль, словно объяснял очевидное несмышлёному ребёнку. Секунду я стояла, пытаясь сообразить о чем он говорит. Загадка… свинья… Мозг лихорадочно перебирал недавние разговоры, пока наконец воспоминание не всплыло: я пыталась отвлечь шехзаде от Сюмбюля и первое, что мне пришло в голову это детская загадка, которая так и осталась без ответа. Но чтобы он помнил об этом всё это время? – Господи, вы серьёзно? – выдохнула я, всё ещё не до конца веря в происходящее. – Прошло почти две недели! Вы всё это время думали над ней? Сюмбюль‑ага – главный евнух гарема, человек, чьи плечи несут тяжесть дворцовых забот, всё это время хранил в голове забытую шараду? И вот теперь, посреди всех дел, он торжественно объявляет ответ. Сюмбюль‑ага лишь самодовольно хмыкнул, подошёл ближе и, поравнявшись со мной, гордо вздёрнул подбородок. Его глаза сверкали торжеством, что я невольно приоткрыла рот от изумления. – Мой ответ – свинья, – повторил он. Я покачала головой, переводя взгляд с его торжествующего лица на собственные руки. Разум отказывался принимать происходящее всерьёз. – Всё верно. Вы правильно ответили, – произнесла наконец. Главный евнух гарема расплылся в самой самодовольной улыбке, какую я когда‑либо у него видела. В этот момент он напоминал гордого павлина, распустившего свой хвост во всей красе. – Ну вот и славно, – довольно произнёс он. – Тогда ступай, выполняй поручения. А насчёт моего желания… скажу позже, когда придёт время. И с этими словами самый довольный евнух во всём дворце развернулся и почти вприпрыжку отправился по своим делам. Я осталась стоять на месте, глядя ему вслед и всё ещё пребывая в лёгком оцепенении. В голове крутилось только одно: «Он правда только что потратил минуту драгоценного времени, чтобы объявить ответ на вопрос двухнедельной давности?» Но дела не ждали – и по пути на кухню я окликнула одну из служанок: – Постой. Тебя как зовут? – Луция. – Дильназ. Передай главному смотрителю дворца: пусть проверит покои Нигяр‑калфы, а после представит мне отчёт о проделанной работе. Девушка кивнула и поспешила прочь. Я же продолжила свой путь. – Шекер‑ага! – громко позвала я, оглядываясь по сторонам. – Шекер‑ага? Из кладовой выглянул юный помощник повара. – Его сейчас нет, хатун, – учтиво ответил юноша. – И где же он? – уточнила я. – Отправился на рынок, скоро вернётся, – помедлив, добавил мальчик. – Нужно что‑то передать? Я на мгновение задумалась, затем произнесла: – Скажи ему: вечером состоится проверка. Пусть будет к ней готов. – Хорошо, – кивнул юноша и вновь скрылся в каморке. Я уже собралась уходить, как вдруг меня окликнули сзади. – Дильназ-хатун О её я узнаю из тысячи людей. Гюльшах. Её походка нарочито медленная, взгляд надменный. Она останавливается в проёме, скрестив руки на груди. – Смотрю, тебе доверили самое ценное присмотр за шехзаде. – окидывает меня взглядом – Хотя не понимаю, почему именно тебе. Ты ведь ещё даже не калфа или служанка. – Видимо, считают, что я справлюсь. – спокойно отвечаю ей сложив руки перед собой. – Советую тебе быть очень аккуратной – выделила она последние слова – если с ним что-то случится… – подходит ближе – не сносить тебе головы. – Гюльшах. Как великодушно с твоей стороны напомнить мне о моих обязанностях. Можешь не переживать я прекрасно знаю, что шехзаде Мустафа – драгоценность гарема и гордость династии. Гюльша уже приготовилась снова разразиться своими громогласными наставлениями, я буквально почувствовала, как воздух сгустился от её недовольства. Не дожидаясь начала очередной тирады, поспешно ретировалась и устремилась к учительской, где маленький Мустафа постигал премудрости наук. Добравшись до нужной двери, остановилась чуть поодаль, и стала терпеливо дожидаться, когда мальчик закончит занятие. – Дильназ‑хатун, – раздался вдруг тонкий голосок. Из‑за двери выглянул Мустафа, а следом за ним вышел Эбуссууд‑эфенди. – У нас перерыв, – учтиво произнёс эфенди. – После я пошлю за вами кого‑нибудь. Лицо Мустафы озарилось такой неподдельной радостью, что я улыбнулась. Мальчик едва сдерживался, чтобы не запрыгать на месте: наконец‑то можно было вырваться из душных покоев и забыть на время о скучных уроках! Он живо схватил меня за руку и почти потащил за собой во дворик. Следующие полчаса превратились в настоящий вихрь. Мустафа затеял с дворцовой стражей игру в подобие сражений, размахивая деревянной саблей и отдавая «стратегические» приказы; уговорил меня поиграть с ним в салки и носился по саду, как ошпаренный, заливисто хохоча на весь двор; полез на старое раскидистое дерево, заставив моё сердце замирать всякий раз, когда он перебирался с ветки на ветку. Я следила за ним, затаив дыхание, и мысленно считала седые волосы, которые, казалось, прибавлялись с каждой минутой. Ладони вспотели, а колени чуть ли не подгибались от напряжения, столько раз мне хотелось крикнуть: «Осторожно!» Наконец, выплеснув весь свой неуёмный запас энергии, Мустафа успокоился. Он шёл рядом со мной по садовой дорожке, уже не скакал и не кричал, а ступал размеренно, словно вспомнил, что он шехзаде. – Расскажи ещё что‑нибудь, – заявил он, чуть запыхавшись, но с прежней царственной интонацией. – Я приказываю. – Если такова ваша воля, то хорошо, – спокойно ответила, покосив взгляд на мальчишку. И начала рассказ – плавно, почти с напевом, подбирая слова так, как делала когда-то моя матушка. – Жил в роду кыпчакском тогда Сын Токтара, лев Кобланды. О Токтаре так говорят: Именит он был и богат. У прохладной озерной воды Летовали кыпчаки его. Там паслись, где трава густа, Все четыре вида скота. Знал в народе всякий его. Кто бы ни был – богач, бедняк Приходил к Токтарбаю кыпчак, Уходил он и сыт, и пьян. Зимовал Токтарбай между скал Белоглавой горы Караспан. Он восьмидесяти достиг, А детей у себя не видал. Обезумел от горя старик: Смерть придет, настанет черед, – Без наследника он умрет. *Шехзаде внимал кажется каждому моему слову и с интересом слушал дальше. – С ним страдал весь кыпчакский Бай Токтар, истомлен, запылен, К мудрецам пришел на поклон Карасану, Аулие, Он святителям в жертву принес И барана, и скакуна. Так была ему радость дана. Дожил он до счастливых слез: Аналык, Токтарбая жена, Та, чей возраст был пятьдесят, Чья согнулась спина, Та, что плакала по ночам: «Неужели моим очам Никогда не откроется свет?!» – Токтарбаю сына и дочь Подарила на склоне лет. Кобланды – это львенок наш, Имя дочери – Карлыгаш. * голос торжественней и благоговейней – Были мальчиком все горды. Шестилетним стал Кобланды – В дорогой облачился наряд, Оседлал гнедого коня… Я осеклась на полуслове, прямо к нам торопливо шла служанка. Заметив нас, она лишь коротко кивнула в сторону дворца и поспешила дальше, шурша юбками по гравию дорожки. –Что дальше, хатун? – нетерпеливо поинтересовался Мустафа, подпрыгивая на месте от любопытства. – Он поскакал сражаться? Стал воином? А что с его отцом и мамой? – мальчик принялся осыпать меня вопросами один за другим, словно боялся упустить хоть крупицу заинтересовавшей его истории. Я улыбнулась. Плавным, размеренным движением взяла Мустафу под руку, не слишком строго, но достаточно твёрдо, чтобы придать беседе более степенный лад. –Конечно, шехзаде, – ответила я ровным голосом. – Он стал великим воином, доблестным и отважным. Таким, которым по праву гордились его родители. Мустафа заслушался, на мгновение замер, представляя себе подвиги неведомого героя: –А нам уже пора обратно? – уточнил он, и в голосе прозвучала лёгкая нотка сожаления. –Да, шехзаде, пора возвращаться. –Я тоже стану сильным правителем! – вдруг воскликнул Мустафа, выпрямившись во весь рост и вскинув подбородок, стараясь выглядеть как можно более внушительно. –Время покажет. А пока нам стоит поспешить, вас ждут. Мы неспешно направились обратно к дворцу. Путь был привычным, и мысли уже переключались на предстоящие дела пока меня не догнал один из евнухов. Он коротко сообщил, что меня ожидает Нигяр‑калфа. Я дождалась, пока шехзаде скроется за дверьми, и направилась прямиком к ней. По дороге к гарему мой взгляд невольно зацепился за Сюмбюля и Дайе‑хатун: они стояли чуть в стороне и о чём‑то оживлённо перешёптывались. Их разговор явно шёл на повышенных тонах — брови нахмурены, жесты резкие. Но я лишь мельком отметила это про себя и равнодушно отвернулась. Какая разница, что там у них? Пока это не касается меня и моего положения пусть хоть весь дворец перессорится. – Дильназ‑хатун! – ко мне подбежала светлоликая девушка с сияющими голубыми глазами. – Луция, как идут дела с тем, что я поручила? – спросила я без лишних предисловий. Она протянула мне свиток: – Всё сделано, как ты и просила. – Благодарю, ты меня выручила, – я взяла его и уже собралась уходить, но спохватилась: – И ещё кое‑что… Ты не знаешь, где сейчас Нигяр‑калфа? – Её позвала к себе Махидевран‑султан, как мне известно. – Хорошо, ещё раз спасибо. – Всегда обращайся, – улыбнулась девушка. Мы обменялись ещё парой любезностей и разошлись. Я уже хотела было отправиться отдавать написанное, как вдруг меня окликнули: – Дильназ, постой! Ко мне подбежала Мария, встревоженная, с расширенными глазами. Она схватила меня за руку, и я чуть напряглась. – Что случилось? – Скажи же, что с Хюррем? Почему все молчат? Неужели её… – голос её дрогнул. Я высвободила руку и перебила: – Никого не убивали. В этом будь уверена. Ей и правда нездоровится. Это всё, что я могу сказать. На её прекрасном лице промелькнуло столько эмоций, что хватило бы на целую пьесу: страх, тревога, надежда, отчаяние. Казалось, ещё миг и она бросится к покоям рыжеволосой. Я вздохнула и мягко положила ладонь на её плечо: – Мария, поверь, ничего страшного не случилось. Иди отдыхать. Она кивнула, но я видела, не поверила. Глаза выдавали. И я ничего не могла с этим поделать. Потому что правда была в том, что всё не в порядке. Совсем не в порядке. Я окинула взглядом коридор, отыскивая нужную комнату. Может, зайти проверить Хюррем? Нет. Слишком рано. Не хватало ещё, чтобы кто‑то ненароком увидел или услышал хотя бы намёк на то, что мы лжём. Хотя какой в этом смысл? Всё равно все вскроется. А тот факт, что мы так долго молчали, только всё усугубит. Плохо. У меня только начало получаться выглядеть ответственным человеком, на которое можно рассчитывать... Ладно. Сейчас задачи вполне обыденные: отдать отчёт о проделанном осмотре и ремонте комнаты Нигяр, проверить чистоту и порядок в отдельных секциях гарема – покои наложниц, учебные комнаты, бани. А дальше как пойдёт… – Дильназ‑хатун, подойди сюда. Голос прозвучал резко, властно. Я обернулась: казначей гарема, как всегда, стояла в тени арки и, словно сокол, высматривала своих подопечных или нарушителей. Надеюсь, я всё‑таки первый вариант. Я быстро сократила расстояние между нами и, склонив голову в почтительном жесте, приготовилась выполнять поручения. – Дайе‑хатун, – произнесла я с должным уважением, – чем могу быть полезной? – Мне нужно, чтобы ты организовала дежурство и… (Пару часов спустя) – Девушки, давайте поторапливаться! – энергично хлопаю в ладоши, стараясь придать голосу твёрдость, хотя внутри слегка подрагивают нервы. – Эсма, иди и скажи, чтобы принесли свежие фрукты и любимые вкусности госпожи. Лале, можешь идти на свой пост, предупреди остальных девочек, что ночное дежурство будет у них завтра, и пусть сразу идут на занятия. И аккуратнее, пожалуйста, – добавляю чуть с нажимом, обращаясь к остальным. Стоя посередине комнаты, я быстро пробегаю глазами по интерьеру. Дорогие ткани, ковры, позолота и изысканная мебель, всё буквально кричит: «Осторожно! Покои матери великого султана!» В голове проскакивает мысль: «Нужно не оплошать и показать себя с самой лучшей стороны. Если меня заметят, то долгожданная пусть маленькая, но власть будет в моём распоряжении». Я тяжело вздыхаю, но тут же беру себя в руки и снова осматриваюсь. Девочки постарались: всё чисто, опрятно, и, что особенно важно, сделано быстро. – Ладно, вы молодцы, мож… Внезапно дверь резко распахивается, и чей‑то высокий бас перекрывает мою фразу: – Дорогу! Валиде‑султан! В комнате мгновенно повисает тишина. Девушки замирают на месте. Резко оборачиваюсь, киваю головой, жестом призывая всех последовать за мной и выстроиться вдоль стены. Пальцы невольно сжимаются, и я машинально провожу ими по подолу платья, стараясь разгладить несуществующие складки. Быстро оцениваю обстановку: все ли стоят правильно, не осталось ли чего‑то неубранного на виду, всё ли на своих местах. Валиде‑султан входит величественная, невозмутимая, словно сама воплощённая власть. По уже выработанной привычке складываю руки перед собой, склоняю голову и стою в ожидании команды. «Словно собака», – мелькает горькая мысль, но я тут же отгоняю её. Сейчас не время для самокопания. Рядом с ней шагает Дайе‑хатун, держа в руках огромную, тяжеленную книгу – такую, что даже её уверенная походка чуть замедляется под её весом. Я ловлю на себе взгляд Дайе – оценивающий. Она изучает каждую деталь: положение девушек, порядок в помещении, моё собственное состояние. От этого взгляда по спине пробегает неприятный холодок. – Дайе, скажи, чтобы подготовили к приходу Хатидже фруктов и сладостей, – произносит Валиде‑султан, неспешно опускаясь на диван. Старшая уже было открывает рот, чтобы отдать нам приказ, как я перебиваю её сама: – Госпожа, – негромко произношу я, всё так же глядя в пол, – простите за дерзость, но я уже отдала соответствующие указания. В скором времени служанки всё подготовят. На мгновение повисает пауза. Дайе‑хатун слегка приподнимает бровь. Валиде‑султан чуть склоняет голову, изучающе смотрит на меня. – Хорошо, – наконец кивает она. – Если вам ещё что‑то нужно… – начинаю я осторожно. – Нет, можете идти. – Госпожа. Всё так же не поднимая головы, я вместе с остальными начинаю осторожно отступать к выходу мелкими, почти крадущимися шагами. Лишь оказавшись у самой двери, разворачиваюсь и выхожу, стараясь не выдать облегчения, которое волной накрывает меня изнутри. – Девушки, – оборачиваюсь к сопровождающим меня служанкам, стараясь сделать голос твёрже, – вы все отлично справились. Эсма, проследи, чтобы фрукты и сладости действительно подали вовремя и в нужном количестве. Если понадобится что‑то срочное я в учебной комнате. Девушки кивают и расходятся выполнять поручения. Я же направляюсь вглубь дворца туда, где расположены помещения для обучения обитательниц гарема. Учебная комната встречает меня тишиной и запахом старых пергаментов. На столе лежат свитки с заданиями от наставниц: упражнения по каллиграфии, отрывки для перевода с арабского, наброски геометрических узоров для вышивки. Сажусь, беру кисть, обмакиваю в чернила и начинаю выводить ровные, чёткие буквы. ( 13.40 ) Руки уже начинают ныть от напряжения, а глаза слегка щиплет, сказывается бессонница и мои «сны». Но я упрямо продолжаю: переписываю строки снова и снова, добиваясь идеального начертания. Перехожу к переводу. Текст оказывается отрывком из философского трактата о добродетелях правителя. Читаю и перечитываю фразы, подбираю точные слова, сверяюсь со словарём. Время тянется медленно, плечи всё сильнее сводит от долгого сидения в одной позе. Узоры для вышивки даются легче, но требуют не меньшей внимательности. Аккуратно переношу линии на ткань, отмечаю цветовые переходы. В какой‑то момент я всё‑таки не выдерживаю: голова невольно склоняется к столу, и меня окутывает мягкая пелена дремоты. Всего на несколько мгновений, но этого хватает, чтобы отдохнуть. Тишину комнаты нарушает стук в дверь. Я вздрагиваю, поспешно поправляю волосы и отвечаю: – Войдите. Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Дайе‑хатун. Её взгляд обводит всю комнату – стол с разложенными свитками, мои слегка растрёпанные пряди волос. Она делает шаг внутрь и произносит: – Вижу, ты не теряешь времени даром. Я встаю. –Дайе‑хатун… Она подходит ближе, берёт один из свитков, бегло просматривает мои записи. – Каллиграфия стала лучше, – замечает она. – И перевод грамотный. Её слова звучат как похвала, но в голосе сквозит что‑то ещё, будто она оценивает меня и от этого становится неприятно. – Благодарю, – тихо отвечаю я. Дайе‑хатун возвращает свиток на место, чуть задерживает на мне взгляд, затем кивает: – Завтра жду тебя на дополнительных занятиях по этикету. Хочу, чтобы ты сопровождала меня при встрече с гостьями Валиде‑султан. Я на секунду теряю дар речи. – Конечно. Буду готова. Она улыбается едва заметно и выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Я провожаю взглядом Дайе‑хатун и ещё несколько мгновений стою неподвижно, осмысливая её слова. «Дополнительные занятия по этикету… сопровождение при встрече с гостьями…» Аккуратно сворачиваю свитки с каллиграфией и переводом, раскладываю наброски узоров в строгом порядке. Несколько лучших работ решаю отнести наставницам, пусть оценят прогресс. Выхожу из учебной комнаты и направляюсь по знакомым коридорам к покоям учителей. Первой посещаю комнату наставницы по каллиграфии. Стучу, жду разрешения войти. – Фатима хатун – протягивая свиток, – позвольте показать вам мою работу. Я старалась учесть все ваши прошлые замечания. Наставница берёт свиток, разворачивает, внимательно изучает строки. – Хм… – она проводит пальцем вдоль строчек. – Почерк стал ровнее. Ты действительно потрудилась. Я оставлю это у себя. – Благодарю. Следующей показываю перевод наставнице по языкам. Та читает, кивает, делает пару замечаний по стилистике, но в целом остаётся довольна. Узор для вышивки одобряет назначенная калфа. Желудок напоминает, что последний раз я ела ещё утром, но даже голод кажется каким‑то далёким, приглушённым. Несмотря на изнеможение, я заставляю себя идти на кухню. Там меня встречает гомон голосов, звоном посуды и аппетитными ароматами. Среди пара и клубов дыма замечаю Шекера, он ловко орудует у печи, переворачивая лепёшки. – Шекер-ага – подхожу ближе, – Вижу вы все заняты. Повар оборачивается, вытирает руки о фартук и расплывается в добродушной улыбке: – О, наша прилежная ученица! – его голос звучит теплым басом. – Небось устала уже. Киваю. – День выдался… насыщенным. – Сейчас исправим, – подмигивает он и тут же начинает колдовать над тарелкой. Ловко накладывает тёплый рис с пряностями, добавляет кусочки тушёного мяса, сверху кладёт ломтики свежих овощей. – Держи. – Спасибо, Шекер, – беру тарелку с благодарностью. Устраиваюсь на диван в углу и начинаю есть. Шекер подходит, садится рядом: – Слышал, ты сегодня как пчела работаешь и работаешь – говорит он негромко. – Да еще Дайе тебя взяла сопровождать нашу госпожу. Молодец. Я замираю с ложкой у рта, слегка хмурясь: – Откуда ты знаешь? Шекер добродушно смеётся: – Да Сюмбюль‑ага, когда заходит сюда, частенько нахваливает тебя. Говорит, мол, есть в дворце одна девушка: расторопная, умная, с характером. Вот я и сразу про тебя подумал. Опускаю взгляд в тарелку. – Вот как… – тихо. – Я... Ничего особенного не делаю. Шекер мягко кладёт руку мне на плечо и от этого действия напрягаюсь: – Не скромничай. Сюмбюль‑ага знает, о чём говорит. Доедаю, благодарю повара ещё раз и встаю. Сегодня я лучше посвящу день с девочками на занятиях. По пути встречаю нескольких младших служанок, они спешат с корзинами белья и в дружелюбном жесте кивают головой. Я киваю в ответ и сворачиваю к залу для обучения. В просторном помещении уже собрались девушки моего возраста. Кто‑то перешёптывается в углу, кто‑то раскладывает тетради, а кятибе‑калфа Айнур расставляет на столе свитки с упражнениями. – А, вот и ты, – замечает она меня, слегка прищурившись. – Садись рядом с Лейлой. Сегодня будем отрабатывать придворный этикет. Я занимаю место у окна. Айнур‑хатун хлопает в ладоши, призывая к тишине: – Итак, – начинает она строгим голосом, – Кто напомнит порядок следования свиты? Руки поднимают несколько девушек. Айнур‑хатун указывает на высокую блондинку по имени Гюльнар: – Говори. – Валиде движется в центре, – чётко произносит Гюльнар. – По бокам две башкалфы, чуть позади четыре калфы первого ранга. Младшие служанки и евнухи замыкают процессию. Расстояние между сопровождающими два шага. – Отлично, – кивает Айнур‑хатун. – А теперь разберём жесты. Кто покажет, как подать знак о потенциальной угрозе, не привлекая внимания? Я поднимаю руку. Вспоминаю уроки башкалфы Фатимы – лёгкий жест мизинцем у рукава означает «опасность», а едва заметное касание шеи «нужна помощь». Демонстрирую оба жеста, стараясь не переусердствовать с выразительностью. – Очень хорошо, – одобрительно кивает Айнур. – Теперь записываем… (Через какое-то время) После занятия мы выходим во внутренний двор. Солнце скоро начнет клониться к закату, окрашивая стены дворца в золотистые тона. Направляюсь к себе, чтобы хоть немного отдохнуть перед завтрашним днём, но в коридоре меня нагоняет запыхавшаяся Эсма. – Дильназ! – она едва переводит дыхание. – Тебя зовёт Хюррем-хатун. – Идём, – говорю я, и мы направляемся к покоям рыжеволосой. На этот раз Хюррем выглядела лучше, чем утром: отёк почти сошёл, и она сидела на постели, опираясь на подушки. В её глазах читалась прежняя решимость, хотя лицо всё ещё хранило следы пережитого. – Дильназ, –тихо позвала она. Я подошла ближе к её ложу. – Что такое? Она помолчала, словно взвешивая каждое слово, а затем произнесла с удивительной для её состояния уверенностью: – Скоро сюда придёт Сулейман и накажет тех, кто посмел так со мной поступить. Комната погрузилась в тишину. Хюррем задумчиво смотрела вдаль. Затем перевела взгляд на меня: – Я позвала тебя, чтобы ты никому ничего не говорила о моём нынешнем состоянии. – Хорошо, – коротко ответила я. Медленно направилась к выходу, но у самой двери приостановилась и, обернувшись вполоборота, тихо произнесла: –Поправляйся скорее. Выйдя из покоев, я сразу пошла к своему сундуку. Взяла недочитанный томик и быстрым шагом направилась в укромное место – в бельевую. Заворачиваю за угол, нахожу заветную дверцу и буквально вбегаю внутрь. Вздох облегчения вырывается из груди. Устраиваюсь на небольшом тюфяке в углу, откидываюсь назад, закрываю глаза и делаю долгий, медленный вдох. Впервые за неделю время будто останавливается. Шум дворца, голоса служанок, стук дверей, далёкие шаги отступает, растворяется в тишине. Остаётся только моё дыхание. Пальцы невольно оглаживают переплёт книги, легонько скользят по страницам. Читать непросто: иногда приходится перечитывать абзац дважды, чтобы уловить смысл. «Зачем я вообще взяла её?» – мелькает мысль. Открываю книгу и устремляю взгляд на первую попавшуюся строку: – «…Я старался подражать движениям птицы, но ни малейшего пушка, нигде ни пёрышка — только волосы мои утолщаются до шерсти, нежная кожа моя грубеет до шкуры, да на конечностях моих все пальцы, потеряв разделение, соединяются в одно копыто, да из конца спинного хребта вырастает большой хвост. Уж лицо огромно, рот растягивается, и ноздри расширяются, и губы висят; к тому же и уши непомерно увеличиваются и покрываются шерстью…» –И понял я, что превратился в настоящего осла, – заканчиваю читать и ещё какое‑то время вглядываюсь в текст. Глубоко вздыхаю и бормочу в пустоту: – Нужно повторить правила приёма гостей… Раздать бельё, помочь разобрать простыни в прачечной, взять ночное дежурство… Встаю, кладу рукопись в дальний уголок стеллажа, поправляю платье и выхожу за дверь. (Поздней ночью) Сижу в беседке у фонтана и смотрю на ночное небо. Где‑то вдалеке слышны слабые шорохи это Асие и Эбрук, мои спутницы по ночному обходу дворцового сада. Девочки добрые и разговорчивые порой это мешает, но, наверное, даже к лучшему. Мы решили разделиться, и я выбрала самый спокойный уголок с фонтанами и беседками. Лёгкий ветерок играет моими распущенными волосами, разносит цветочный аромат с ближайших клумб и едва уловимый треск веток. Но вдруг меня будто пронзает током: левое плечо сводит судорогой, и в неожиданной панике я резко оборачиваюсь. –О Аллах, простите, не хотел вас напугать, – раздаётся голос. – Осман? – удивлённо произношу я. – Я вас звал, но вы меня не услышали, – он опускает глаза. – Я не желал вас пугать. – Всё в порядке. Это я не должна быть такой рассеянной. Некоторое время мы молчим. Тишину изредка нарушают пролетающие мимо птицы. – Я слышал, что вас допрашивали, – наконец произносит Осман. –Не меня. – Хорошо. – Надеюсь, вы больше не теряетесь в коридорах? – решаю поддержать разговор. Он усмехается: – Можете не переживать, тогда это был единственный случай моей оплошности при вас. Я не могу сдержать лёгкого смешка: – Замечательно, тогда мне незачем переживать. И всё же, что вы тут делаете? Мне сказали, что ваш обход у главных ворот. – Это так. Мне и ещё паре солдат отдали приказ проверить открытые пространства, – объясняет он. Киваю в ответ и снова устремляю взгляд в небо, разглядывая редкие облака. Осман остаётся рядом, не отходит. Так бы и продолжалось, если бы вдалеке не послышались приближающиеся голоса. – Ну что ж, – встаю, разглаживая подол, – спокойной вам ночи, – говорю, собираясь уходить. Осман открывает рот, будто хочет что‑то сказать, но тут же передумывает и лишь отвечает: – И вам тоже, хатун. Нахожу своих болтливых спутниц, и мы вместе направляемся в учебные залы и общие помещения. Ночь обещает быть долгой.