Под проклятым небом не удержать лицо

      Лань Чжань ступал по улице, которая больше не была улицей. Это была рана, развороченная когтями, копытами, человеческими пальцами, вцепившимися в грязь в последней попытке спастись. Женщины пытались отползти в переулки, мужчины с голыми руками бросались на тварей, чтобы дать кому-то шанс убежать. Всё было напрасно. Подошвы сапог хлюпали: вода, кровь, что-то ещё, чего лучше не определять. Бичэнь висел на поясе, не обнажён, но готов. Гуцинь за спиной, тяжестью, тянущей лопатки вниз. Каждый шаг отдавался острой, пульсирующей болью в боку. Кровь тёплыми струйками стекала по коже под разорванным белым шёлком. Лань Чжань не позволял себе думать о боли. В голове билась только одна ясная мысль: «Если я не остановлю их предводителя, город обречён. Его уничтожат, не считаясь ни с кем, ни с больными, ни со здоровыми, ни с заклинателями, ни с простыми жителями.» Дождь усилился. Небо перестало быть небом. Просто серая низкая пелена, из которой сыпалась вода, пахнущая гарью и известкой. Впереди, между двух обгорелых домов, открывалась маленькая площадь. Когда-то здесь был рынок. Теперь месиво из щепок, тряпья и тел. Несколько демонов возились у разбитой бочки с вином, запуская морды в розоватую жижу. Они подняли головы, когда Лань Чжань вышел на открытое место. Существа замерли, а потом расступились. Потому что за их спинами, на единственном уцелевшем камне посреди площади, сидел Он. Красное. Столько красного, что дождь казался бесцветным. Лань Чжань ожидал увидеть чудовище — гору вздутой плоти, звериную морду, демонические рога, что-то такое, от чего можно отвести взгляд, потому что это не человек. Но на камне сидел молодой мужчина. Стройный, почти изящный, если бы не ширина плеч под алым шёлком. Он откинулся на одну руку, длинные ноги вытянуты так непринуждённо, словно он сидел в чайном павильоне. Его одежды не прилипали к телу, вода скользила по ткани, как по смазанной маслом поверхности, не проникая внутрь. Серебряные бабочки кружили над его головой, плечами, а их отражения множились и ломались в воде под ударами дождя. На поясе висел тяжёлый ятаган. Лицо — бледное, острое. Красивое. Слишком красивое для того, кто только что сжёг целый квартал. Мужчина поднял взгляд. Один глаз — чёрный с алым отливом, другой скрыт повязкой, но Лань Чжань чувствовал, что тот тоже видит. По коже пробежал холод, не связанный с погодой. — Вот это сюрприз, — голос Хуа Чэна прозвучал почти весело. Он наклонил голову, и серебряные подвески коротко звякнули. — Спешишь умереть… господин в белом? Лань Чжань не ответил. Его одежды когда-то были белыми. Теперь они напоминали грязный бинт, намотанный на раненое тело. — Ты и есть тот, кто командует этими тварями, — утвердительно спросил Лань Чжань. — А ты догадливый. — Хуа Чэн медленно поднялся. Он был высок. Даже выше Лань Чжаня на полголовы. — Да, я. И что дальше? Будешь учить меня состраданию? — Я здесь, чтобы остановить тебя. — Глупец! — искренне рассмеялся Хуа Чэн. Серебряные бабочки взметнулись вверх, испуганные его смехом. — Даже боги не устояли передо мной. Ты не успеешь и пальцем меня тронуть, как умрешь. — Я готов принять свою смерть без сожалений. — Слушай, а ты мне нравишься, — он сделал шаг вперёд. — Ладно. Давай. Развлеки меня.       Бой начался с паузы, которая, казалось, длилась вечность. Двое стояли друг против друга на выложенной булыжником площади. Вода текла по камням, унося с собой серый пепел. Демоны замерли вдоль стен, не вмешиваясь, лишь наблюдая. Лань Чжань выдохнул и обнажил Бичэнь. Меч запел низкой, чистой нотой, которую даже дождь не мог заглушить. Клинок засветился, и холодная ци растеклась по руке, немного успокаивая боль. Лань Чжань сделал выпад быстрее, чем ожидал даже Хуа Чэн. Эмин встретил Бичэнь с визгом металла. Красное и белое скрестились в воздухе, и в то же мгновение Лань Чжань понял: «Он намного сильнее, чем я ожидал. Этот демон парирует играючи, как будто у него ещё сотня глаз по всему телу». Каждый шаг Хуа Чэна казался небрежным, но на самом деле был тщательно продуман. Он уклонялся от лезвия на волосок, подставлял плечо, но не получил ни царапины. Его улыбка стала шире. — Хорошо. Очень хорошо. Где ты учился так двигаться? Лань Чжань ответил серией вертикальных ударов: вверх, вниз, в плечо, в ногу. Каждый раз Бичэнь встречал Эмин. Глаз на рукояти ятагана приоткрылся; багряный зрачок уставился на Лань Чжаня, и тот почувствовал тошнотворное давление на виски. «Демоническое оружие. Оно изучает меня». — Не тебе меня разглядывать, — беззвучно прошептал Лань Чжань и шагнул внутрь защиты. Он ударил ногой в колено Хуа Чэна, заставив того сместиться, и в то же мгновение левой рукой сдёрнул со своего плеча гуцинь. Пальцы скользнули по струнам — коротко, резко. Смертельная струна вылетела, невидимая глазу, и Хуа Чэн ощутив угрозу, отшатнулся. Слишком поздно. Струна рассекла воздух и полоснула его по правому предплечью — там, где рукав не был защищён броней из бабочек. Алая линия выступила на коже, и Хуа Чэн замер. Он посмотрел на кровь. Потом на Лань Чжаня. —…Ай. — Это прозвучало почти нежно. — Ты меня порезал. — Он лизнул рану. — Никто не делал этого очень давно… Лань Чжань не ответил. Он уже знал, что потратил слишком много сил. Дыхание сбивалось, руки дрожали. Бичэнь стал невероятно тяжёлым. «Ещё раз. Ещё один удар — туда, где шея». Он бросился вперёд, не видя ничего, кроме красного пятна на сером фоне. Хуа Чэн чуть сместился, позволяя клинку пройти мимо и в тот миг, когда Бичэнь прорезал пустоту, схватил Лань Чжаня за запястье. Пальцы сомкнулись: стальные, нечеловечески сильные. Меч выпал. Второй рукой Хуа Чэн обхватил его затылок и с силой впечатал лицом в грязь. Лань Чжань рухнул на колени, потом на бок. Лопатку пронзила боль, там, где рана открылась снова. Грязь залепила рот, нос, глаза. Он попытался встать, но Хуа Чэн уже навис сверху, придавив его корпусом. Красные одежды накрыли белые, словно знамя падшего города. — Ш-ш-ш, — прошептал Хуа Чэн ему в ухо, горячо, влажно. — Не дёргайся. Ты проиграл. Красиво, но проиграл. Лань Чжань попытался вывернуться, ударить локтем, но Хуа Чэн перехватил и эту руку, заломив за спину. Теперь они оба лежали в месиве из воды, грязи, осколков керамики и чужой крови. Из разбитых домов выглядывали демоны, перешёптываясь и скалясь. — Отпусти, — выдавил Лань Чжань. — Не хочу. — Хуа Чэн приподнялся на локте, чтобы видеть лицо пленника. Дождь смывал грязь со щёк Лань Чжаня, открывая под ней бледную кожу с тёмными тенями под глазами. Он смотрел снизу вверх и в его взгляде не было страха. Хуа Чэн замер. — Какие глаза, — выдохнул он, не заметив, как говорит вслух. — Бледный нефрит, в котором почти нет цвета… Нет, как изморозь на цветах. Интересно, какими они станут, если заплачут. Он провёл костяшками пальцев по скуле Лань Чжаня, оставляя грязную полосу. Лань Чжань дёрнулся, но бесполезно. Хуа Чэн был сверху, тяжелее, сильнее. — Ты слишком красив, чтобы умирать здесь, под дождём, в дерьме, — продолжил Хуа Чэн. — Но я не уверен, что хочу тебя немедленно убить. Я хочу… — Он наклонился ниже, почти коснувшись губ Лань Чжаня. — Я хочу узнать, какой ты внутри. Лань Чжань отвернул лицо, но Хуа Чэн схватил его за подбородок, прижал щекой к камням. Вторая рука рванула ворот, шёлк затрещал, обнажив плечо, ключицу, край рваной раны. Лань Чжань замер. Его дыхание участилось, но он не издал ни звука. Хуа Чэн смотрел на открывшуюся кожу. Мокрую от дождя, с синяками и рубцами. От Лань Чжаня пахло сладко и терпко: сандал, кровь и что-то ещё, похожее на морозный воздух перед рассветом. Чистый. Холодный. Невыносимо притягательный среди всей этой грязи, крови и смерти. Этот запах ударил в ноздри, и Хуа Чэн вдруг понял, что не может дышать. «Остановись, — сказал кто-то внутри. — Не здесь, не так». Но тело требовало иного. Он провёл ладонью по животу Лань Чжаня, разрывая остатки рубашки. Пальцы нащупали мышцы, напряжённые, горячие даже под холодной водой. Лань Чжань выгнулся, пытаясь выскользнуть, но Хуа Чэн навалился всем весом, раздвинул бёдра коленями. — Не сопротивляйся, — почти мурлыкнул он, проводя пальцами по мокрой, покрытой кровавыми дорожками коже. — Мне нравится, когда сопротивляются. Но тебе будет больнее. Он начал расстёгивать свои штаны; одно движение, второе. Лань Чжань закрыл глаза. Тело предавало: от слабости, от потери крови, от неожиданного, неприличного тепла, разлившегося внизу живота, когда чужое бедро прижалось к его паху. Он ненавидел себя за это. Отвращение поднималось к горлу, смешиваясь с чем-то ещё — липким, запретным. Хуа Чэн уже почти вошёл, почувствовал влажность, сжатие, увидел, как тело под ним напряглось в ожидании. И в этот момент он остановился. Потому что запах ударил снова. В мозгу всплыла картина: не грязь, не пепел, не крики умирающих. А комната. Свечи. Тишина. И этот человек, лежащий на чистых простынях, с закрытыми глазами, не от отвращения, а от страсти. Хуа Чэн тяжело дышал, тело дрожало от напряжения. Он смотрел вниз на лежащего под ним мужчину и внезапно подумал: «Нет… не здесь. Не в этой грязи. Не под взглядами этих животных. Я хочу увидеть его на кровати, при свете свечей, когда поют цикады за окном…» Он прикрыл глаза, борясь с самим собой. Член подрагивал, касаясь входа, но он не двинулся дальше. Лань Чжань открыл глаза. Сначала непонимающе, потом с подозрением. — …Почему ты остановился? — голос глупо сорвался, но он взял себя в руки. — Потому что не хочу тебя здесь, — ответил Хуа Чэн, и в его голосе впервые не было насмешки. — Не в этой вонючей грязи. Не под гнилостным дождём. Лань Чжань долго смотрел на него. Потом, собрав последние силы, выдохнул: — Если ты… после этого… оставишь город, … бери меня. Хуа Чэн нахмурился. — Ты предлагаешь мне сделку? Сейчас? Со связанными руками, в грязи, с моим членом у твоей задницы?! — Да. — А если я откажусь? — Тогда убей. Это будет милосерднее. — К чему мне условия, если ты и так проиграл? Я могу отыметь тебя сейчас, а потом сжечь всё дотла. И ты ничего не сделаешь. Лань Чжань не мигая смотрел ему в глаза. — Но ведь ты не отымел. Хуа Чэн замер. Правда кольнула под рёбрами. Да, не трахнул. Остановился. Из-за запаха? Из-за дурацкой картинки со свечами? Из-за того, что этот израненный, грязный, униженный, но не согнувшийся заклинатель продолжал диктовать ему — ему, Хуа Чэну, — условия? «Вот же дерьмо-то какое!» — подумал Хуа Чэн с изумлением. Он медленно отстранился, убрал руки, сел на корточки рядом. Лань Чжань не двигался — лежал на боку, обнажённый до пояса, грязный, с раной, из которой сочилась свежая кровь. И выжидающе смотрел. — Ладно, — сказал Хуа Чэн. — Ладно, господин в белом, будь по-твоему. Он щёлкнул пальцами. Бабочки взвились, закружились вокруг них плотным роем, закрывая от зрителей. Чтобы те не видели, как Хуа Чэн осторожно, почти нежно, набросил край своего плаща на плечи Лань Чжаню. — Я забираю тебя, — произнёс он громко, для всех. — Как трофей. Пленных заклинателей я не убиваю, они дороги для выкупа. Город… — он помедлил, встретив взгляд Лань Чжаня, — …Город я оставлю. — Как же так? — возмутились демоны. — Мы рассчитывали на пир до последнего человека! — Может, ещё людей прихватим? — хмыкнул другой. — С этого заклинателя один бульон выйдет, да и тот прозрачный. Смех прокатился неровной волной и оборвался, когда Хуа Чэн взглянул на них. — Вон из города! Никто не стал спорить. Он поднял Лань Чжаня на руки, не спрашивая разрешения. Тот был лёгким, как высохшая ветка, и тяжёлым, как цепь, которую Хуа Чэн только что на себя надел. — Как тебя зовут? — спросил Хуа Чэн. —…Лань Чжань. — Лань Чжань, — повторил Хуа Чэн, словно пробуя имя на вкус. — Мне нравится. А Лань Чжань уже ничего не слышал. Сознание ушло тихо, как выливается последняя капля воды из разбитого кувшина. Тело обмякло в чужих руках, голова откинулась, и дождь заливал лицо, стекая, как слезы, с закрытых век. Хуа Чэн смотрел на него мгновение, потом поправил край плаща, укрывая обнажённые плечи.

***

      Бой, которого никто не видел целиком, занял меньше времени, чем требуется, чтобы догореть свече. Так по крайней мере показалось тем, кто потом пытался восстановить его по следам: выжженная борозда на камне, три глубоких пореза на столбе у лавки, сломанный зуб какого-то демона, застрявший в щели между булыжниками. И красное на белом, впитавшееся в грязь так, что вода не могла смыть его до конца.       Вэй Усянь бежал. Бежал, потому что в узких переулках, забитых обломками и телами, скорость давали только ноги, привыкшие к грязи и темноте. Легкие горели от дыма и кислого воздуха разложения. В ушах всё ещё звенело от вспышки духовной энергии, которая накрыла западную часть города: холодная, голубая, такая чистая, что даже сквозь стены заклинатели узнали Бичэнь. И потом — тишина. Не та, что приходит после боя, когда раненые стонут, а демоны воют, отступая. Тишина, которая наступает, когда один клинок перестаёт петь, а второй — не начинает. Когда Вэй Усянь выскочил на площадь, отряд демонов уже исчезал в городских воротах. Они уходили молча, не оглядываясь, даже не добивая раненых. По тому, как они торопились, как сбивались в кучу, можно было понять: предводитель ушёл. Люди выползали из подвалов и разбитых домов. Кто-то всхлипывал. Кто-то смеялся, высоко и чуть безумно. Дождь стихал, но не потому, что тучи рассеивались, а потому, что вымокло всё, что можно было вымочить; вода теперь просто текла по улицам, по лицам, не принося облегчения. Вэй Усянь оглядел площадь. Заклинатели Гусу сидели у стены, перевязывая друг друга. Он схватил первого, кто попался под руку, — молодого парня с разбитой губой, из которой сочилась кровь. — Где Лань Чжань? — спросил он, не повышая голоса, но так, что парень вздрогнул. — Где Ханьгуан-цзюнь? Парень замотал головой, зажимая губу ладонью. Кровь проступила между пальцев. — Не… не видел. После того как барьер рухнул, мы отступили к северным воротам. Он приказал нам держать оборону там. — А сам? — Не знаю. Он ушёл вперёд, на запад. Вэй Усянь отпустил его, перешагнул через обгорелую балку, спросил у второго, у третьего. Те, кто был ближе к западной стене, видели голубые вспышки и слышали звон металла. Но никто не видел, чем кончилось. Он нашёл Лань Цзина у временного лазарета в бывшей чайной. Заклинатель сидел на корточках, перематывая руку своему товарищу. Повязка была грязной — чистой ткани уже не осталось. Лань Цзин поднял голову, когда тень Вэй Усяня упала на него, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего Вэй Усянь перестал дышать на полусердце. — Рассказывай, — сказал он. Голос внезапно сел. Лань Цзин не сразу нашёл слова. Он смотрел в сторону, на стену, где дождь смывал копоть, и пальцы его, неподвижные поверх бинтов, чуть заметно дрожали. Потом он заговорил: коротко, рублеными фразами, как доносят рапорт, когда сам ещё не понял, что произошло. Лань Чжань пошёл на запад один. Встретил мужчину в красном. Они сражались. Лань Чжань был ранен — не смертельно, однако терял кровь. Демон его одолел. Не убил. Отступил из города и унес с собой. Лань Цзин не видел этого сам — он слышал от тех, кто прятался в подвале дома, окна которого выходили на площадь. Они говорили, что демон держал Ханьгуан-цзюня на руках и что тот не двигался. Может быть, без сознания. Может быть… Лань Цзин не договорил. Вэй Усянь схватил его за грудки, приподнял, прижал спиной к стене. Повязка упала на пол, размоталась. — Ты стоял в двух кварталах, — прошипел Вэй Усянь, его голос ломался, но он не позволял себе остановиться. — Вы слышали бой. Вы знали, что он один против… почему никто не пришёл? Почему ты не позвал меня? Я был ближе, чем ты думаешь! Лань Цзин не сопротивлялся. Он только смотрел снизу вверх: устало, без страха, без оправданий. — Был приказ Ханьгуан-цзюня. Он сказал: «Передайте Вэй Ину». И больше ничего. А когда я попытался его остановить… — Лань Цзин сглотнул. — Он ушёл, не попрощавшись. Вы же знаете его. Если он решил, его не переубедить. Вэй Усянь разжал пальцы. Лань Цзин осел по стене, не вставая. — Что с ним сделали? — спросил Вэй Усянь, уже тише. Плечи его опустились, но не расслабились — сжались, как пружина, которую пережали слишком сильно. — Тот демон… он его ранил? Он… — Вэй Усянь замолчал, потому что не мог произнести то, что вдруг пришло в голову. — Почему он унёс его с собой, а не убил на месте? Лань Цзин отвёл глаза. Слишком быстро. Слишком заметно. — Я не знаю, — сказал он. Голос его стал деревянным, как у человека, который повторяет то, во что сам уже не верит. — Я не видел, что произошло на площади. Все, кто прятался, говорили только про бой и про то, как он ушёл. Деталей никто не разобрал. Слишком темно, слишком много воды и дыма. Он поднялся, потирая шею там, где пальцы Вэй Усяня оставили красные следы. — Нам нужно собираться. Немедленно возвращаться в Гусу. Доложить обо всём. И решать, что делать дальше. Если этот демон увёз Ханьгуан-цзюня как пленника, клан должен… — Плевать мне на клан, — сказал Вэй Усянь. Тихо. Так тихо, что Лань Цзин переспросил бы, если бы не видел его лица. — Плевать на ваших старейшин, на доклады и на то, что «должен» делать клан. Я пойду искать его сам. Один. Хоть в преисподнюю. Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Лань Цзин окликнул его, но Вэй Усянь не обернулся. Он шёл по грязной улице, переступая через лужи, в которых плавали угли и клочья одежды, и всё внутри него было — не боль. Боль придёт потом, когда кончится гнев. А пока только ледяная ярость, сжимающая грудь так, что трудно дышать. Он вышел к воротам, где отступали демоны. Проход в стене чернел неровным проломом, края которого ещё дымились от ожога духовной энергией. Дождь почти кончился, осталась только мелкая взвесь в воздухе, которая оседала на губах и веках, как чужая слюна. У самого столба, под которым грязь была особенно жидкой и чёрной, лежало что-то белое. Вэй Усянь узнал это раньше, чем подошёл. Узнал по ткани — плотный, матовый шёлк, который не мнётся, по голубой вышивке на вороте, по длине рукава, которую он так хорошо знал, когда снимал этот плащ с плеч Лань Чжаня по ночам, когда не было сил сопротивляться его прикосновениям. Он опустился на корточки. Руки не слушались. Он поднял одежду, не чувствуя веса. Ткань была разорвана: ворот разодран до пояса, рукав отделился от плеча, по боку шла длинная полоса, где кто-то тянул так сильно, что шёлк не выдержал и лопнул по ниткам. Ткань была тёплой ещё — от чужого тела? от дождя? — он не знал. Вся она была покрыта кровью. Его кровью. Спёкшейся, бурой, и свежей — алой, которая не успела высохнуть, потому что пропитала шёлк только что. Вэй Усянь поднёс ткань к лицу. Запах — железо, сандал, тот самый, от которого кружится голова, который не выветривается даже после трёх дней дождя. Он прижал окровавленный ворот к щеке, закрыл глаза, и плечи его дрогнули, коротко, как судорога. Никто не видел его лица. В проломе ворот никого не было, только ветер гнал остатки дыма в поле, за стеной. Вэй Усянь сидел на корточках в грязи, сжимая в кулаке лоскуты того, что осталось от белых одежд, и его губы шевелились беззвучно, словно он что-то считал или молился. Он поднялся не сразу. Сунул ткань за пазуху, поверх сердца, туда, где она будет греть и жечь одновременно. Лицо его было мокрым от дождя, от грязи, и только тот, кто стоял бы совсем рядом, мог бы заметить, что по щекам текут две чистые полосы, которые вода не смывает. — Я найду тебя, — сказал он голосом, который не узнал бы сам. — Что бы он с тобой ни сделал… я верну тебя. И если он коснулся тебя… — Он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы. — Я убью его. Я убью его любой ценой. Впереди была ночь, открытая дорога, и демон в красном, который увёз Лань Чжаня в неизвестность, оставив за собой только рваный шёлк и запах сандала на мокрой земле.