Под проклятым небом не удержать лицо

      Подземелье дворца Хуа Чэна не было темницей в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово. Здесь не было грубых цепей и сырых стен, сочащихся плесенью. Скорее это можно было бы назвать тайными подземными покоями. Туда он и отнёс бессознательное тело. В углу стояло низкое ложе из чёрного дерева, застеленное несколькими слоями тёмно-красного шёлка. Хуа Чэн сам уложил Лань Чжаня на это ложе. Пальцы, сжимавшие плащ, в котором он нёс заклинателя, казались ему чужими: слишком горячими, слишком чувствительными к тому, кого они держали. Он осторожно опустил ношу на шёлк и отступил на шаг. Лань Чжань лежал на спине, не двигаясь. Глаза его были закрыты. По дороге Хуа Чэн остановился у колодца и собственноручно окатил его водой, смывая грязь и кровь. Почему-то он не мог вынести мысли, что этот человек будет лежать здесь, облепленный чужой смертью. Теперь лицо пленника было чистым, бледным, почти прозрачным в тусклом свете. Тени залегли под высокими скулами, у висков, вдоль линии шеи. Рана на боку снова промокла, и тёмное пятно медленно расползалось по свежей повязке. Дыхание было слабым, но ровным. Хуа Чэн смотрел и не мог отвести взгляд. Он смотрел не просто на красивое лицо. Он вспоминал тот взгляд: снизу вверх, из грязи, когда разорванный белый шёлк прилипал к обнаженному телу. Взгляд холодный, гордый, непреклонный. Взгляд, который даже тогда не просил пощады. Он вышел из подземелья и только на лестнице, ведущей в верхние покои, остановился. Прислонился лбом к прохладному камню, закрыл глаз. В груди поселилось что-то тревожное, как будто он спрятал в своём доме нечто такое, что не должен был брать. Он не был невинным. Се Лянь знал это, или предпочитал не знать, что по сути одно и то же. Тело Хуа Чэна, его демоническая природа, та тёмная, голодная плоть, которую он носил в себе сотни лет, требовали тех забав, о которых он не мог просить своего возлюбленного, даже если бы очень хотел. И бывало — не часто, но бывало — он брал это сам. Он не чувствовал вины. Не видел в этом измены. Но сейчас было по-другому. Он понял это, когда шёл обратно, поднимаясь по ступеням, когда в голову пришла острая, холодная мысль: «А если Се Лянь увидит его? Если спустится в подземелье, случайно, по своей привычке бродить везде, куда его не зовут? И найдёт там…» Хуа Чэн не договорил даже мысленно. Потому что не знал, чем закончить эту фразу. Он не боялся ревности, Се Лянь не был ревнив, или, по крайней мере, никогда не показывал этого. Нет. Страх был другим. Липким, незнакомым, от которого хотелось отряхнуться, как от насекомого, заползшего за воротник. Этот пленник, этот заклинатель с лицом, словно вырезанным из божественного нефрита и взглядом, который требовал условий, — он был не просто забавой. Он был чем-то, что Хуа Чэн хотел спрятать. Не от стыда — от нежности? От эгоизма? Он не знал. Он вообще перестал понимать, что происходит у него внутри. Единственное, что он чувствовал отчётливо: если Се Лянь увидит этого человека здесь, что-то важное и хрупкое разобьётся. То, чего Хуа Чэн не умел называть, но боялся потерять. И от этого непонимания он злился. На себя. На того заклинателя — Лань Чжаня — из-за которого его мысли превратились в рой перепуганных бабочек. На весь мир, который вдруг стал слишком сложным. Поэтому, когда спустя час Се Лянь сам сказал, что ему нужно к больным, к людям, где он мог быть полезен, — Хуа Чэн почувствовал, как с его плеч сваливается камень, о существовании которого он даже не подозревал. Он выдохнул. Не так, чтобы Се Лянь заметил, но внутри него разлилась такая волна облегчения, что колени стали ватными. «Уходи, — подумал он, натягивая улыбку. — Уходи, пожалуйста. Пока я не разберусь, что со мной происходит».       Се Лянь нашёл его в верхних покоях, где Хуа Чэн сидел у окна, глядя на бледное небо Призрачного города. За окном не было ни луны, ни звёзд, только белесая мгла, которая клубилась между домов, как вода в медленно вращающемся сосуде. Се Лянь вошёл без стука, он вообще редко стучал, и Хуа Чэн узнавал его шаги за много мгновений до того, как они раздавались у двери. Се Лянь остановился на пороге, глядя на профиль Хуа Чэна, подсвеченный пламенем настенных светильников. — Ты выглядишь усталым, Сань Лан, — сказал он тихо, и в голосе его послышалась забота, которую Хуа Чэн привык получать от него в часы, когда они оставались вдвоём и не нужно было ничего изображать. Хуа Чэн повернул голову. Улыбнулся нежной улыбкой, которой он улыбался только для него. — Просто долгая ночь, дянься. Се Лянь подошёл ближе, сел на подлокотник. Его белые одежды пахли травами и влажным воздухом. — Сань Лан, — мягко произнёс он. — Ты отступил от города. Хуа Чэн опустил взгляд на мгновение, достаточное, чтобы собраться. Потом снова поднял, и улыбка его стала шире, хотя в уголках губ залегла тень, которую Се Лянь, возможно, принял бы за усталость, если бы вообще заметил. — Ты просил меня проявить милосердие, — тихо ответил он, зарываясь лицом во влажные волосы Се Ляня. — Я послушался. Се Лянь слегка отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. В его глазах было удивление и осторожная радость. — Я уже думал, что придётся тебя уговаривать до последнего. Что же заставило моего самого упрямого в мире упрямца наконец отступить? — Твои слова, дянься. Только они. Я вдруг подумал… что если уничтожу всё, ты снова будешь смотреть на меня с той же мучительной укоризной. Я не хотел этого. В конце концов, я твой… и должен хотя бы иногда делать то, что ты считаешь правильным. Он говорил полуправду. И от этого ложь давалась особенно легко. Се Лянь облегчённо выдохнул и прижался лбом к его плечу. — Значит, ты всё-таки можешь слушать. Я рад. Очень рад. Хуа Чэн обнял его, проводя ладонью по спине. Ему хотелось, чтобы Се Лянь ушёл как можно скорее. Потому что присутствие дянься здесь, рядом с тем, кого он спрятал в подземелье, казалось неправильным. Словно две противоположности, которые не должны были соприкасаться. — Я не задержусь здесь надолго, — сказал он. — Ты… ты не против, если я уйду сегодня? — Собираешься обратно к больным? — спросил Хуа Чэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да. Я не могу оставить людей в таком положении. Хуа Чэн едва заметно выдохнул. Так выдыхает человек, который не знал, что задерживал дыхание, пока не получил разрешение выдохнуть. — Конечно, дянься. Я не смею тебя задерживать. Он поднялся, помог Се Ляню встать. Они стояли друг напротив друга — два силуэта на фоне бледного окна. Се Лянь коснулся ладонью щеки Хуа Чэна, провёл большим пальцем по скуле. — Береги себя, Сань Лан. — Ты тоже, дянься. Хуа Чэн наклонился, целуя Се Ляня: глубоко, с привычной долгой нежностью. Губы Се Ляня пахли мятой, с которой он заваривал чай. Хуа Чэн закрыл глаза на мгновение, и в этот самый миг — сквозь запах мяты, сквозь тепло тела, сквозь тусклый свет, который пробивался через веки, — перед ним вспыхнула другая картина. Белый шёлк, разорванный до пояса. Тело, покрытое грязью и кровью, лежащее в чёрной жиже под дождём. Холодные, как бездна, гордые глаза, которые даже в тот момент не просили пощады. Хуа Чэн невольно сильнее сжал пальцы на талии Се Ляня. — Сань Лан? Что-то не так? — Нет, — тихо ответил Хуа Чэн, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Просто… Возвращайся скорее. Се Лянь улыбнулся той своей мягкой, немного грустной улыбкой и кивнул. Он взял дорожный мешок и вышел, оставив за собой тишину, которую заполнил только шорох его шагов, удаляющихся по каменному полу. Хуа Чэн стоял у окна, глядя, как белая фигура растворяется в серой мгле Призрачного города. Его рука поднялась к губам, где ещё хранилось тепло поцелуя. Он поймал себя на том, что думает не о Се Ляне. Он думал о том, как пахнет сандал, когда смешивается с кровью. И о том, что кто-то внизу лежит неподвижный на чужом шёлке, и этот кто-то — единственный, кто заставил Хуа Чэна остановиться посреди того, что ему хотелось сделать. Он провёл языком по нёбу, ощущая привкус. Мята. …Сандал. Грязь. — Что же ты делаешь со мной, — сказал он в пустоту комнаты, не обращаясь ни к кому, кроме того, кто не мог его слышать. Ответа не было. Только бабочки за окном кружили в белесой мгле, беспокойные, как его собственные мысли. Он постоял ещё у окна, чувствуя, как остывает то место, где только что были губы Се Ляня. Потом, приняв короткое жёсткое решение, щёлкнул пальцами. В проёме двери бесшумно возник призрачный слуга: безликий, согбенный, из тех, кто не задаёт вопросов. Такие слуги в Доме Блаженства исполняли любую волю хозяина, не оставляя следов в памяти и не требуя благодарности. — Мне нужны лекарства для заживления человеческих ран, — сказал Хуа Чэн, не оборачиваясь, глядя в окно на бледную мглу. — Лучшие, что есть. И чистые перевязки. Принеси в комнату западного павильона, возле в хода в подземные покои. Слуга склонился, готовясь уйти, но Хуа Чэн, немного помедлив, добавил: — И чтобы купальню подготовили. Воду сделайте тёплую, но не горячую. Он не объяснял, зачем. Слуга не спрашивал. Только поклонился ещё ниже и растаял в полумраке. Хуа Чэн остался один. Ещё мгновение постоял, прикрыв глаз, а потом направился в глубину, туда, где потайные комнаты прятались от посторонних глаз. Он спускался медленно, хотя ноги требовали бега. Каменные ступени уходили вниз, подсвеченные редкими светильниками. Запах подземелья ударил в лицо. Камень, влажная прохлада — и поверх всего этого, тонко, как нить в грязной воде, сандал. Тот самый запах, который въелся в одежду пленника, в его волосы, в кожу. Хуа Чэн втянул носом воздух и почувствовал, как мышцы живота напряглись сами собой, без его желания. Он подошёл ближе и остановился. Несколько мгновений просто смотрел. На бледное лицо, на тёмные пряди волос, разметавшиеся по шёлку, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. На то, как тяжело и медленно поднимается грудь. Хуа Чэн поставил чашу с отваром на низкий столик у изголовья, перевязи и мазь положил рядом. Сел на край, шёлк прогнулся под его весом, и тело Лань Чжаня чуть качнулось, но он не открыл глаза. Хуа Чэн смотрел на него, не отрываясь. Вблизи лицо казалось ещё острее, чем на площади под дождём. На виске, у самой линии волос, запеклась кровь — царапина, которую он не заметил раньше. Он протянул руку, но замер на мгновение, едва коснувшись пальцами прохладного воздуха над чужой кожей. Он откинул край шёлка, которым наспех прикрыл пленника. Тело Лань Чжаня открылось полностью: грудь, живот, бёдра. Только повязка на боку, снова напитавшаяся кровью, и нижнее бельё — единственное, что осталось от одежды. Хуа Чэн смотрел на это тело, и в горле у него пересохло. Кожа не была девственно чистой. На груди, чуть ниже ключицы, темнел старый ожог, похожий на клеймо: неровный круг, в центре которого угадывались очертания солнца. Он перевёл взгляд ниже, туда, где рельефный пресс переходил в изгиб бёдер, и вдруг вспомнил то, что чувствовал, когда нёс этого человека под дождём. Пальцы, прижимавшие Лань Чжаня к груди, наткнулись на что-то, чего нельзя было не заметить: глубокие, рубленые шрамы, тянувшиеся от лопаток до поясницы. Они прощупывались даже сквозь мокрую, разорванную ткань: плотные, застарелые полосы, похожие на кору старого дерева. Хуа Чэн вдруг представил, как это тело — прямое, гордое — стояло под ударами, не издавая ни звука. Как шрамы заживали, перетираясь в грубую кожу, которую даже время не смогло сделать гладкой. И в груди у него потеплело, так странно, так болезненно и совсем не так, как когда он думал о Се Ляне. Он смотрел на Лань Чжаня, на бледное лицо, на следы новой и старой, давно пережитой боли. И внутри поднималось что-то тёмное и требовательное. Желание. Не просто похоть, та была грубой, всё равно что удар под дых. А здесь было что-то иное: тягучее, сладкое, отвратительное в своей силе. Ему хотелось не просто прижать это тело к кровати. Не просто войти в него. Хотелось, чтобы этот заклинатель смотрел на него. Смотрел, когда он будет рядом. Когда коснётся его плоти. Он резко отдёрнул руку, сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Член ныл, требуя завершения, но Хуа Чэн не двинулся с места. Он сидел на краю ложа, тяжело дыша, и смотрел на красивое лицо, которое не знало о буре, только что разыгравшейся в трёх дюймах от него. «Что же ты делаешь со мной, — повторил он в третий раз, теперь тихо, почти беззвучно. — Ты ещё даже глаз не открыл, а я уже…» Он не закончил. Потому что не знал, чем закончить. И начал разматывать повязку. Пальцы его были неуклюжими — Хуа Чэн не привык к чужой боли, не привык касаться так, чтобы не причинить лишнего вреда. Ткань кое-где присохла к ране. Хуа Чэн шипел сквозь зубы, отмачивая её отваром, который капнул из чаши на край перевязки. Матерчатая полоска отстала, открывая глубокий порез. Он был не смертельный, однако лишил заклинателя почти всех сил. — Глупец, — сказал он тихо, водя пальцем по краю раны, накладывая мазь. — Ты должен был упасть ещё после третьего удара. Бежать от меня. Но ты стоял. Зачем? Тело под его пальцами вздрогнуло от боли. Но Лань Чжань не проснулся. Только брови сдвинулись чуть заметно. Хуа Чэн подумал о Се Ляне. О том, как касался его тела сотни, тысячи раз. Тело его — Се Ляня — было мягче, не от слабости, а от природы: кожа как шёлк, мышцы как гладкая вода под тонкой коркой льда. Се Лянь пах ванилью и травами, от него веяло покоем, как от старой книги в храмовой библиотеке. И когда Хуа Чэн прикасался к нему, он чувствовал благоговение смешанное с желанием, но всегда с этим сладким придыханием «слишком хрупкое». А это тело было другим. Оно было жёстким, как тетива лука, каждый мускул — камень, каждая кость — сталь. От него пахло сандалом, грозами, собственной кровью — резко, горько, до тошноты. И прикасаться к нему было не благоговением. Хуа Чэн чувствовал себя так, будто гладит дикого зверя, который может проснуться в любое мгновение и вцепиться в горло. «Се Лянь как облако, — подумал он, вдавливая мазь в рану на боку. — А этот как нож». Как нож, который он, Хуа Чэн, держал бы в руке, чувствуя, как лезвие хочет вонзиться в него самого. И вдруг он понял, что нож ему почему-то интереснее. Сейчас, в этой комнате, с запахом сандала и крови, он думал не о том, как будет прижимать к себе податливое тело Се Ляня, а о том, как этот нож — с острым лезвием — будет сопротивляться ему, когда проснётся. Как изогнётся под ним, не сдаваясь. Как будет смотреть. Се Лянь никогда не смотрел на него так. Хуа Чэн отложил мазь и вдруг, не отдавая себе отчёта, провёл ладонью по животу Лань Чжаня — от грудины до пояса. Ниже пояса ткань белья натянулась, и Хуа Чэн увидел, что его собственное тело отреагировало на всё это — на запах, на картину, на мысли — ещё раньше, чем он осознал. «Я мог бы взять тебя прямо сейчас.» Мысль была горячей, животной: войти в него жёстко и глубоко, пока он без сознания. Удовлетворить ту тёмную похоть, которая жгла его с того самого момента, как он увидел этого заклинателя в белом под дождём. Хуа Чэн закрыл глаза и медленно выдохнул. Если он сделает это сейчас — что будет потом? Лань Чжань очнётся и увидит. И тогда между ними останется только ненависть. А Хуа Чэн вдруг понял, что хочет от него большего. Хочет видеть эти холодные глаза открытыми. Хочет, чтобы они смотрели на него: с яростью, с презрением, с чем угодно, только не с равнодушием. Он замер. Сжал пальцы в кулак, оторвал руку от чужой кожи. Аккуратно перебинтовал рану свежей тканью, затем взял чашу с горьким отваром, приподнял голову Лань Чжаня и осторожно влил несколько глотков. Часть жидкости стекла по бледному подбородку, но часть он проглотил. Хуа Чэн долго смотрел на влажные губы, на капли отвара на коже. Потом наклонился ниже, почти касаясь губами виска, и вдохнул запах — чистый, холодный, словно утренняя изморозь на цветах сливы. Затем резко выпрямился, укрыл Лань Чжаня и встал. Постоял ещё мгновение, глядя сверху вниз на неподвижную фигуру, и тихо, с лёгкой горечью усмехнулся себе. — Ты опасен, — тихо прошептал он. — Даже лежа здесь без сил… ты опасен. Лань Чжань не шевелился. И Хуа Чэн поймал себя на том, что не хочет уходить. Хочет остаться, устроиться в углу и смотреть на то, как ровно поднимается и опускается ткань на груди.

***

      Сознание возвращалось к Лань Чжаню медленным, вязким подъёмом со дна, где не было ни боли, ни мыслей, ни стыда. … Треск масляного светильника, в котором жир выгорел неравномерно и теперь шипел, выбрасывая короткие искры. …Тихий, почти неощутимый сквозняк, который лизал голую ключицу холодным языком. Лань Чжань не открыл глаз. Он лежал неподвижно, как человек, который научился сохранять покой ещё тогда, когда боль от ударов выжигала полосы на спине, и прислушивался к себе. Рана была тщательно перевязана, боль приглушена сильным лекарством. Никто не воспользовался его беспомощностью. Ни грубых рук, ни тяжёлого дыхания над собой, ни боли внизу живота. «Почему?» Демон в красном явно хотел его. Лань Чжань прекрасно помнил тот момент под дождём — чужое тело сверху, грязь под щекой, дождь, который заливал глаза. «Он мог взять меня, пока я был в беспамятстве. Почему не взял?» Значит, он нужен не просто как игрушка. Значит, есть что-то ещё. Лань Чжань почувствовал присутствие в комнате, словно воздух сгустился в одной точке. Он приоткрыл глаза едва заметно, сквозь ресницы, и взгляд его сразу нашёл фигуру. Хуа Чэн стоял вполоборота. Красные одежды, тёмные, как запёкшаяся кровь в свете свечей, облепляли широкие плечи и узкую талию. Волосы — длинные, распущенные, с одной вплетённой красной жемчужиной на уровне уха, лежали на плечах тяжёлой чёрной водой. Повязка на правом глазу казалась особенно чёрной на фоне бледной кожи, и Лань Чжань поймал себя на мысли, что гадает: что там, под повязкой? Уродство? Или просто способ скрыть слишком проницательный взгляд? Он был высок, опасно красив той красотой, которая граничит с жестокостью, которая не успокаивает, а будит в животе холодное, тревожное томление. Красота клинка, который не вынут из ножен, но ты уже знаешь, он заточен безупречно. Лань Чжань смотрел на него молча, не шевелясь. Если демон сейчас решит воспользоваться его состоянием, он будет сопротивляться. Он не знал точно, как именно будет это делать — тело всё ещё было слабым, — но он знал, что будет сопротивляться до последнего вздоха. И всё же… Когда он вспомнил то ощущение — тяжесть тела Хуа Чэна, его горячее дыхание у шеи, грубые пальцы на своей коже — по позвоночнику прошла предательская дрожь. Тело помнило. Тело уже тогда ответило ему, прежде чем разум успел возмутиться, горячим, постыдным движением крови в паху, которое не остановить силой воли. Он тогда приписал это слабости, потери крови. Но сейчас он понимал, что врёт себе. Стыд накатил горький, вязкий, как старая кровь. Лань Чжань невольно издал тихий, едва слышный звук, нечто среднее между вздохом и стоном. Хуа Чэн мгновенно оказался рядом. Движение было почти неуловимым. Он опустился на край ложа, и его глаз впился в лицо Лань Чжаня. Лань Чжань не стал притворяться дальше. Рука его метнулась вперёд быстрее мысли; пальцы сжали горло Хуа Чэна с той силой, какая ещё оставалась в ослабленном теле. Хуа Чэн перехватил его запястье почти сразу, но не стал отрывать руку. Он просто держал, глядя сверху вниз. Их лица оказались очень близко друг к другу. — Значит, так ты выполняешь свою часть сделки, достопочтенный заклинатель? — тихо, с лёгкой насмешкой произнёс Хуа Чэн. Голос был низким, бархатным, с едва заметной хрипотцой. Лань Чжань смотрел ему прямо в глаза, не ослабляя хватки. — Неужели демон до сих пор не взял то, что хотел? — холодно, с едва заметным презрением ответил он. — Или товар оказался подпорчен, и его нужно сначала привести в надлежащий вид? Хуа Чэн смотрел на него долго. Как смотрит кот на мышь, которой не собирается сразу перегрызать горло. Потом сыто, лениво улыбнулся. — Товар… — медленно повторил он. — Интересный выбор слов. Он отпустил запястье Лань Чжаня, но не отодвинулся. Вместо этого наклонился чуть ближе, так что пряди чёрных волос коснулись щеки пленника. — Ты должен поесть. Я не знаю, что предпочитают такие, как ты. Поэтому пришёл спросить. Лань Чжань ненадолго замолчал и наконец ответил: — Миску белого риса и овощной отвар. Хуа Чэн кивнул. В его взгляде мелькнула смесь интереса и странного удовлетворения. Через какое-то время Хуа Чэн вернулся. В руках он нёс простой поднос, на котором стояли отварной белый рис, распаренный тофу с присыпкой из кунжута, маленькая пиала с прозрачным бульоном и заварной чайник. Он поставил поднос на низкий столик возле ложа Лань Чжаня и сел на стул чуть в стороне, закинув ногу на ногу. Красные одежды легли вокруг него причудливыми складками, словно свежая кровь пролилась на тёмном шёлке. Внутри поднималось раздражение. Демон принёс ему еду, как слуга господину. Или как хозяин любимому псу. Лань Чжань не хотел ни того ни другого. Он медленно спустил ноги с кровати и слегка поморщился. Сел. Сидеть перед этим демоном, раненым, полураздетым, смотреть на него снизу вверх. Он заставил себя выпрямиться, пододвинул столик ближе, взял палочки. Начал есть медленно, аккуратно, с привычной сдержанностью, будто находился в цзинши в Облачных Глубинах. Хуа Чэн наблюдал за ним, скрестив ноги и подперев щёку кулаком. Его взгляд скользил по лицу Лань Чжаня, по его рукам, по тому, как он подносил еду ко рту. Наконец Лань Чжань отложил палочки и поднял глаза. Его взгляд остановился на ятагане, висевшем у пояса Хуа Чэна. — Это твой второй глаз? — спросил он, кивая на клинок. Хуа Чэн на мгновение замер. Это было едва заметное движение: сокращение зрачка, лёгкое напряжение плеч, — но Лань Чжань, привыкший читать противников по мельчайшим жестам, не пропустил его. — С чего ты взял? Лань Чжань смотрел на него ровно, без вызова и без страха. — Это довольно легко понять. Хуа Чэн долго молчал. Потом уголок его губ дрогнул в странной, почти горькой улыбке. — Обычно никто не понимает, — тихо сказал он. — Даже те, кто смотрит на меня годами. Никто даже не задумывается. А ты просто посмотрел и всё понял. «Даже дянься не захотел понять сразу», — подумал он, и эта мысль кольнула неожиданно остро и больно. Хуа Чэн замолчал, и его взгляд стал отстранённым, как будто он видел что-то далеко-далеко, за пределами этой комнаты. Лань Чжань не знал, что именно. Но в этом взгляде было… Сожаление? «Кто-то другой не понял», — мелькнуло в голове Лань Чжаня. — «Или не захотел понять. И теперь этот демон смотрит на меня так, будто я сказал что-то, чего ему не хватало». Эта мысль была странной, и Лань Чжань прогнал её, не додумывая. Но вместо этого другая — своя — пришла ей на смену. «Он носит на поясе клинок, сделанный из своего собственного глаза. Что ещё он носит на своём теле? Какие шрамы, какие отметины, оставшиеся от того, что он потерял?» Лань Чжань знал этот путь. Он сам нёс на своей спине тридцать три рубца от дисциплинарного кнута — полосы, которые никогда не исчезнут, напоминание о том, что он сделал и чего не сделал. И теперь, глядя на Хуа Чэна, он вдруг подумал: «Может быть, мы похожи. Может быть, он тоже носит свою боль не внутри, а снаружи, на виду у всех». Но он не сказал этого вслух. Он вообще не собирался говорить ничего, что могло бы сблизить их. — Если я пленник, — продолжил Лань Чжань тем же ровным тоном, — почему не в цепях? Хуа Чэн вдруг рассмеялся. Смех был низким, бархатным, искренним, он преобразил его лицо, сделал острые черты неожиданно живыми, почти человеческими. На миг исчезла та хищная маска, и Лань Чжань невольно отметил, насколько он красив, когда смеётся по-настоящему. — Цепи? — Хуа Чэн покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ты сейчас едва можешь держать палочки, достопочтенный заклинатель. Даже если бы у тебя были силы, ты всё равно ничего не смог бы мне сделать. Только поцарапать, может быть. Убить — нет. Хочешь попробовать прямо сейчас? Я не против. Он поднялся легко, одним плавным движением. — После еды тебя проводят в купальню. Мойся осторожно, рана не должна открыться снова. Ты можешь ходить по этой части дворца, но за его пределы я не советую. Во-первых, там стоит барьер. Во-вторых… чем больше ты будешь тратить духовной энергии, тем сильнее ослабеешь. Хуа Чэн посмотрел на него ещё раз: долго и внимательно, потом повернулся и направился к выходу. Лань Чжань остался сидеть на краю ложа, глядя в пустоту. Он думал том, что Хуа Чэн сказал правду: сейчас он слишком слаб, чтобы попытаться сбежать, думал о том, что, возможно, они с Хуа Чэном не так уж и различаются. Возможно, они оба носили свою боль на виду, просто по-разному. И возможно, это было самое опасное сходство, какое только могло быть между ними. Но он отбросил эту мысль, как только она появилась.