Под проклятым небом не удержать лицо

      В верхних покоях было заметно теплее. Призрачные слуги, не говоря ни слова, провели Лань Чжаня по длинному коридору, освещённому редкими фонарями, затем поднялись по широкой лестнице. Воздух постепенно становился влажным, наполняясь ароматом целебных трав. У дверей купальни слуги остановились, после чего так же молча исчезли в тени коридора. Купальня оказалась отдельным, довольно просторным помещением. Стены из тёмного дерева с изящной резьбой были разделены тонкими перегородками. Внутри горел мягкий, рассеянный свет, источник которого прятался за шелковой ширмой. В центре, в углублении пола, находилась круглая ванна из камня, наполненная водой. Сейчас её поверхность была зеркально-спокойной, лишь иногда лёгкая дрожь пробегала по глади, рассыпая дрожащие золотистые блики. Лань Чжань опустился на одно колено, чтобы проверить температуру. Пальцы зачерпнули влажную застоявшуюся тишину. Слабые волны разошлись от центра, заструились к краям, коснулись облицовки и замерли, дожидаясь его тела. Лань Чжань невольно отметил, что здесь довольно уютно и скромно, без излишней роскоши и показной мрачности, которую он ожидал увидеть в обиталище демона. Словно кто-то пытался угадать, что ему понравится. На низком столике у входа стояли стопка чистых, грубоватых полотенец, глиняный кувшин с ароматным маслом и маленькая пиала с каким-то бледным порошком. Здесь, в отличие от остального, уже чувствовалась рука слуг, они действовали старательно, но бездумно; масла и порошки, возможно, были лучшими, какие нашлись в кладовых, но их поставили так, что не достать рукой, не потревожив рану. Лань Чжань постоял несколько мгновений, прислушиваясь к тишине. Затем медленно стянул с себя тонкое нижнее бельё и шагнул в воду. Горячая вода мягко обняла его тело. Не обжигающая, а именно такой температуры, чтобы расслабить напряжённые мышцы и не потревожить рану. Он медленно опустился глубже, пока вода не дошла ему до груди, и тихо выдохнул, когда тепло разлилось по телу, проникая в мышцы. Пар поднимался лёгкими причудливыми клубами, тёплые волны касались шеи, и Лань Чжань закрыл глаза, позволяя себе на миг почувствовать спокойствие воды, запах трав и тишину. «Если он относится ко мне так странно… если лечит, кормит, создаёт такие условия… значит, я ему нужен живым и в здравом уме.» Он провёл мокрой ладонью по лицу, стирая капли воды с ресниц. Золотые блики заплясали на потолке, повторяя движение его собственных кругов по воде. Бежать сейчас было глупо. Не потому, что Лань Чжань боялся — он никогда не боялся, — а потому, что глупость в его положении могла стоить жизни, а умирать в подземелье чужого дворца не имело смысла. Значит, оставался другой путь. Если демон относится к нему не как к пленнику, значит, разговорить его будет легче, чем пытаться пробить барьер.       Хуа Чэн появился без предупреждения, держа в руках сложенную белую одежду, его Бичэнь в ножнах и гуцинь. Он молча положил вещи на низкую деревянную скамью у стены, после чего повернулся к ванне. Лань Чжань напрягся, но не пошевелился. Вода тихо плескалась у его груди. — Я принёс твою одежду, — спокойно сказал Хуа Чэн. Лань Чжань смотрел на оружие и не верил своим глазам. Он был либо слишком самоуверен, позволяя пленнику держать оружие, либо настолько силен, что Лань Чжань как соперник для него ничего не значил. — Почему? — спросил он тихо, кивая на меч. В горле пересохло от одного только вида клинка. Один взмах и голова Хуа Чэна скатится в воду. Сил хватило бы на один короткий, точный удар. Хуа Чэн слегка улыбнулся уголком губ, но улыбка вышла не весёлой, а опасно мягкой. — Потому что я выполнил свою часть сделки. Я отступил от города, как ты просил. — Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Лань Чжаню. — Теперь очередь за тобой. — Ты слишком самоуверен, — сказал Лань Чжань, сжимая кулак под водой. — Может быть, — легко согласился Хуа Чэн. — Или ты просто ещё не понял, что твоим оружием меня не убить. — Он наклонил голову, и красная жемчужина, вплетённая в тонкую косичку у виска, качнулась, поймав свет масляной лампы. Лань Чжань долго молчал. Вода тихо плескалась у его груди. — Я дал слово, — ответил Лань Чжань, и его голос не дрогнул, — в грязи, истекая кровью, когда у меня не было выбора. Сейчас у меня его тоже нет. Но это не значит, что я лягу под тебя как покорная девка. Хуа Чэн наклонил голову. Улыбка на его губах стала ласковой, но в ней чувствовалась острая насмешка. — Как интересно, — тихо произнёс он. — А ты, оказывается, легко раздаёшь обещания, когда лежишь в грязи и так же легко забираешь их назад, когда оказываешься в тёпле. Скажи мне, достопочтенный заклинатель… ты всегда так поступаешь? Или только когда речь идёт о том, чтобы отдаться демону? Лань Чжань стиснул челюсти. Хуа Чэн наклонил голову, рассматривая его с почти нежным интересом. — Может, ты хочешь, чтобы я снова прижал тебя к земле? Чтобы вокруг был дождь и кровь? Чтобы ты мог сказать себе, что у тебя не было выбора? Или ты просто боишься признать, что уже тогда, в проклятом городе, твоё тело ответило мне раньше, чем ты успел это осознать? Хуа Чэн сделал шаг вперёд, к краю ванны, и опустился на корточки, оказавшись почти на уровне лица Лань Чжаня. Пар клубился между ними, делая воздух влажным и тяжёлым. — Знаешь, — протянул он вкрадчиво, — наверное, неудобно мыться одному. Может, потереть тебе спинку? Я не кусаюсь. Ну, если только ты сам не попросишь. Лань Чжань смотрел на него холодно, не отводя взгляда. Под водой его тело оставалось неподвижным, только билась жилка на шее — быстрее, чем ему хотелось бы. — Убирайся, — сказал он. — А если нет? — Хуа Чэн не двинулся с места. Лань Чжань не ответил. Он резко схватил Хуа Чэна за ворот красных одежд и рванул на себя. Всплеск был оглушительным. Вода взметнулась до потолка, заливая пол, ширму, масляные лампы. Хуа Чэн ушёл под воду с головой, вынырнул через мгновение — мокрый, с прилипшими к лицу волосами, — и замер. Не засмеялся. Посмотрел на Лань Чжаня долгим взглядом, в котором не было удивления. — Зря, — тихо сказал он и двинулся вперёд. Лань Чжань отступил к противоположному краю, но каменный борт упёрся в лопатки. Хуа Чэн надвигался медленно, и Лань Чжань вдруг остро, до звона крови в ушах, понял, что его отступление закончилось. Хуа Чэн оказался вплотную. Упёрся ладонями в бортик по обе стороны от плеч Лань Чжаня, нависая, загораживая свет. Вода стекала по его лицу, по шее, падала каплями на грудь Лань Чжаня. Теперь их разделяло всего несколько цуней, и Лань Чжань чувствовал его прерывистое дыхание. Хуа Чэн опустил одну руку в воду, нащупал бедро Лань Чжаня. Лань Чжань дёрнулся, ударил коленом в живот Хуа Чэна — несильно, из-за воды потеряв инерцию, но достаточно, чтобы заставить того охнуть и на миг ослабить хватку. Лань Чжань попытался выскользнуть вбок, но Хуа Чэн перехватил его за плечо, прижал обратно к камню. — Не трогай меня, — процедил Лань Чжань сквозь зубы. Голос внезапно сел от ярости и чего-то ещё, что он отказывался признавать. Хуа Чэн не остановился. Его пальцы медленно скользнули вниз по животу Лань Чжаня, задерживаясь у линии бёдер. — Не бойся, — прошептал он, наклоняясь так низко, что их губы почти соприкоснулись. — Я хочу видеть, что происходит с тобой, когда я делаю это. Его рука спустилась ниже. Когда пальцы осторожно коснулись чувствительного места между ягодиц, Лань Чжань резко, прерывисто вдохнул. Тело отреагировало мгновенно — предательской, горячей волной, которую он не смог сдержать. Кровь прилила вниз, член начал твердеть под водой, несмотря на все усилия разума. Хуа Чэн заметил это. Его дыхание стало тяжелее. — Вот как… — тихо, почти восхищённо выдохнул он, проводя пальцем по напряжённому кольцу мышц. — Ты никогда не был снизу. Ни разу. Тело твоё такое чувствительное… оно выдаёт тебя с головой. Лань Чжань стиснул зубы, чувствуя, как жар заливает лицо. Стыд был острым, невыносимым. Вэй Ин… с Вэй Ином всё было иначе. Он всегда был ведущим. Всегда контролировал. А здесь его тело вело себя как совершенно незнакомое: напряжённое, испуганное и одновременно отзывающееся на каждое прикосновение чужих пальцев. Лань Чжань попытался отстраниться, но Хуа Чэн не позволил. Его пальцы продолжали медленное, уверенное исследование — осторожно, но настойчиво, обводя, поглаживая, слегка надавливая. Каждое движение посылало острые, непривычные вспышки удовольствия по всему телу Лань Чжаня. Горячая вода только усиливала ощущение, ласкала кожу, делала каждое прикосновение невыносимо интимным. — Прекрати… — выдохнул Лань Чжань, но голос предательски дрогнул. Хуа Чэн наклонился и поцеловал его. Поцелуй был глубоким, требовательным, почти жестоким в своей нежности. Он не просто целовал — он забирал, пробовал на вкус, словно пытался запомнить каждый миг сопротивления. Лань Чжань пытался отвернуть лицо, но Хуа Чэн перехватил его подбородок свободной рукой и удерживал, продолжая поцелуй. Язык настойчиво проник между губ, сплетаясь с его языком, заставляя отвечать. — Смотри… — прошептал Хуа Чэн ему в губы, не прерывая поцелуя. — Твоё тело куда честнее тебя самого. Лань Чжань замер. Не дышал. Чужое бедро прижалось к его паху под водой, и низ живота отозвался горячей, тягучей волной. Он стиснул челюсти так, что желваки проступили на скулах. Нет. Он не позволит. Он не растечётся лужицей от прикосновений демона, даже если тело предаёт. — Отпусти, — сказал он тихо. И призвал Бичэнь. Меч появился в воздухе с холодным звоном и устремился к спине Хуа Чэна. Но тот отбил атаку даже не обернувшись, с лёгкостью, граничащей с презрением. Бичэнь со звоном упал на каменный пол купальни. — Не сейчас, — выдохнул Хуа Чэн, целуя его снова, глубже, настойчивее. — Не сейчас… Его пальцы скользнули ниже, обхватили член Лань Чжаня, и тот, проклятый, дрогнул от прикосновения — предательски, явно, наливаясь тяжестью. Лань Чжань закрыл глаза. Внутри всё кипело — стыд, ярость, желание, от которого хотелось содрать с себя кожу. Он не шевелился, не дышал, только сжимал пальцами каменный бортик до хруста в суставах. Каждое движение чужой руки отдавалось в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев ног. Он заставлял себя думать о ледяных вершинах Гусу, о снеге на ветвях сосен, о тишине библиотеки — о чём угодно, только не о том, как горячо становится внизу живота. — Борись, — прошептал Хуа Чэн ему в губы. — Мне нравится, как ты борешься. Лань Чжань открыл глаза. В них был вызов, холодный, как лезвие Бичэня. — Посмотрим, — сказал он и попытался ударить лбом в переносицу Хуа Чэна. Хуа Чэн отшатнулся, но не выпустил его. Рука сжалась сильнее, и Лань Чжань, против воли, издал звук: короткий, сдавленный, совсем не похожий на стон боли. — Вот так-то лучше, — Хуа Чэн уже не смеялся. Его голос стал мягким, бархатным. — Не притворяйся. Не надо. Я не сделаю тебе больно. Никогда. «Он совсем другой, — думал Хуа Чэн, целуя его. — Се Лянь такой светлый, мягкий, всегда невинный в своей наивности. А этот… Этот как нож, который режет мне ладони, но я всё равно сжимаю его сильнее.» Он провёл большим пальцем по головке, и Лань Чжань выгнулся дугой, ударившись затылком о камень. Сознание помутилось на мгновение — только на мгновение, — но этого хватило, чтобы палец Хуа Чэна медленно, осторожно вошёл в него. Тело отозвалось мурашками по спине. — Как у тебя хорошо, — прошептал Хуа Чэн. — Какой ты красивый. — Прекрати, — сказал Лань Чжань, но его собственные пальцы вцепились в плечи Хуа Чэна, не отталкивая, а удерживая на месте. Хуа Чэн замер. Смотрел на него долго, так долго, что слышно было, как капает вода с его волос. Потом перевёл взгляд ниже, на бок Лань Чжаня, и его лицо изменилось. Улыбка сползла, сменившись чем-то тёмным и нечитаемым. — Кровь, — сказал он. — У тебя снова кровь. Лань Чжань опустил глаза. Вода вокруг него окрасилась в розовое, рана на боку открылась, расползаясь алым облаком. Он не заметил, когда это произошло. Слишком сосредоточился на другом. Хуа Чэн отшатнулся, как от удара. Коротко выругался сквозь зубы, грубо, первый раз за всё время. И прежде чем Лань Чжань успел что-то сказать, подхватил его под спину и под колени, вытаскивая из воды одним резким движением. Воздух обжёг мокрую кожу. Лань Чжань дёрнулся, пытаясь вырваться, но Хуа Чэн держал крепко. — Не двигайся, — приказал он. Голос был глубоким, и в нем неожиданно прозвучала забота. — Твоя рана кровит. Он уложил Лань Чжаня на сухое полотенце у стены, опустился рядом на колени. Пальцы его, только что такие уверенные и опасные, сейчас дрожали, едва заметно, но Лань Чжань почувствовал эту дрожь, когда чужая ладонь коснулась его живота. — Лежи спокойно, — Хуа Чэн уже не смотрел ему в лицо. Его дыхание стало тяжелее, чем миг назад. Не от возбуждения. От чего-то другого, чего Лань Чжань не мог определить. — Я сам, — сказал Лань Чжань, пытаясь сесть. — Я сказал — не двигайся. — Хуа Чэн прижал его плечо к полу. Не больно, но убедительно. — И не глупи. Ты истечёшь кровью раньше, чем я успею тебя трахнуть. А я не хочу, чтобы ты истёк кровью. Лань Чжань замолчал. Смотрел, как этот демон, только что ласкавший его под водой, теперь аккуратно промокает края раны, наносит мазь, осторожно накладывает свежие повязки. Лань Чжань смотрел на его склонённую голову, на чёрные волосы, упавшие на лицо, на красную бусину, вплетённую в косичку, и чувствовал, как внутри медленно утихает гнев, уступая место чему-то неправильному. — Почему? — спросил он тихо, когда Хуа Чэн закончил перевязку и поднял голову. — Почему я остановился? — переспросил Хуа Чэн, убирая прядь с лица Лань Чжаня. — Я хочу, чтобы ты запомнил это. Не как насилие. Как… то, что ты выбрал сам. Даже если не хочешь себе в этом признаться. Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, Лань Чжань услышал, как капает вода на каменный пол. А Хуа Чэн смотрел на него и думал. Не о том, что только что произошло, об этом он предпочёл бы не думать вовсе, или думать потом, когда останется один и можно будет разобрать по косточкам каждое движение, каждую дрожь, каждый сдавленный выдох. Он думал о другом. О том, как было бы — встать рядом с этим человеком, не напротив, а плечом к плечу, лицом к общему врагу. Взять в руки оружие, но не для того, чтобы прижать его к земле, а чтобы прикрыть его спину. Чувствовать его дыхание, его запах, его холодную, несгибаемую волю, но не как камень преткновения, а как опору. Он никогда не хотел этого ни с кем. Се Лянь был его богом, его причиной дышать. Но Се Лянь был светом, тёплым, спасительным. Его охраняют. Его прячут. А этот заклинатель с руками, сжимавшими его горло, с глазами, которые горели холодным вызовом, — он мог бы стоять рядом. И Хуа Чэн вдруг понял, что хочет этого. Хочет до боли в груди, до липкого, тягучего ужаса, который не имел ничего общего с жаждой крови или похоти. Он хотел чувствовать лопатками чужое дыхание, хотел знать, что за его спиной не враг, а этот самый гордый, красивый, неприступный заклинатель. И это желание пугало сильнее, чем если бы он захотел просто взять его силой. Потому что оно не укладывалось ни в одну из его прежних схем, не вписывалось в его жизнь, где всё было ясно: он — Непревзойденный Князь Демонов, Се Лянь — его бог, остальные — расходный материал, враги или развлечение. А теперь внутри прорастало что-то новое, острое, как первый зуб у ребёнка, — не вовремя, не в том месте, не с тем человеком. Он вздохнул, и вздох этот вышел прерывистым, каким-то жалким. Он надеялся, что Лань Чжань не заметит. — Послушай, — сказал Хуа Чэн, не глядя на него, а куда-то в сторону, в складки шелка на ширме. — Я не собираюсь держать тебя здесь вечно. Когда рана заживёт, когда ты встанешь на ноги… я отпущу тебя. Это не тюрьма, и ты — не узник. Лань Чжань медленно повернул голову. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, в этих холодных нефритовых глазах, мелькнуло что-то: недоверие, изумление или, может быть, горечь. — Зачем? — спросил он. Голос его сел, сорвался на шёпот. — Потому что я так хочу, — ответил Хуа Чэн и наконец посмотрел на него. — Потому что если ты уйдёшь, убегая, проклиная меня, — это будет одно. А если уйдёшь, когда я тебя отпущу… — Он не закончил. Просто пожал плечами, и улыбка его вышла какой-то просящей, жалкой. — Может быть, ты запомнишь это не как плен. Он поднялся, взял полотенце и, не глядя, бросил Лань Чжаню. Ткань упала ему на колени. — Вытирайся, — сказал Хуа Чэн, уже у двери. — Когда будешь готов, я покажу тебе твои покои. И вышел, не оборачиваясь. Лань Чжань остался один. Тишина сомкнулась вокруг него, плотная, влажная, пахнущая паром, собственной кровью и чужим возбуждением, которое всё ещё витало в воздухе. Он сидел, наблюдая за красными разводами на воде, которые постепенно размывались. На губах у него всё ещё был тёплый горьковатый вкус чужого поцелуя. Он закрыл глаза, и перед ним встало лицо Вэй Усяня. «Что он сейчас делает? — подумал Лань Чжань. — Ищет меня? Клянётся отомстить? Или сидит в городе, обхватив голову руками, и не знает, жив ли я, и что со мной сделали?» Где-то глубоко, под слоями стыда, боли и ярости, шевельнулось сожаление. Не о том, что он пошёл на схватку с Хуа Чэном, — тогда другого выхода для него не было. А о том, что Вэй Усянь увидит его после этого. После того, как его касались чужие руки. После того, как его собственное тело предало его и отозвалось на прикосновение врага. Как он посмотрит в глаза тому, кто клялся любить его? Что он скажет? Правду? Или будет молчать и гнить изнутри, нося в себе этот позор, как занозу, которую нельзя вытащить? Лань Чжань не знал. Он только знал, что между ним и этим демоном теперь натянута невидимая нить. Тонкая, как шёлк, прочная, как сталь, — и она тянулась откуда-то из глубины груди, из того места, где он не разрешал себе чувствовать. И он боялся, что если потянет за неё, то порвётся что-то ещё, что-то, что связывало его с прежней жизнью, с кланом, с Вэй Усянем, с самим собой. Он вытерся. Медленно, тщательно, раз за разом проводя грубой тканью по коже, по старым шрамам и по свежим розовым рубцам. Одежда, приготовленная Хуа Чэном, оказалась удивительно точно по размеру: шёлк, расшитый голубыми облаками, мягкий и не стесняющий движений. Лань Чжань провёл пальцами по вышивке, думая о том, что кто-то изучал его тело, чтобы заказать это. И этот «кто-то» был тот, кто вывалял его в грязи, а потом перевязывал раны и приносил еду. И он не знал, что со всем этим делать.