Под проклятым небом не удержать лицо

      Когда паланкин остановился, от подножий гор ещё тянуло влажной утренней прохладой, а вершины только начинало золотить солнце. Лань Чжань не сразу поднял взгляд. Он почувствовал, как изменился воздух — стал чище, прозрачнее. В нём не было ни запаха гари, ни горечи сжигаемых трупов, ни той сладковатой, липкой вони, что пропитала Цинхэ и другие земли, куда добралось поветрие. Он не знал, куда его привезли, и не находил в себе сил спрашивать. Кажется, рядом что-то говорил Хуа Чэн. Кто-то помог ему подняться. Несколько шагов по деревянному настилу отозвались в ногах слабостью, а затем мир снова поплыл и рассыпался тёмными пятнами. Следующий раз он открыл глаза на широкой постели, застланной мягкой тканью. Вокруг было тихо, так тихо, что в ушах зазвенело. Лишь где-то далеко за стенами плескалась вода: мерно, убаюкивающе, как дыхание огромного сонного кота.       Хуа Чэн возился с ним несколько дней, деловито обустраивая быт. Он не нарушал границ, не трогал Лань Чжаня без необходимости, не заглядывал в глаза слишком долго, не напрашивался на разговор. Просто был рядом, молчаливый и спокойный. Они жили в одном доме, но в разных комнатах, и Хуа Чэн уходил только тогда, когда Лань Чжань закрывал глаза, желая остаться один. Но даже сквозь тонкие перегородки он чувствовал его присутствие, слышал, как он ходит, как переставляет что-то на полках, как иногда, замерев на пороге, смотрит на него, но не входит. Лань Чжань не звал, и Хуа Чэн не вторгался.       Дом оказался настоящим летним дворцом: просторным, светлым, с широкими верандами, выходящими в сад, и черепичными крышами, загнутыми кверху, как ласточкины хвосты. Сад был разбит на террасах, спускающихся к горному озеру, и в нём не было ни вычурности, ни строгого порядка. Всё здесь подчинялось воле природы, и оттого казалось, что дом не построили, а он вырос прямо из склона, как гриб после дождя. Бамбуковые рощицы шелестели на ветру, роняя редкие листья в прозрачную воду ручья, что вился между камнями, разбиваясь на мелкие, звонкие струи. У самого берега, где вода прогревалась солнцем, журчал горячий источник, и пар от него, лёгкий, молочный, поднимался вверх, смешиваясь с ароматом цветущего персика; несколько старых деревьев разрослись здесь, должно быть, много лет назад, и теперь каждую весну они осыпали землю розовыми лепестками, устилая дорожки так густо, что камней не было видно. В тени, у скальной стены, бил ключ, обжигающе холодный, с привкусом горных трав, и Лань Чжань пристрастился подолгу сидеть на валуне, подставив лицо брызгам. По утрам, когда туман ещё не рассеялся, в саду звонко пели птицы. Ни шума повозок, ни людских криков, только вода, только ветер в бамбуке, только едва уловимый звон колокольчика, который Хуа Чэн повесил где-то на веранде. Здесь, в этом уединённом, забытом всеми богами месте, не было ни Поветрия ликов, ни смерти, ни того чадящего дыма, в котором сжигали тела заражённых. Казалось, сам мир здесь был другим, чистым, цельным, не знавшим проклятий.       Лань Чжань много медитировал. С утра и почти до самого вечера он сидел на циновке, обратившись лицом к востоку, или бродил по дорожкам, останавливаясь у каждого камня, у каждого дерева, вслушиваясь в себя. Эликсир, который дал Хуа Чэн, восстанавливал его духовные силы: ци текла ровно, насыщенно; слабость, поселившаяся в теле, отступила, хотя и не ушла совсем. Он играл на гуцине, и мелодии помогали сдерживать болезнь, заставляли её затаиться, сжаться, не расползаться дальше. Лань Чжань знал, что это не исцеление. Он не говорил об этом Хуа Чэну — зачем? — тот и сам всё видел. Он никогда не просил помощи, когда делал перевязки. Не хотел, чтобы тот смотрел на уродство, прорастающее под его кожей, на это чужое, ненавистное лицо, которое несмотря на все усилия становилось отчётливее. Хуа Чэн не настаивал. Он понимал: Лань Чжаню нужно это чувство контроля над тем, что уже не подчинялось. И ждал. Ждал, когда Лань Чжань сам позовёт, когда разрешит прикоснуться, когда перестанет прятаться от себя и от него.       Но, несмотря на все усилия, Лань Чжань с каждым днём слабел, хотя и не показывал виду. Он всё так же медитировал, всё так же играл на гуцине, всё так же выходил в сад по утрам, но сил становилось меньше, и Хуа Чэн замечал это. Замечал, как он незаметно опирается на стены, как замирает, переводя дыхание, после прогулки, как его лицо, всегда такое спокойное, непроницаемое, становится бледнее, прозрачнее, будто кто-то невидимый по капле вычерпывает из него жизнь. — Ты принимаешь эликсир? — спросил его Хуа Чэн однажды вечером, когда они сидели на веранде, глядя, как за озером садится солнце. — Да, — ответил Лань Чжань. Он не смотрел на Хуа Чэна. — Ты экономишь, я знаю. Лань Чжань промолчал. Это было правдой, и они оба знали, что спорить бесполезно. Эликсир почти кончился, и нового не будет. — Не надо экономить, — сказал он уже тише. — Я достану ещё. Лань Чжань не ответил. Он смотрел на закат, и его лицо в золотом свете казалось таким прекрасным и таким обречённым. Они оба знали, что это конец. Лекарства не существовало. Поветрие развивалось, несмотря на эликсир, несмотря на медитации, несмотря на музыку. Для Хуа Чэна, который привык действовать, который мог сражаться, угрожать богам, заключать сделки и переворачивать всё вверх дном, это было хуже самой страшной пытки. Он мог убить врага, если бы тот стоял перед ним. Мог найти отравителя и заставить его выпить собственный яд. Но что делать с бедой, у которой нет лица? Он был бессилен. И это бессилие съедало его изнутри, как поветрие Лань Чжаня.       Хуа Чэн сидел в беседке, прислонившись спиной к столбу, и смотрел, как одна за другой зажигаются на тёмном небе звезды. Лань Чжань ушёл в свою комнату час назад, и стало совсем тихо и одиноко, только сверчки стрекотали в траве, да где-то в горах ухал филин. Ему хотелось завыть от тоски, от этого грызущего чувства беспомощности, от понимания, что он ничего не может сделать.

***

Решение было принято ещё до заката. Хуа Чэн не любил оставлять дела на потом, особенно когда от них могла зависеть чужая жизнь. Последние несколько дней одна мысль не давала ему покоя. Она возвращалась снова и снова, цеплялась за случайно услышанные слова, за обрывки слухов, за несостыковки, на которые раньше он не обратил бы внимания. Пока это были лишь догадки, слишком незначительные, чтобы говорить о них, но сидеть сложа руки он больше не мог. Утром он собирался уйти. Ненадолго. Во всяком случае, ему хотелось в это верить. Оставалось только найти Лань Чжаня и предупредить его. Обычно это было нетрудно. В такой час он либо медитировал, либо сидел где-нибудь в саду с гуцинем, либо просто бродил по дорожкам, уходя всё дальше и дальше в свои мысли. Но сегодня дом встретил его пустотой. Гуцинь стоял на привычном месте, а на веранде никого не было. Не оказалось его и у озера. Тогда Хуа Чэн поднялся выше по склону.       Тропинка петляла между соснами и терялась среди выступов скалы. Уже почти стемнело. Последние полосы закатного света медленно гасли на вершинах, и горы становились похожими на тёмные волны, застывшие под небом. Именно там он наконец увидел его, и на одно короткое мгновение Хуа Чэну показалось, будто сердце пропустило удар.       Лань Чжань стоял на самом краю обрыва. Так близко, что между подошвой белого сапога и пропастью оставалось лишь несколько пальцев. Стоял так, как стоят люди, которые смертельно устали бороться. Не сделав ещё ни шага вперёд, но уже примеряя его к себе. Ветер свободно гулял над пропастью, шевелил длинные волосы, перебирал концы налобной ленты, трогал полы одежд, словно пытаясь увлечь их за собой. Белые рукава вздрагивали под его порывами, и его фигура казалась почти бесплотной. В этот момент из-под подошвы сорвался маленький камешек. Он несколько раз ударился о выступы скалы и исчез в темноте. Звук был таким тихим, что другой человек, вероятно, даже не обратил бы на него внимания, однако Хуа Чэн почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось. Ему стало по-настоящему страшно. От мысли о том, что однажды он может опоздать всего на несколько мгновений. Хуа Чэн остановился. Он не собирался этого делать. Просто ноги вдруг отказались идти дальше. Снизу доносился далёкий шум реки. Где-то в бамбуковой роще стрекотали цикады. Ночь была такой же, как все предыдущие в этом доме. Спокойной. Тихой. Почти счастливой. Лань Чжань не двигался. Смотрел куда-то вперёд, поверх горных хребтов, поверх лесов, поверх мира, который постепенно погружался в темноту. За последнее время Хуа Чэн слишком хорошо изучил его привычки. Он знал, как Лань Чжань подолгу сидит у ручья, слушая воду. Знал, как останавливается возле персиковых деревьев, когда ветер начинает осыпать лепестки. Знал, как по утрам тот выходит на веранду с гуцинем и долго смотрит на рассвет, прежде чем коснуться струн. Но сейчас всё было иначе, и не потому что Лань Чжань стоял у обрыва, а потому, как именно он стоял. Словно пропасть перед ним перестала быть пропастью, словно он перестал видеть в ней опасность. Он не окликнул его. Испугался, что если сейчас позовёт по имени, если попытается разрушить это опасное молчание, Лань Чжань упадёт. Поэтому Хуа Чэн лишь подошёл ближе и сел на край скалы, оставив между ними расстояние. Ночной ветер приносил запах влаги и хвои. Внизу, далеко под ними, серебрилась река, а горные вершины уже начали растворяться в вечернем свете. Некоторое время Лань Чжань не двигался, а потом медленно повернул голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было удивления. Только усталость, та, что бывает у людей, которые слишком долго смотрят в пропасть и начинают думать, что падать не так уж страшно. Усталость человека, который слишком долго сражался и впервые начал задумываться о том, что однажды сил может просто не хватить. Хуа Чэн прожил достаточно долго, чтобы перестать бояться смерти. Он видел её слишком часто, сам проходил через неё снова и снова, научился смотреть ей в лицо без дрожи и сожалений. Но сейчас его пугала вовсе не смерть. Его пугала мысль о том, что однажды Лань Чжань может остаться наедине с этой болью и решить, что больше не хочет нести её дальше. Пугало то, что в подобную минуту рядом может не оказаться никого. Что он сам может опоздать.       Через некоторое время Лань Чжань опустился рядом. Так же молча. Какое-то время они сидели, не глядя друг на друга. Перед ними лежали горы: бесконечные, уходящие одна за другой к самому горизонту. Между хребтами медленно растекался лунный свет, серебря реки и вершины сосен. Где-то далеко закричала ночная птица, и этот звук показался Хуа Чэну невыносимо одиноким. Он поймал себя на мысли, что пытается запомнить всё. Не пейзаж, не горы и не эту ночь, а самого Лань Чжаня. То, как ветер касается его волос, как белая лента время от времени задевает плечо. То, как он сидит, чуть выпрямив спину и положив руки на колени. Даже это его молчание, к которому за последние недели успел привыкнуть больше, чем следовало. Потому что в голову закралась мысль, а что, если времени осталось меньше, чем он надеется? Они сидели рядом, и между ними не было ни привычной неловкости, ни необходимости заполнять тишину словами. За последнее время молчание стало ещё одним обитателем этого дома в горах, таким же естественным, как шум воды в ручье или вечерний ветер, гуляющий среди сосен. Оно больше не давило и не требовало объяснений. Хуа Чэн подумал, что слишком хорошо научился различать оттенки его молчания. Лань Чжань молчал потому, что всегда был таким, Хуа Чэн — потому что слишком многое боялся сказать вслух. Сказать об отъезде оказалось неожиданно трудно, не потому, что Лань Чжань стал бы его удерживать. Как раз наоборот. Он слишком хорошо узнал человека, сидящего рядом. Если бы Хуа Чэн исчез на месяц, тот лишь спокойно кивнул бы и пожелал удачи, а если бы он не вернулся вовсе — вероятно, тоже. Не из-за равнодушия или неприязни, просто Лань Чжань никогда не держал никого силой и привык быть один. Именно поэтому рядом с ним всегда хотелось остаться. — Мне нужно отлучиться, — голос прозвучал негромко и почти потерялся среди шелеста деревьев. — Ненадолго.        Лань Чжань повернул голову. Свет луны лёг на его лицо, подчеркнув нездоровую бледность, которую он так старательно скрывал все последние дни. — Я бы хотел пообещать тебе, что по возвращении всё будет хорошо, — тихо продолжил он, не отводя глаз от далёких гор. — Но ты не тот человек, который станет обманываться. Лань Чжань ничего не ответил. Он лишь чуть опустил взгляд, и лунный свет скользнул по его ресницам, оставив на них тонкую серебристую кайму. Со стороны могло показаться, будто он рассматривает склон горы, но Хуа Чэн почему-то был уверен, что сейчас тот не видит ни склонов, ни реки, ни раскинувшихся под ними лесов. Каждый из них думал о чём-то своём, и всё же мысли их удивительным образом сходились в одной точке, вокруг которой они оба уже давно ходили кругами, не решаясь назвать её по имени. — Если ты решишь, что выхода нет — не делай это один. Сказав это, он некоторое время смотрел перед собой, словно слова предназначались не только Лань Чжаню, но и ему самому. Ночь вокруг оставалась такой же безмятежной, ветер всё так же шевелил вершины сосен, однако что-то между ними незаметно изменилось. Будто было произнесено то, что витало между ними уже давно, но до сих пор не находило для себя формы.       Хуа Чэн медленно поднял руку к вороту одежд и достал тонкую серебряную цепочку. Небольшой кулон качнулся в его пальцах, поймав отблеск луны. На первый взгляд украшение казалось самым обычным, и только сам Хуа Чэн знал, что держит сейчас в руках не просто вещь, а собственное существование. Потом осторожно взял руку Лань Чжаня и вложил кулон в его ладонь. Пальцы их соприкоснулись лишь на мгновение, однако этого оказалось достаточно, чтобы сердце мучительно сжалось. — Возьми меня с собой, — сказал он шёпотом. — Потому что я не знаю, как смогу всё это пережить. Он произнёс это без улыбки, без привычной лёгкости, которой веками прикрывал самые опасные чувства. Пальцы Лань Чжаня медленно сомкнулись вокруг серебра. Он ничего не спросил, но в какой-то момент Хуа Чэн догадался, что тот понял гораздо больше, чем следовало. Понял, что это не просто украшение, и от этого стало одновременно легче и больнее. Лань Чжань долго смотрел на горы. На тёмные хребты, уходящие один за другим в ночную дымку, на редкие огни, мерцающие где-то среди склонов, словно заблудившиеся звёзды. Смотрел так, будто пытался удержать увиденное в памяти, будто запоминал. Это пугало Хуа Чэна, потому что человек начинает запоминать мир тогда, когда боится однажды его потерять. — Здесь красиво, — голос почти растворился в ночном ветре. Но Хуа Чэн услышал и ему захотелось зажмуриться. Он должен был бы почувствовать радость от того, что сумел подарить ему это. Но вместо этого внутри поднялась боль, потому что он слишком хорошо понял, что именно услышал — это не была похвала, не была благодарность. Лань Чжань не умел говорить подобные вещи из вежливости, если он произносил что-то вслух, значит действительно так думал. А значит он смотрел сейчас на эти горы так, словно хотел сохранить их в памяти навсегда. Хуа Чэн слабо улыбнулся, так, как улыбаются люди, которым одновременно подарили величайшее счастье и разбили сердце. Душу сковало болью от того, насколько искренне прозвучали эти два тихих слова. За всё это время он успел узнать: Лань Чжань никогда не хвалил из вежливости и не говорил того, во что не верил сам. Если он назвал это место красивым, значит действительно полюбил его. Полюбил этот дом, озеро, горы, утренний туман над водой и шелест бамбука за окнами. Именно поэтому Хуа Чэну захотелось остановить время. Чтобы не уходить завтра, чтобы не видеть, как болезнь продолжает забирать его день за днём. Чтобы оставить всё таким, как сейчас. — Я рад, что тебе нравится, — тихо ответил он. После этого между ними вновь воцарилась тишина. Хуа Чэн смотрел на лежащий далеко внизу тёмный склон горы, почти не различая его очертаний. Мысли путались. Он чувствовал рядом тепло Лань Чжаня, ощущал тяжесть собственных слов, всё ещё висевших между ними после разговора о смерти, после кулона, который теперь покоился в чужой ладони. Наверное, именно поэтому он не сразу понял, что именно собирается сделать Лань Чжань. Его рука поднялась и остановилась возле чёрной повязки. Хуа Чэн замер. За всё время их знакомства Лань Чжань ни разу не проявлял праздного любопытства. Никогда не задавал вопросов ради самих вопросов. Никогда не пытался заглянуть туда, куда его не приглашали. Если сейчас его рука остановилась возле повязки, значит дело было не в том, что скрывалось под тканью, а в том, что скрывалось за ней. Хуа Чэн поймал себя на мысли, что ему легче было вложить собственную судьбу в ладонь Лань Чжаня. Легче признаться в том, что тот уже стал для него важнее всего остального. Потому что всё это были слова, поступки, решения, а под повязкой оставалось то, что невозможно было исправить или превратить в шутку — самая старая часть его боли, самое уродливое воспоминание. След человека, которым он когда-то был. И, наверное, именно поэтому голос его прозвучал без привычной усмешки, без лёгкости и без попытки спрятаться за очередной колкостью. — Хочешь посмотреть? Лань Чжань не сразу ответил. Его взгляд ненадолго остановился на лице Хуа Чэна, словно он пытался понять насколько тяжело тому было задать этот вопрос. Потом пальцы осторожно коснулись края ткани. — Если ты позволишь. Хуа Чэн долго смотрел на него, потом молча развязал узел. Ткань соскользнула вниз. Он не отвёл взгляда и не отвернулся, просто сидел неподвижно, позволяя Лань Чжаню увидеть то, что почти никогда не показывал никому. Луна освещала его лицо бледным светом. На месте правого глаза темнела пустая глазница. Никаких уродливых рубцов. Никаких страшных следов старой раны. Именно поэтому отсутствие глаза выглядело ещё страшнее — не как увечье, а как пустота, которую невозможно заполнить. Хуа Чэн ждал, сам не зная чего. Наверное, того мгновения, когда Лань Чжань всё-таки отведет взгляд, или хотя бы посмотрит иначе. Но ничего не произошло. Лань Чжань лишь поднял руку и коснулся пальцами тонкого шрама у виска. С той осторожностью, с какой касаются чужой боли. Хуа Чэн внезапно осознал, что Лань Чжань его понял, — не про глаз, не про шрам, — понял, что сейчас перед ним сидит человек, который больше не прячет ничего. Человек, который настолько отчаялся потерять его, что уже не оставил себе ни одной защиты. На мгновение захотелось рассмеяться. Горько. Почти зло. Потому что за всю свою жизнь он научился скрывать всё: страх, отчаяние, боль, любовь. Но именно рядом с Лань Чжанем Хуа Чэн лишился этой способности окончательно. — Если это тебя пугает… — голос неожиданно сорвался. — Я могу изменить облик. Это несложно. В этих словах не было ни хвастовства, ни шутки, только странная, почти детская надежда услышать отрицание. Лань Чжань медленно покачал головой, и Хуа Чэн почувствовал такое облегчение, что оно почти причинило боль. Горы по-прежнему лежали перед ними, тёмные и бесконечные. Ветер становился холоднее. Ночь — глубже. А времени оставалось всё меньше. Наверное, именно поэтому, когда Лань Чжань вдруг осторожно прислонился головой к его плечу, Хуа Чэн не сразу поверил, что это происходит на самом деле. Он застыл соляным столпом и даже дышать стал осторожнее. Будто одно неверное движение могло разрушить этот миг. Лань Чжань закрыл глаза. Усталость проступила на его лице так ясно, что смотреть на неё было почти невозможно. Не та усталость, которую можно вылечить отдыхом. Та, что приходит вместе с пониманием собственного конца. Хуа Чэн осторожно обнял его за плечи, притягивая чуть ближе. Именно тогда Лань Чжань заговорил снова. Так тихо, что сначала ему показалось, будто он ослышался. — Появилось ещё одно. Мир словно качнулся. Хуа Чэн почувствовал, как что-то внутри него обрывается и летит вниз, в ту самую чёрную пропасть, которая начиналась сразу за краем обрыва. Он не переспросил, потому что понял слишком хорошо, о чём Лань Чжань говорит. — Рядом с первым. Лань Чжань произнёс это спокойно, без жалоб, без страха, без надежды. Так говорят о неизбежном. От этого спокойствия хотелось кричать, хотелось разбить что-нибудь, хотелось поднять на ноги весь мир и заставить его немедленно исправить эту несправедливость. Вместо этого Хуа Чэн лишь крепче прижал его к себе, словно если обнять достаточно сильно, болезнь не сможет забрать своё. Губы коснулись его волос. Он зажмурился. И по-настоящему испугался, что может опоздать. Что вернётся слишком поздно. Что однажды поднимется по тропе к этому дому и не услышит больше ни звука гуциня, ни шагов на веранде, ни спокойного голоса, который уже стал частью его жизни. Когда он заговорил, голос звучал так, словно каждое слово приходилось щипцами вытаскивать из груди вместе с кровью. — Прошу… дождись меня.