Под проклятым небом не удержать лицо

      Тишину в логове Ци Жуна нарушало лишь размеренное потрескивание огней в железных чашах. Жир в них давно прогорк, и при каждом всплеске пламени по залу расползался густой запах копоти. Он смешивался с вонью тухлого мяса, плесени, застарелой крови и ещё чего-то неопределимого, такого мерзкого, что даже самые отпетые демоны предпочли бы не задумываться о происхождении этого запаха. В углах громоздились кости. Одни были обглоданы дочиста, другие ещё хранили на себе засохшие лоскуты мяса. Между ними валялись перевёрнутые чаши, разбитые кувшины и груды мусора, который, казалось, не убирали здесь столетиями. Под ногой Хуа Чэна что-то хрустнуло. Он даже не посмотрел вниз, слишком хорошо знал, что это может быть: кость, кусок черепа, высохший палец. В логове Ци Жуна подобные вещи были частью обстановки. На низком столе возле трона стояло несколько блюд с остатками еды. Жир на них давно застыл мутными разводами. На краю одного блюда копошились бледные личинки. Их никто не прогонял. Ци Жун никогда не замечал подобных вещей, хотя, что более вероятно, просто считал нормой. Сам он развалился на своём подобии трона, закинув ногу на подлокотник. Изумрудные одежды были измяты, волосы в колтунах, а на подбородке засохли остатки еды. Со стороны он напоминал бездомную собаку, случайно дорвавшуюся до чужого пиршества. Хуа Чэн остановился посреди этой вонючей помойки. Его взгляд медленно скользнул по грязным стенам, по объедкам, по грудам костей, затем остановился на Ци Жуне. — Ци Жун, — сказал он мягким, совсем негромким голосом. Именно от этого тона у Ци Жуна неприятно свело желудок. Зелёный Фонарь, только что с довольной мордой восседавший на своём «троне», попытался сделать вид, что не услышал. Но скользкий ужас уже пробрался под его одежды, скручивая внутренности в тугой узел. — Какого хера тебе здесь надо? — рявкнул Ци Жун, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Некогда мне с тобой болтать, рвань красная! Хуа Чэн не ответил. Он продолжал смотреть на него так спокойно, что от этого становилось не по себе. Ци Жун всегда ненавидел этот взгляд. За восемьсот лет он видел его не раз. Обычно после него начинались вещи, о которых потом ещё долго вспоминали даже призраки. — Оглох, что ли?! Он вскочил на ноги, суетливо размахивая руками, будто этим ещё можно было что-то изменить. — Или опять припёрся поныть о своём драгоценном наследном принце? Скажу сразу — мне насрать… Хуа Чэн шагнул вперёд прежде, чем Ци Жун успел закончить фразу. Движение было совсем незаметным, и в следующее мгновение мощный удар врезался Ци Жуну в живот, согнув его пополам. Он захлебнулся воздухом и даже не успел выругаться, как пальцы Хуа Чэна вцепились ему в волосы и с силой дёрнули вверх. Лицо Ци Жуна встретилось с краем каменного стола, словно мешок с гнилыми фруктами. По столешнице брызнула кровь, одна из чаш перевернулась и покатилась по полу, разливая густой, старый жир. — Ах ты… Следующий удар пришёлся уже в челюсть. Ци Жуна отбросило назад, он споткнулся о груду костей и рухнул прямо в неё, подняв облако серой пыли. Под ладонью что-то треснуло — раскололся человеческий череп. Хуа Чэн медленно приблизился. Под сапогами хрустели обломки костей, и этот звук в мёртвой тишине логова звучал особенно отвратительно. Ци Жун попытался отползти, вытирая рукавом кровь с лица. — Ты совсем охуел, мразь поганая?! Ответом стал удар сапога под рёбра. Воздух снова выбило из лёгких, а в груди что-то хрустнуло, и Ци Жун скрючился на полу, кашляя кровью прямо на грязные камни. Только теперь Хуа Чэн остановился над ним и тихо произнёс: — Поднимайся. Ци Жун подчинился, не потому что хотел, а потому что знал, если заставить Хуа Чэна повторить просьбу ещё раз, будет намного хуже. Кровь стекала с подбородка на воротник, один глаз уже начал заплывать. Несколько выбитых зубов мешали нормально говорить. — Совсем ебнулся?.. — прошипел он. Хуа Чэн посмотрел на него долгим взглядом и улыбнулся, той улыбкой, которая никогда не предвещала ничего хорошего. От этой улыбки по позвоночнику Ци Жуна пополз липкий холод. И именно в этот момент над плечом Хуа Чэна вспыхнула первая серебристая бабочка. Потом вторая. Третья. Их крылья тихо зашуршали в затхлом воздухе. Одна из них плавно опустилась Ци Жуну на плечо. — Ты был в моём дворце, — сказал Хуа Чэн, не спрашивая, а утверждая. В его голосе, лишённом эмоций, слышалась страшная уверенность палача, который знает ответы на все вопросы. — Зачем? «Блефует, — пронеслась паническая мысль. — Он не может знать наверняка!» — Ах ты, мудила! — заорал Зеленый Фонарь, пытаясь придать голосу браваду, которая его самого не убеждала. — Да я, в общем, без понятия, о чём ты толкуешь! Отвяжись ты нахрен от меня! Бабочка вспорхнула. Ци Жун дёрнулся так резко, словно к нему приложили раскалённое железо. — Не понимаешь, значит? — голос Хуа Чэна оставался спокойным. Серебристые крылья вновь мелькнули возле лица Ци Жуна. Тот зажал рот ладонью, словно боялся, что наружу вырвется крик. Хуа Чэн смотрел на него ещё несколько мгновений, потом чуть склонил голову. — Какая жалость.       После этих слов бабочек стало больше. Они поднимались из темноты одна за другой, заполняя пространство вокруг серебристым мерцанием. Сначала Ци Жун почувствовал лишь лёгкое, почти невесомое прикосновение к щеке, что-то холодное скользнуло по коже и в тот же миг их лапки, тонкие, как волоски, превратились в сотни острых, как бритва, лезвий. Они беззвучно, с тихим, влажным хрустом рассекли кожу на его щеках, на лбу, на шее. Кровь выступила не сразу — мгновение, другое, — а потом хлынула, заливая глаза, затекая в рот солоноватой жижей. Он заорал дурниной, но бабочки уже были не просто на поверхности лица. Они пролезали внутрь: под кожу, под мышцы, разрывая нервы. Каждая бабочка, проникая в тело, будто превращалась в сгусток агонии, который расползался по жилам, добирался до костей, до самого нутра. Кожа на лице вздулась, зашевелилась — там, под ней, сотни крошечных тел извивались, прогрызая себе путь. Это была не просто боль. Это была пытка, придуманная садистом, который знал о страданиях всё. Придуманная Хуа Чэном. Хуа Чэн не обратил внимания на его вопли. Только приподнял бровь и в этом скупом движении было столько презрения, что Ци Жуна захлестнула новая волна отчаяния. — Я знаю, что ты был в моём дворце. Говори, что тебе там понадобилось, — спокойно произнёс Хуа Чэн, делая лёгкое движение рукой. Бабочки отреагировали мгновенно, усиливая напор, пожирая плоть с новой силой. Ци Жун чувствовал, как его тело разрывается на части и сквозь застилающую глаза кровавую пелену, он понял: это конец. Этот выродок не остановится, пока не выпотрошит его душу. — Да был, слышишь! — прохрипел он, захлёбываясь собственной кровью. — Был я, сука, в твоём дворце! Весь его облазил, каждый уголок обнюхал! Искал, чем бы поднасрать в твоём царстве. Он попытался поднять голову, чтобы плюнуть в сторону Хуа Чэна, и хотя это ему не удалось, его голос, полный смертельной обиды и дикой радости, зазвучал отчётливее. — Но я-то думал, ты — Непревзойдённый, мать твою! А ты, оказывается, просто идиот! — он рассмеялся. — Так увлёкся еблей, что даже не узнал, что у твоего нового увлечения есть мужик! Который, видите ли, не брезгует делами, от которых обычно заклинатели нос воротят! О-о-о, как он за него испугался! Побежал спасать! Кретин, каких свет не видывал! И в итоге сделал это, — он кивнул на стены логова, словно хотел показать на поветрие, — то, что тебя бы прикончило. Идиота кусок даже не посмотрел, кто теперь спит в твоей кровати, и подкинул туда амулет. Но, видать, ты так хорошо своего заклинателя трахнул, что проклятая печать с Поветрием ликов приняла его за демона! Потому-то и заразился твой глист в белом! Он зашёлся в хохоте: безумном, истеричном, полном скверны и злой радости от того, что его слова бьют прямо в цель. — Так что, цветочек ты наш аленький, выходит, ты трахаешь своего спасителя! Если б не он, давно бы ты сдох, собака одноглазая, — проорал он, захлёбываясь слюной. — Ты его испортил, так что страдай теперь! Поделом тебе, выродку ебучему! Ци Жун продолжал смеяться. Его смех разносился под сводами, вязкий, грязный, похожий на бульканье сточной воды в засорённой канаве. Хуа Чэн слышал его и одновременно не слышал вовсе. Потому что последние слова, брошенные между приступами этого безумного хохота, уже успели сделать своё дело. «…проклятая печать с Поветрием ликов приняла его за демона! Потому-то и заразился твой глист в белом!» Сначала ему показалось, что он ослышался, что даже для Ци Жуна подобная чушь слишком нелепа. Но чем дольше он смотрел на перекошенное от злорадства лицо, тем яснее понимал: нет. В этом не было лжи. Ци Жун слишком наслаждался собственной осведомлённостью, слишком упивался тем, что наконец сумел причинить боль. А значит… Значит, Лань Чжань действительно оказался под ударом не случайно. Не потому, что прикоснулся к заражённому в Цинхэ. Не потому, что ему не повезло и не потому, что судьба в очередной раз решила посмеяться над кем-то слишком правильным для этого мира. Он заболел потому, что однажды переступил порог его дворца. И всё, что происходило потом, вдруг обрело какой-то чудовищный, невыносимый смысл. Каждая перевязка. Каждая чаша с лекарством, которую Лань Чжань принимал с тем спокойствием, от которого хотелось ломать стены. Каждая ночь, когда он делал вид, будто не замечает усталости в его глазах. Каждый раз, когда болезнь отнимала у него ещё немного сил, а он всё равно сидел прямо и продолжал говорить, что всё в порядке. Перед глазами неожиданно всплыл край обрыва и белая фигура над пропастью. Ветер, перебирающий концы ленты. И то мгновение, когда сердце остановилось прежде, чем разум успел придумать оправдание увиденному. Тогда ему показалось, что он понял. Оказалось — нет. Он не понял даже половины. Потому что всё это время искал источник беды где угодно, только не в самом очевидном месте. В себе. В собственном дворце. В собственной жизни. В собственных решениях. И от этого стало трудно дышать, и не потому, что Ци Жун открыл какую-то страшную тайну. Страшной была другая мысль: если это правда, значит, Лань Чжань расплачивается за чужую войну. За чужие ошибки. За чувства, которых не искал. За человека, который не сумел его спасти. Смех Ци Жуна наконец начал стихать. Он всё ещё что-то говорил, сквернословил, пытался насладиться произведённым впечатлением. — Вэй Усянь, — произнёс Хуа Чэн негромко. — Кто он такой? И, прежде чем Ци Жун успел открыть рот, добавил: — И что именно вы задумали? — С каких это пор я тебе, пёс паршивый, отчёт должен делать? Хуа Чэн молча наступил ему на руку. Ци Жун взвыл и тут же разразился потоком брани. — Да чтоб тебя твои же бабочки сожрали, ублюдок! Да чтоб… Носок сапога врезался ему под рёбра. Он захлебнулся воздухом и закашлялся. — Вэй Усянь, — повторил Хуа Чэн. — Вэй Усянь? — Ци Жун закашлялся кровью и вдруг снова расхохотался. — Ой, не могу… Так ты правда не знаешь? А я-то думал, вы уже все породнились. Он перекатился на бок и уставился на Хуа Чэна снизу вверх. — Знаешь, кто это всё придумал? — вдруг заговорил Ци Жун, и его голос стал ещё более гнусным. — Вэй Усянь! Я, конечно, ему подсказал пару идей, что и как сделать, но основная мысль — вся его! Это он решил, что Поветрие ликов можно превратить в оружие, раз уж лекарства от него нет. Это он соединил заразу с демонической плотью, чтобы сделать артефакт, способный убить даже тебя, Непревзойдённый! Ха-ха! Только вот промашка у него вышла знатная: он хотел навредить тебе, а заразил того, кого ты сейчас так трепетно оберегаешь, — своего ненаглядного! Хуа Чэн чуть склонил голову. В его единственном глазу мелькнула тень интереса. — И ты помогал, — тихо сказал он. — А то! — заорал Ци Жун, захлёбываясь восторгом от собственной смелости. — Мне же нравится наблюдать, как ты страдаешь, пёс шелудивый! Как мучаешься! Восемьсот лет ты лизал задницу Се Ляню, а теперь побежал другому нализывать. Как же это забавно! Я хочу видеть, как всё это дерьмо обрушится на тебя! Но я не просто хочу смотреть. Я хочу помочь этому делу. Приложить руку, так сказать. Пока Вэй Усянь копался с печатью, я решил, что будет неплохо, если все узнают, кто причина их бед. И знаешь, что я сделал? Я пустил слух — тут сказал; там сказал; трактире сказал; среди беженцев сказал; среди тех, у кого уже полсемьи передохло, сказал, — что этот наследный принц, Се Лянь, и есть причина всех бед. Я рассказал, что если его убить, то болезнь исчезнет. А знаешь, что самое смешное? Никому даже не пришлось врать. Мы просто рассказали людям правду. Не всю, конечно. Только ту её часть, которая заставляет хвататься за мечи. Ци Жун закатился в хохоте, на мгновение забыв о боли. Это был смех человека, который нашёл способ отомстить всем сразу. — Ха! — продолжал он, глядя на Хуа Чэна с вызовом. — Теперь каждый знает, кто виноват. Они ненавидят твоего Се Ляня. Уже начали собираться отряды, готовые пойти по его следу, — Ци Жун снова оскалился, глядя на Хуа Чэна снизу вверх. Хуа Чэн знал, что Ци Жун не врёт, по крайней мере, в том, что касается слухов. Он знал и то, что обычные люди, ослеплённые страхом, готовы верить в самые грязные слова, если те обещают им спасение. Он знал и Се Ляня. Знал, что тот никогда не позволит себя убить, если это не спасёт других. Знал и то, что если народ действительно поднимется против него, он не станет сопротивляться. Всё было плохо. — Но Се Лянь — бессмертный. Ци Жун захихикал. — Ты прав, не сдохнет. Не насовсем, но достаточно для того, чтобы проклятие на время потеряло свой якорь. А теперь слушай сюда. Я, конечно, не какой-то там мастер, блять, и объясню по-простому. Если проткнуть его в сотне мест, чтобы душа его едва держалась в теле, то этот якорь, к которому поветрие привязано, начнёт болтаться в пустоте. Связь на время порвётся или ослабнет так, что эта дрянь перестанет жрать мир. Он, конечно, не сдохнет, но превратится в овощ. А пока он в таком состоянии, поветрие перестанет расползаться. Может, даже пропадёт. Вот так, сука, это и работает. В этом весь план, который придумал Вэй Усянь. Хуа Чэн молчал. Только серебряные бабочки в воздухе начали кружить быстрее, словно почувствовав его настроение. — И вот на это я хочу посмотреть: как ты будешь метаться между двумя своими сучками. Между тем, кого ты любил восемьсот лет, и тем, кого недавно выебал. Красивая будет картинка. Ци Жун снова попытался плюнуть, но только захрипел от боли, когда бабочки снова вгрызлись в его плоть. — Я не убью тебя сегодня, Ци Жун. Но запомни: когда я вернусь, ты будешь умолять меня о смерти. А я не буду торопиться. Хуа Чэн повернулся и пошёл к выходу из зала, оставляя Ци Жуна корчиться в агонии.

***

      Покинув логово Ци Жуна, Хуа Чэн долго не мог заставить себя выбрать направление. Дорога расходилась надвое, и он прекрасно знал, куда ведёт каждая из них. Одна — обратно в горы. К дому над озером. К человеку, который сейчас, вероятно, сидел возле источника и смотрел на воду так же спокойно, как смотрел на неё вчера. Возможно, держал в ладони кулон, возможно, снова перебирал струны гуциня, возможно считал оставшиеся дни. Другая дорога вела к Се Ляню. И впервые Хуа Чэн обнаружил, что не способен сделать ни шага. Не потому, что не знал, чего хочет. Вовсе нет — наоборот, он слишком хорошо это знал. Всё его существование было построено вокруг одного человека. Когда-то давно мальчишка увидел бога и решил следовать за ним. Потом были кровь, голод, война, смерть. Ещё одна смерть. И ещё. В конце концов от человека осталось так мало, что даже имя почти исчезло. Осталась только одно лицо. Остался Се Лянь. Иногда Хуа казалось, что всё прожитое им время было не жизнью, а длинной дорогой к одной-единственной встрече. И вот теперь он поймал себя на мысли, что боится увидеть этого человека. Не потому, что любовь исчезла, — нет, — это было бы слишком просто. Любовь никуда не делась. В этом и заключалась беда. Он по-прежнему знал, как Се Лянь улыбается, когда устал, по-прежнему мог узнать его шаги среди тысячи других. Но где-то среди гор оставался другой человек. Человек, который не просил его ни о чём. Не просил забирать из Цинхэ, не требовал выбирать. И всё же одна мысль о том, что он может не успеть вернуться, вызывала в груди такую боль, какую Хуа Чэн не испытывал очень давно. Он вдруг вспомнил белую ленту, колышущуюся над обрывом. Вспомнил усталые глаза. Вспомнил едва заметное движение головы, когда Лань Чжань сказал, что появилось второе уплотнение. Тогда он ещё надеялся, а сейчас надежда начала рассыпаться. Медленно. Беззвучно. Так осыпается древняя фреска, когда время наконец добирается до красок. Хуа Чэн позволил себе додумать то, от чего отворачивался все последние недели: если Ци Жун прав, если Вэй Усянь прав. Если смерть Се Ляня действительно остановит поветрие. Если это единственный способ спасти Лань Чжаня. То что тогда? Вопрос оказался неожиданно простым. Настолько простым, что от него стало невозможно вдохнуть. Потому что ответа не существовало. Не было никакой справедливости. Никакого правильного решения. Никакого пути, после которого можно было бы посмотреть на себя и сказать, что всё сделано верно. Любой выбор превращал его в предателя. Просто каждый — по-своему. И тогда Хуа Чэн понял ещё одну вещь. Самую горькую. Он боялся встречи с Се Лянем не потому, что не знал, что сказать, а потому, что слишком хорошо знал, что услышит в ответ. Если рассказать ему всё, если объяснить, если честно признаться, что на одной чаше весов лежат тысячи жизней и жизнь Лань Чжаня. Се Лянь согласится. Конечно, не сразу, не легко, но согласится. И тогда выбирать больше будет не нужно. Поэтому, наверное, впервые за все эти долгие века Хуа Чэн стоял неподвижно и молился только об одном — чтобы найти хоть какой-нибудь другой выход прежде, чем придётся посмотреть ему в глаза.