Под проклятым небом не удержать лицо

       Хуа Чэн нашёл Се Ляня ближе к вечеру. Солнце уже начало клониться к западу, окрашивая старые стены небольшого дома в мягкие цвета. Здесь не было ни лагерей беженцев, ни криков, ни той тревожной суеты, которая в последние месяцы расползлась по дорогам вместе с поветрием. Дом стоял чуть в стороне от деревни, спрятавшись среди зарослей бамбука и старых сливовых деревьев. Откуда-то доносился запах дыма, скошенной травы и свежевыстиранного белья. Хуа Чэн вошел не сразу, — остановился у приоткрытой двери. Внутри было светло. Се Лянь стоял возле стола, закатав рукава до локтей. На столешнице громоздились миски, какие-то коренья, связки зелени и деревянная ступка. Судя по всему, он был занят приготовлением ужина или, что было гораздо вероятнее, очередной попыткой приготовить ужин. Время от времени он хмурился, задумчиво разглядывая содержимое котелка, будто пытался понять, на каком именно этапе всё пошло не так. Потом вздыхал, добавлял что-то ещё и снова сосредоточенно перемешивал. Продолжал он действо с таким искренним усердием, словно от этого зависела судьба мира. От этого зрелища неожиданно сжалось сердце. Когда-то Хуа мог наблюдать за ним часами. Ему всегда казалось удивительным, что человек, столько переживший, способен сохранять эту почти детскую сосредоточенность в самых обыкновенных вещах. Се Лянь умел чинить прохудившуюся крышу так, будто совершал важнейший ритуал в жизни. Умел подметать двор так, словно приводил в порядок не несколько каменных плит, а весь мир вокруг себя. Умел улыбаться чужим людям так, будто встречал старых друзей. Раньше Хуа Чэну казалось, что именно это и спасает его. Теперь он не был уверен ни в чём. На столе что-то зашипело, и Се Лянь поспешно снял крышку. Несколько мгновений внимательно смотрел внутрь, а затем его лицо приобрело то выражение, которое появлялось всякий раз, когда очередное кулинарное творение отказывалось сотрудничать с реальностью. Хуа невольно улыбнулся. Улыбка получилась горькой. Слишком многое изменилось с тех пор, как он видел эту картину в последний раз. И слишком многое осталось прежним. Наверное, именно это было хуже всего. Он поймал себя на мысли, что мог бы сейчас развернуться и уйти. Ничего не говорить, не смотреть ему в глаза, не слышать его голос. Не делать ещё труднее то, что и без того казалось невозможным. Но Се Лянь уже поднял голову, словно почувствовал его присутствие. Их взгляды встретились, и на короткое мгновение всё внутри Хуа Чэна замерло. Слишком много лет было связано с этим человеком. Слишком много дорог. Слишком много надежд. Слишком много раз он поднимался после падения только потому, что где-то впереди существовал Се Лянь. Се Лянь улыбнулся, так, как улыбаются тому, кого давно считают частью своей жизни. Будто Хуа Чэн отсутствовал всего несколько часов. Будто мир снаружи не разваливался на части и ничего не изменилось. — Сань Лан! От этих слов перехватило дыхание, потому что в голосе была искренняя радость человека, который действительно счастлив видеть того, кого любит. Се Лянь вытер руки о полотенце и направился к двери, как делал это бесчисленное количество раз. Хуа Чэн смотрел на него, и вдруг каждая мелочь стала видна с пугающей отчетливостью: то, как мягкий свет ложится на его волосы, то, как чуть приподнимаются уголки губ, как смягчается взгляд. Словно память заранее пыталась сохранить всё это. Словно знала то, чего не должен был знать никто. Се Лянь остановился совсем рядом. На расстоянии одного шага. Одного движения. Одного прикосновения. И только тогда Хуа Чэн понял, что всё это время бессознательно готовился к разговору и совершенно не подготовился к встрече. Потому что никакие мысли не могли защитить от простого человеческого счастья в чужих глазах. — Ты пришёл как раз вовремя, — сказал Се Лянь с мягким смешком. — Правда, я пока не уверен, стоит ли этим гордиться. Он слегка повернул голову в сторону кухни, откуда доносился подозрительный запах. Очень подозрительный. — Но раз уж ты здесь, значит, должен разделить последствия вместе со мной. Он шагнул ещё ближе. Так естественно, что в этом не было ни тени сомнения. Поднял руку, коснулся его щеки и потянулся за поцелуем. На короткое мгновение Хуа Чэну показалось, что мир раскололся надвое. Когда-то ему казалось, что ничего больше и не нужно. Теперь же где-то далеко в горах был человек, которого он оставил одного. Мысль о нём не покидала ни на мгновение. Она возвращалась снова и снова, между словами Ци Жуна, между обрывками разговоров, между ударами сердца. Хуа Чэн не позволял себе представлять, что происходит сейчас в том доме над озером. Не позволял вспоминать белую фигуру на краю обрыва. Не позволял думать о том, что видел тогда в глазах Лань Чжаня. Потому что стоило ему задержаться на этой мысли хоть немного дольше, как внутри поднимался страх, настолько простой и человеческий, что он почти ненавидел себя за это. Он боялся опоздать. И всё же где-то глубоко внутри продолжало жить упрямое убеждение человека, который отчаянно хочет верить, что тот разговор на обрыве что-то значил для них обоих. Если бы Лань Чжань уже сделал свой выбор, Хуа Чэн, вероятно, почувствовал бы это. В конце концов, он сам вложил в его ладонь собственную судьбу и попросил о невозможном. Попросил дождаться. И теперь цеплялся за эту просьбу так же отчаянно, как утопающий цепляется за обломок доски посреди бушующего моря. Хуа Чэн не позволил себе отстраниться. Не мог. Он принял этот поцелуй, чувствуя, как губы Се Ляня касаются его губ, так мягко, привычно, с той тёплой, доверчивой нежностью, которая всегда была между ними. Се Лянь отстранился первым. Улыбнулся, и в его глазах, светлых, ясных, не было ни тени подозрения. — Ты какой-то… не такой, — сказал он. — Что-то случилось? Хуа Чэн не сразу ответил. Он смотрел на Се Ляня, на его руки, всё ещё чуть испачканные мукой, на эту привычную, такую родную улыбку, которая не спрашивала, а просто была. И внутри него росло понимание: он никогда не сможет рассказать ему правду. Не сможет сказать: «Твоя жизнь — это цена за его жизнь, и я готов заплатить». Он понял, что смотреть на Се Ляня сейчас труднее, чем смотреть в лицо врагу. Потому что враг мог возненавидеть, мог ударить. Се Лянь — нет. — Прости меня, дянься, — сказал он. Се Лянь нахмурился, чуть склонив голову набок, пытаясь понять. — За что? Хуа Чэн сделал шаг назад, не отстраняясь, просто создавая расстояние, в котором можно говорить. Говорить правду, не произнося её вслух. — Я сделал кое-что, — сказал он, и каждое слово давалось ему с болью, — после чего мне будет невозможно смотреть тебе в глаза. Хуа Чэн тихо выдохнул. За окном шелестел бамбук. И мир почему-то не остановился, хотя ему казалось, что должен был. Се Лянь нахмурился. В его глазах появилась растерянность человека, который чувствует приближение беды, но ещё не может разглядеть её очертания. — О чём ты говоришь? Хуа Чэн опустил взгляд. На столе за плечом Се Ляня стояла миска с тестом. На подоконнике сохли какие-то травы. В котелке продолжало лениво побулькивать нечто, чему ещё только предстояло определить собственную природу. Какая нелепая картина. Какая обычная. Сколько раз за эти годы ему казалось, что именно ради таких мгновений он и существовал. Чтобы просто стоять рядом. Смотреть. Слушать его голос. И теперь именно это было невыносимо. Потому что он уже знал то, чего не знал Се Лянь. И потому что выбор уже был сделан. Был сделан там, на краю обрыва, когда белая фигура стояла над пропастью, а ветер трепал концы налобной ленты. Сделан в тот миг, когда Хуа Чэн впервые по-настоящему испугался опоздать. — Дянься, — тихо произнёс он, — ты когда-нибудь замечал, что смерть всегда рядом? Се Лянь удивлённо моргнул. Вопрос явно застал его врасплох. — Это довольно странное начало разговора. На губах появилась слабая улыбка. Хуа Чэн попытался улыбнуться в ответ. Не получилось. — Я серьёзно. Люди думают, что смерть приходит в конце пути. Но она появляется гораздо раньше, с самого рождения. Просто идёт рядом. Иногда отстаёт на несколько шагов. Иногда подходит совсем близко, — голос его звучал ровно. Так говорят люди, которые держатся из последних сил. — Мы встречаем её каждый день и даже не замечаем. Пока однажды не оборачиваемся. Се Лянь смотрел на него уже без улыбки. — Сань Лан. Хуа Чэн поднял глаза. — Что произошло? — Скоро людям придётся делать выборы, которых они не должны были делать. — Ты говоришь о поветрии? — О нём тоже. Он ненадолго замолчал. Потом тихо добавил: — Иногда единственное милосердие, которое остаётся, выглядит слишком жестоким. Се Лянь нахмурился. Хуа Чэн видел, что тот пытается понять, собрать разрозненные части разговора, найти в них смысл. Но смысла не было. Была только боль, такая чудовищно огромная, что её невозможно было выразить словами. — Прости меня, гэгэ, — повторил он. Се Лянь вздрогнул. Едва уловимо, но Хуа Чэн заметил. Потому что за столетия изучил каждое движение. И тогда он понял, что больше не выдержит. Ещё немного — и начнёт говорить. Расскажет всё: про Лань Чжаня, про болезнь, про то, что всё это время он живёт с ощущением, что может опоздать. Про человека, который сейчас ждёт его среди гор. Про человека, ради которого он впервые за всю свою долгую жизнь оказался способен предать собственное счастье. Нет. Этого нельзя было говорить. Нельзя. Потому что тогда Се Лянь обязательно попытается его остановить. А он не позволит себя остановить. — Потому что я не смогу выполнить обещание, — очень тихо сказал Хуа Чэн. — Какое? Он покачал головой. — Все. Се Лянь смотрел на него долго. Так долго, что Хуа Чэну пришлось отвернуться. Потому что в этом взгляде уже появлялось понимание. Пока ещё смутное, неясное, ведь когда любишь человека достаточно долго, начинаешь чувствовать момент, когда он прощается. Даже если сам ещё не знаешь, почему. — Сань Лан… На этот раз Се Лянь сделал шаг вперёд. Хотел коснуться его руки. Хуа Чэн отступил, скорее даже отшатнулся. Всего на полшага, но это движение оказалось страшнее любых слов. Они оба это поняли. Се Лянь замер. Хуа Чэн никогда прежде не отстранялся от него. Никогда. Ни разу. В комнате стало так тихо, что слышно было, как ветер шевелит листья бамбука. — Мне пора. — Нет. Ответ прозвучал почти сразу. Без размышлений. Без объяснений. Просто человеческое «нет», словно этим словом ещё можно было что-то удержать. Хуа Чэн закрыл глаза. Всего на мгновение. Потом открыл снова и посмотрел на него так, будто хотел запомнить. Каждую черту, каждую морщинку усталости возле глаз. Запомнить и унести с собой. — В конечном счёте, дянься, я найду того, кто создал Поветрие Ликов. Вопрос лишь в том, сколько ещё я успею потерять по дороге. Больше он ничего не сказал. Потому что если бы остался ещё хотя бы на миг, то не ушёл бы никогда.

***

Вэй Усянь заметил его не сразу. Дорога тянулась вдоль склона, теряясь среди сосен. После заката воздух сделался холоднее, и тонкий туман медленно поднимался от земли, цепляясь за корни деревьев и низкие ветви. Где-то далеко перекликались ночные птицы. Он шёл быстро. Слишком быстро для человека, который пытается убедить себя, что ещё способен что-то исправить. После разговора с Ци Жуном внутри не осталось ни одной спокойной мысли. Они сталкивались друг с другом, как льдины во время ледохода, ломались, тонули и всплывали снова. Он почти не замечал дороги. Поэтому, когда впереди внезапно возникла человеческая фигура, он дёрнулся так резко, словно перед ним открылась бездна. Хуа Чэн стоял посреди тропы: неподвижно, спокойно, будто находился здесь уже давно. Будто просто ждал. Красные одежды почти сливались с сумерками. Серебряные бабочки сонно кружили вокруг него, то исчезая в тумане, то вновь появляясь рядом. И почему-то именно это спокойствие казалось страшнее любой ярости. Вэй Усянь остановился, и на короткое мгновение между ними повисла тишина, та, что возникает не между незнакомцами и даже не между врагами. Так молчат люди, которые сразу поняли, что разговор закончится плохо. Очень плохо. Хуа Чэн молча смотрел на него, без насмешки, без презрения. Без той улыбки, которую обычно оставлял для тех, кого собирался уничтожить. — Значит, это ты, — голос прозвучал негромко и Вэй Усянь невольно сжал пальцы. — Если пришёл убивать, так и скажи. Хуа Чэн чуть склонил голову. — Убивать? — Он произнёс это слово так, словно всерьёз задумался над предложением. — И что это изменит? Вэй Усянь ничего не ответил, потому что ответ был очевиден: ничего. Лань Чжань от этого не выздоровеет и сделанного не воротишь. Тогда Хуа Чэн неторопливо сделал несколько шагов вперёд. И Вэй Усянь вдруг понял, что отступает, даже не замечая этого. Как отступают перед хищником, который ещё не решил, нападать ему или нет. — Знаешь, что меня действительно удивляет? — Голос его звучал почти дружелюбно. Обычно так разговаривают с человеком перед тем, как вонзить в него нож. — Не то, что ты полез в вещи, природу которых не понимаешь. Не то, что ты решил использовать болезнь как оружие. Даже не то, что ты пробрался в мой дом как крыса, подложил проклятую дрянь, заразил Лань Чжаня, а потом решил убить Се Ляня. Он остановился совсем близко. Вэй Усянь молчал. — Ты ведь действительно хотел спасти его. И всё это время убеждал себя, что поступаешь правильно. Однако меня удивляет, что ты до сих пор не осознаешь, что натворил. Эти слова ударили неожиданнее любого оскорбления. Вэй Усянь побледнел. — Я понимаю гораздо больше, чем ты думаешь. — Да неужели? — Хуа Чэн прищурился. — Позволь мне кое-что прояснить: Лань Чжань умирает. Слова прозвучали спокойно, без нажима, без злости и именно поэтому ударили больнее. Вэй Усянь вздрогнул. На одно короткое мгновение. Но Хуа Чэн заметил; он вообще замечал всё. — Не смей говорить о нём… — Почему? Хуа Чэн усмехнулся. На этот раз по-настоящему, холодно, жестоко. — Потому что тебе неприятно слышать это вслух? Потому что пока болезнь была строчками в записях и расчётами в твоей голове, всё выглядело гораздо красивее? Потому что теперь у неё появилось лицо? Вэй Усянь стиснул зубы. — Я знаю, как это остановить. — Конечно знаешь. — И ты тоже знаешь. Хуа Чэн ничего не ответил. Только взгляд стал тяжелее. — Разница между нами в том, — продолжил Вэй Усянь, — что я не собираюсь колебаться. Если ради этого придётся пожертвовать одним человеком, значит так тому и быть. Лань Чжань — моя семья. Я не позволю ему умереть. Несколько мгновений Хуа Чэн смотрел на него, а потом неожиданно рассмеялся. От этого смеха хотелось отступить на шаг, а потом бежать со всех ног без оглядки. — Семья? — он медленно покачал головой. — Забавно это слышать из уст человека, который собственными руками его заразил. Вэй Усянь дёрнулся вперёд. — Я не хотел… — Мне плевать, чего ты хотел, — впервые за весь разговор голос Хуа Чэна стал по-настоящему жёстким. — Все ваши намерения с Ци Жуном уже стоили достаточно. После этого он сделал шаг в сторону, будто разговор подходил к концу. — Я не стану мешать тебе исправлять последствия собственного идиотизма. Не стану искать тебя. Не стану охотиться за тобой. Пока. Вэй Усянь вопросительно нахмурился. — Пока? — Пока ты держишься подальше от него. — От кого? На этот раз Хуа Чэн посмотрел на него как на идиота. И Вэй Усянь всё понял. Сразу. Без слов. — Нет. — Да. — Нет. — Да. Тишина между ними натянулась как струна. — Не приближайся к нему. Не ищи его. Не появляйся рядом. Особенно после того, что собираешься сделать. Если нарушишь это — я убью тебя. Он сказал это так буднично, так просто, будто говорил о погоде. Всё это время Вэй Усянь пытался удержаться за единственную мысль: если Лань Чжань выживет, если удастся всё исправить, если получится каким-то образом вернуть время назад… Тогда ещё останется шанс. — Запомни только одно. Если он выживет, — произнёс Хуа Чэн, — я позволю ему всё. Вэй Усянь нахмурился: «Что?» Хуа Чэн слегка склонил голову. — Если он захочет видеть тебя — я не стану мешать. Если захочет простить тебя — тоже. Если захочет сделать вид, что ничего не произошло — это будет только его решение. Не твоё и не моё. Несколько мгновений стояла тишина. А затем Хуа Чэн добавил: — Но есть вещи, которые невозможно отменить. Даже ему. Вэй Усянь почувствовал, как внутри что-то медленно холодеет. Потому что внезапно понял: Хуа Чэн говорил не о будущем, а о прошлом, которое уже произошло. — Что ты имеешь в виду? Хуа Чэн усмехнулся: коротко, без злорадства, без торжества. Почти печально. — Ты ведь взрослый человек. Догадайся сам. Вэй Усянь смотрел на него несколько долгих мгновений, а потом вдруг нахмурился. Словно недостающая деталь картины наконец сложилась воедино. — Подожди… Лицо Вэй Усяня медленно менялось. — Нет! Хуа Чэн усмехнулся. Совсем чуть-чуть. — Дошло? Вэй Усянь бросился вперёд быстрее, чем успел подумать. — Это ты виноват! Удар не достиг цели, Хуа Чэн легко перехватил его запястье одной рукой так, будто остановил ребёнка. — Ты принудил его! Несколько мгновений Хуа Чэн смотрел ему в глаза, а затем медленно отпустил руку. — Разве таких, как Лань Ванцзи, можно к чему-то принудить? — Голос прозвучал удивительно тихо. — Из-за таких людей начинают войны. Из-за них рушат государства. Из-за них сходят с ума. Но принудить их невозможно. Вэй Усянь застыл. Ему хотелось возразить. Хотелось закричать, что это ложь, что Хуа Чэн всё переворачивает, что он воспользовался чужой слабостью, чужой болью, чужим отчаянием. Но слова не приходили. Потому что он и сам понимал: Лань Ванцзи никогда не был человеком, которого можно заставить остаться там, где он не хочет быть. Всю жизнь он шёл против течения именно тогда, когда считал это правильным. Против клана. Против старейшин. Против мира. Против самого себя. И если он сделал выбор, значит, сделал его сам. Понимание этого оказалось больнее любой пощёчины. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Туман медленно полз между соснами. Ночная дорога казалась бесконечной. Где-то далеко шумела вода. — Ты ненавидишь меня, — наконец глухо произнёс Вэй Усянь. Хуа Чэн покачал головой. — Нет. Вэй Усянь нахмурился. — Нет? — Ненависть требует слишком много сил. Он сказал это спокойно, без издёвки и без высокомерия, словно действительно говорил правду. — Если бы я ненавидел тебя, всё было бы гораздо проще. Несколько мгновений спустя он продолжил: — Но проблема в том, что ты и сам уже сделал всё необходимое. Вэй Усянь понял: Хуа Чэн не собирался его наказывать, он просто оставлял его наедине с тем, что произошло. И это было ужасно, потому что от врага можно защищаться, а от собственной памяти — нет. Потому что однажды всё это останется позади. Однажды Лань Ванцзи либо умрёт, либо выживет. Но ни в одном из этих будущих дней Вэй Усянь уже не сможет сказать себе, что хотел как лучше. Слишком много крови стояло между этим оправданием и правдой. Слишком много людей. Слишком много решений. Хуа Чэн видел, как эта мысль постепенно добирается до него. Видел и не испытывал удовлетворения. Странно, но сейчас ему было всё равно. Он слишком устал. Слишком долго жил в ожидании беды, которую не мог ни увидеть, ни предотвратить. Каждую минуту ему казалось, что вот сейчас что-то изменится, и тогда он сразу поймёт, что человек, оставшийся в горах, больше его не ждёт. При этой мысли внутри все мучительно сжалось. Он больше не мог находиться здесь. Каждое потерянное мгновение казалось украденным. Потому что пока они стояли на этой дороге, Лань Чжань оставался один. С этой мыслью он развернулся. — Хуа Чэн. Он не остановился. — Хуа Чэн! На этот раз голос Вэй Усяня сорвался. Не от злости, — отчаянно. Почти беспомощно. — А если я знаю способ? Если найду? Хуа Чэн чуть замедлил шаг. — Тогда найди. Вэй Усянь некоторое время молчал. Он понял из этой фразы слишком многое. — И если получится? Серебряные бабочки поднялись над дорогой. Красный рукав качнулся в тумане. Хуа Чэн так и не обернулся. — Тогда молись, чтобы я не захотел тебя видеть.

***