Лепестки и перья

Этот год запомнился Семье Донкихота надолго. Очень надолго. Он врезался в память каждого, кто сидел за общим столом. Год, когда всё изменилось. А для самого Дофламинго он начался с возвращения призрака, которого он давно перестал ждать. Весна только-только начинала менять течения в Гранд Лайн. Воздух ещё был по-зимнему колючим, когда дозорный с верхушки мачты прокричал о шлюпке, приближающейся к борту. Шлюпка была маленькой, потрёпанной, и в ней стоял человек в тёмном плаще с капюшоном, надвинутым на самые глаза. Он не делал угрожающих жестов. Он просто стоял и ждал, пока его поднимут на борт. Когда капюшон был откинут, Дофламинго замер. Это было так давно — та ночь, крики, кровь отца на его детских руках и маленькая фигурка, которую он изо всех сил тащил за собой, уводя от толпы разъярённых простолюдинов. Тогда они оба были детьми. Два Небожителя, сброшенных с небес на землю, которая хотела их смерти. Хорнинги, пытки, голод, холод — всё, что они пережили, намертво вбило в Дофламинго одну мысль: младшего нужно защищать. Делиться последним куском. Прятать от чужих глаз. А потом — разлука. И вот теперь он стоял перед ним. Живой. — Росинант, — голос Дофламинго сорвался на странный, непривычный ему звук, почти человеческий. — Ты... вернулся. Мужчина перед ним был чуть ниже его самого, но всё ещё высок, выше большинства людей в их Семье. Его плечи, когда-то узкие и мальчишеские, теперь раздались, но весь он казался каким-то потухшим. Карие, почти чёрные глаза смотрели на Джокера из-под тяжёлых век, и в них стояла та самая, знакомая с детства печаль, которую Дофламинго помнил слишком хорошо. Светлые волосы спадали на лоб неровными прядями, и он то и дело дёргал головой, поправляя капюшон, словно хотел спрятаться от солнечного света. Росинант полез за пазуху и достал маленький блокнот. Открыл, быстро набросал несколько строк и показал брату: «Я не могу говорить. Потерял голос. Давно». Дофламинго уставился на написанное. Его розовые линзы отражали мерцание волн, и никто не мог видеть, что творится за ними. Но спустя секунду его губы растянулись в широкой, почти радостной улыбке. — Фу-фу-фу... понимаю. Мой младший брат стал немым. Что ж, это не проблема. Главное — ты здесь. Главное — ты жив. Он шагнул вперёд, сжал плечо Росинанта с такой силой, что тот едва не покачнулся, и притянул его к себе в коротком, почти медвежьем объятии. — Ты — единственный, кто остался от прошлой жизни, — произнёс он тише, так, чтобы слышал только брат. — Я с детства старался защищать тебя, Роси. Делился последним куском. Ты помнишь? Росинант медленно кивнул. Он помнил. Он помнил всё. — Я запомнил на всю жизнь, через что нам пришлось пройти из-за глупости нашего отца-идиота, — голос Дофламинго стал жёстче, в нём прорезались стальные ноты. — Впрочем... я с ним разобрался. И ничуть не жалею. Росинант не дрогнул. Он только смотрел на брата своими грустными глазами и не говорил ни слова. Да если бы и мог, что тут скажешь? Он помнил тот день. Слишком хорошо помнил. Глаза мальчишки, который без колебаний нажал на спусковой крючок. И эти же глаза сейчас смотрели на него сквозь розовые линзы.

***

Семья приняла нового члена настороженно. Кто он такой? Откуда взялся? Почему Молодой господин, который никому не доверяет полностью, вдруг ставит его в один ряд со старшими офицерами? Они смотрели на Росинанта с плохо скрываемым недоверием. За общим ужином, когда все собрались за длинным столом, Дофламинго поднялся во главе и обвёл собравшихся широким жестом: — Это Росинант. Мой младший брат. Единственный, кто остался от моей кровной семьи. Отныне он — Коразон, старший офицер. Приказываю относиться к нему с тем же уважением, что и ко мне. Повисла тишина. Тяжёлая, недружелюбная. Глаза всех устремились на человека в капюшоне, который стоял у стола с таким видом, будто ему неловко занимать столько места. Кто-то скептически хмыкнул. Кто-то переглянулся. И тогда Росинант медленно достал блокнот. Нарисовал что-то и поднял листок над головой. Это был смайлик. Круглый, криво нарисованный, с улыбкой во весь рот. Кто-то в дальнем конце стола прыснул. Ещё кто-то фыркнул. И вдруг — взрыв хохота. Даже Дофламинго, склонив голову набок, издал низкое «Фу-фу-фу» — на этот раз почти искреннее. Один только Росинант не смеялся. Он стоял всё с тем же грустным лицом и ждал, пока стихнет шум.

***

Ему выделили одну из лучших кают на корабле — просторную, с широкой койкой и иллюминатором, выходящим на море. Но прежде чем отправиться туда, Росинанта позвали в капитанскую каюту. Братья остались вдвоём. Говорил в основном Джокер. Он сидел в своём кресле, обитом тёмно-бордовым бархатом, и медленно цедил вино из золотого кубка — одного из тех, что были взяты с разграбленного корабля. Росинант сидел напротив и слушал. — Ты помнишь, как мы жили в подвале? — голос Дофламинго был почти ласковым. — Мы выжили тогда, Роси. Выжили благодаря мне. И сейчас я построил то, что никто у нас не отнимет. Ты — мой брат. Единственный, кто остался от прошлой жизни. Ты понимаешь это? Кивок. — Я рад, что ты вернулся. Правда рад, — Джокер подался вперёд, и его розовые линзы блеснули в свете свечей. — Теперь ты со мной. И мы вернём себе то что по праву наше. Росинант снова кивнул. Его спина была прямой, руки спокойно лежали на коленях, но внутри всё сжималось в тугой узел. Он не обманывался. Он помнил, кто сидит перед ним. Он помнил выстрел. Он помнил кровь их отца. Но он продолжал кивать. И ждал. — Расскажи, где ты был всё это время? — Дофламинго откинулся в кресле. — Почему не подавал вестей? Росинант взял блокнот и написал: «Болел. Долго. Не мог передвигаться». — Болел? — брови Дофламинго поползли вверх. — Чем? «Лёгкие. Что-то наследственное. Сейчас лучше». Джокер помолчал, изучая написанное. Затем хмыкнул: — Лёгкие, значит. Что ж, у меня у самого в последнее время что-то с горлом. Может, это семейное, фу-фу-фу. Он посмеялся, не подозревая, насколько пророческими окажутся эти слова. А Росинант аккуратно спрятал блокнот во внутренний карман плаща. Разговор — больше походивший на допрос, продолжался ещё около часа. Когда он наконец закончился, Росинант покинул капитанскую каюту и побрёл по коридорам, пытаясь отыскать выделенную ему дверь. И тут вмешалась она — его вечная, неистребимая неуклюжесть. Он споткнулся на ровном месте. Схватился за ручку первой попавшейся двери и, не глядя на номер, шагнул внутрь, головой вперёд. Раздался грохот. Стеллаж, стоявший прямо у входа, рухнул с оглушительным звоном. Инструменты, детали, чертежи, какие-то железки — всё посыпалось на пол, создавая невообразимый хаос. Росинант замер глядя на дело своей чудовищной неуклюжести. «Отлично. Просто отлично». Он начал пятиться к выходу, надеясь исчезнуть прежде, чем кто-нибудь заметит погром. Но не успел. За столом у дальней стены, посреди расставленных в безупречном порядке вещей, сидела девушка. Она замерла, наполовину обернувшись, и смотрела на него с выражением крайнего удивления. В одной руке — увеличительное стекло, в другой — крохотная отвёртка. Янтарные глаза смотрели на него с молчаливым изумлением, и в них не было ни злости, ни страха — только растерянность. Росинант замер. Высокий, широкоплечий, он вдруг стал похож на нашкодившего пса, застигнутого на месте преступления. — Вы... — начала она и остановилась. Прикусила язык, сдерживая рвущиеся наружу слова, потому что стоящий перед ней мужчина был не просто неуклюжим чужаком. Она узнала его. Это был тот самый человек, которого Молодой господин представил за ужином. Его брат. И именно это удерживало её от того, чтобы высказать всё, что она думает о людях, которые вламываются в её мастерскую и крушат мебель. Амапола встала. Подошла к упавшему стеллажу, деловито поправила его, устанавливая на место. Её движения были точными, скупыми. Росинант, осознав, что исчезнуть не получится, принялся активно жестикулировать. Он размахивал руками, пытаясь изобразить извинение, потом бросился на колени и начал собирать рассыпанные детали, хватая всё подряд и складывая обратно на полку в совершенно неверном порядке. — Оставьте! — не выдержала Ама-тян, и это прозвучало резче, чем она хотела. — Вы кладёте туда, где инструментов никогда не было. У меня здесь строгий порядок, каждая вещь на своём месте. Росинант замер. Опустил руки. Она смотрела на него снизу вверх, и что-то в этом грустном, виноватом взгляде заставило её смягчиться. — Извините, — Амапола вздохнула. — Я не хотела кричать. Просто... я привыкла, что здесь всё расставлено по определённой системе, и когда кто-то... Он быстро закивал, давая понять, что не обижен. Затем достал блокнот и написал: «Это вы извините. Я очень неуклюжий. Всегда таким был. Я Роси Коразон». Ама-тян прочитала написанное и впервые позволила себе слегка улыбнуться. — Я знаю. Я была за ужином, — она кивнула на упавший стеллаж. — Амапола. Но все зовут меня Ама-тян. Или просто Мастер. Я корабельный плотник и изобретатель. Он перевернул страницу и написал: «Приятно познакомиться. Я правда очень сожалею о стеллаже. Могу я как-то загладить?» Ама-тян задумалась, глядя на него. На его неуклюжую, ссутуленную фигуру. На грустные глаза, которые, казалось, никогда не видели ничего хорошего. И на руки — большие, сильные, но такие неловкие, словно они принадлежали другому человеку. — Приходите завтра, — вдруг предложила она и сама удивилась своему порыву. — Я покажу вам корабль. Если Молодой господин доверяет вам... то и я попробую. Росинант посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Его карие глаза на мгновение блеснули теплом — чем-то, чего она ещё не видела в этом мрачном месте. Он написал: «Я приду. Спасибо». А потом, кланяясь и снова едва не задев головой дверной косяк, начал пятиться к выходу. — Кора-сан, — окликнула она его, когда он уже взялся за ручку. Он обернулся. — Вы... вы не виноваты. В том, что неуклюжи. Это просто... особенность. У всех есть особенности. Он моргнул. А потом улыбнулся — впервые за весь вечер по-настоящему, не смайликом, а своими собственными губами. Улыбка была кривоватой, неуверенной, но тёплой. И вышел. Ама-тян осталась одна посреди мастерской. Она посмотрела на дверь, за которой исчез странный новый член семьи. На стеллаж, который он помог собрать, пусть и после того, как сам же его опрокинул. На шкатулку с металлической птичкой, чудесным образом уцелевшей при погроме. И на книгу «Физика полётов», всё ещё лежащую на верстаке.