Лепестки и перья

Первые месяцы дались Росинанту тяжелее, чем он ожидал. Дело было не в корабле — корабль был удобным, просторным, с хорошей качкой и отличной кухней. Не в офицерах — они косились на него, разумеется, но никто не переходил черту, установленную его братом. Дело было в нём самом. В том, что каждый день, проведённый среди пиратов, отзывался в нём глухой, ноющей болью где-то под рёбрами. Он был дозорным. Он поклялся искоренить это зло. А вместо этого сидел за одним столом с убийцами, поднимал кружку рома за их победы, слушал их хвастливые рассказы о том, как они перерезали глотки торговцам. И молчал. Всегда молчал. Иногда ему хотелось крикнуть: «Остановитесь!» Но он не мог остановиться сам. Первое время Росинант держался особняком. Наблюдал. Запоминал. Он присутствовал на собраниях старших офицеров, где Дофламинго с той самой жуткой, застывшей улыбкой расписывал планы: кого ограбить, кому продать оружие, какую деревню сжечь для острастки. Росинант сидел в углу, курил и записывал всё в блокнот — официально, чтобы «не забыть приказы», а на самом деле... на самом деле он собирал улики. Готовил отчёт, который однажды ляжет на стол адмирала Сэнгоку. Но каждый раз, когда он открывал чистую страницу, к горлу подкатывала тошнота. Потому что эти планы озвучивал его брат. Его родной брат, которого он когда-то любил. Которому он когда-то верил. Разбои были хуже. На абордажах Дофламинго превращался в демона. Его нити резали людей, как масло, и он смеялся — смеялся, глядя на агонию. В первый раз, увидев это своими глазами, Росинант едва не выдал себя. Его стошнило за мачтой, пока никто не видел. Он закрыл глаза и мысленно повторил как мантру: «Ты здесь ради миссии. Ты здесь, чтобы остановить это. Терпи». Но когда он приходил в мастерскую — ту самую, которую едва не разнёс в первый же вечер, с ним происходило нечто странное. Напряжение, скручивавшее плечи в тугой узел, отпускало. Шум корабля, вечный и гнетущий, стихал за дверью. Мастерская пахла металлом и канифолью, где-то в углу тихо жужжал генератор, а за верстаком всегда сидела она. Амапола. Ама-тян. И вокруг неё, казалось, само время замедляло свой бег. Сперва Росинант заходил только по делу. Узнать, какие улучшения планируются для корабля, в конце концов, это была информация, которую он мог передать в штаб. Но быстро выяснилось, что использовать Амаполу для шпионажа совершенно бесполезно. Не потому, что она была скрытной. Напротив. Она просто не знала. — Кора-сан, вы спрашиваете, куда мы направляемся? — она подняла голову от чертежей и удивлённо моргнула. — А разве это важно? Молодой господин сказал — на север. Значит, на север. Течения там сейчас благоприятные, можно будет протестировать новые паруса... И она уходила в такие дебри термодинамики и аэродинамики, что Росинант терял нить разговора уже на третьем предложении. Планы Семьи? Грандиозный замысел Джокера? Амапола не интересовалась этим. Совсем. Ни капли. Она жила в своём мире — мире шестерёнок, рычагов, чертежей и расчётов. И от этого в ней было что-то почти нереальное. Словно она по ошибке попала на пиратский корабль, а должна была преподавать в какой-нибудь столичной академии, стоять за кафедрой и защищать диссертации перед седыми профессорами. Не было в ней безумной искры, горевшей в глазах остальных членов Семьи. Только когда речь заходила о механизмах, её янтарные глаза вспыхивали тем самым огнём, и она становилась похожа на одержимую. Но это была одержимость созиданием, а не разрушением. Росинант понял это не сразу. Понял постепенно, в течение тех недель и месяцев, что он всё чаще и чаще спускался в мастерскую, придумывая для себя неуклюжие оправдания. «Проверю, как там новая обшивка». «Уточню, когда будут готовы манёвровые двигатели». «Просто пройду мимо». Он врал себе, и знал это.

***

Амапола заметила его учащающиеся визиты, но не придала им значения. Ей было... приятно. Странно приятно. Обычно, когда она пыталась с кем-то заговорить о своей работе, люди быстро теряли интерес. Матросы зевали, офицеры отмахивались, а Молодой господин и вовсе демонстративно потирал виски и говорил что-то вроде: «Ама-тян, пощади мои уши, я не собираюсь забивать голову твоей физикой». Это немного задевало, но она привыкла. А Кора-сан слушал. Он сидел на своём любимом перевёрнутом ящике, длинные ноги скрещены, сигарета в зубах, блокнот на коленях. И слушал так внимательно, что у Амаполы иногда сбивалось дыхание. Его карие глаза, всегда грустные, становились почти тёплыми, когда она объясняла ему устройство гироскопа или принцип работы нового стабилизатора. Он не понимал и половины, но кивал, задавал вопросы в блокноте — наивные, почти детские и тогда она пускалась в ещё более подробные объяснения, чертила схемы прямо на доске, которую повесила специально для него. — Представьте, что это качели, — говорила она, указывая на чертёж, и голос её становился оживлённым, почти звенящим. — Если толкать качели в нужный момент, они будут раскачиваться сильнее. Это резонанс. А если толкать в неправильный момент — они погаснут. Вот этот механизм, — она ткнула отвёрткой в схему, — он ловит «неправильные» толчки и гасит их. Поэтому корабль не трясётся, когда... Она вдруг замолкала, заметив, что он смотрит не на чертёж. На неё. И щёки её заливал румянец, она сбивалась, теряла мысль, кашляла в кулак и быстро отворачивалась к верстаку, бормоча что-то про «ну, в общем, тут всё понятно». В такие моменты Росинант тоже смущался. Он быстро опускал глаза в блокнот, делал вид, что записывает, но строчки расплывались перед взглядом. У него внутри происходило что-то, что он не мог объяснить и чему отчаянно сопротивлялся. Он не должен был привязываться. Ни к кому здесь. Особенно — к ней. Она была пираткой. Пусть странной, пусть не похожей на остальных, но пираткой. Членом Семьи Донкихота. А он здесь для того, чтобы эту Семью уничтожить. Но когда он поднимался на верхнюю палубу после очередного такого «урока», тошнота возвращалась. И тогда он начинал ругать себя самыми последними словами — мысленно, разумеется. «Ты дозорный. Ты пришёл сюда, чтобы остановить своего брата. А вместо этого ты сидишь в мастерской и слушаешь лекции по механике, как школьник. И что самое страшное — тебе это нравится». Но на следующий день он снова спускался в мастерскую.

***

Однажды он написал ей анекдот. Это вышло случайно. Амапола была в особенно мрачном настроении — что-то не ладилось с механической птичкой, которая всё ещё заедала на третьем заходе. Она хмурила брови, кусала губы, и в янтарных глазах стояла досада пополам с усталостью. Росинант посмотрел на неё, подумал и набросал в блокноте: «Почему механик не может уснуть на работе? Потому что ему всё время что-то не даёт покоя». Она прочитала, моргнула. Подняла на него глаза. И вдруг фыркнула — коротко, сдавленно, но потом смех прорвался, и она засмеялась в голос, качая головой. — Кора-сан, это ужасно, — сказала она, всё ещё смеясь. — Анекдот отвратительный. Механик не может уснуть, потому что у него шум в мастерской. А не покой — это философская категория, а не механическая. Но она смеялась. И он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное. С тех пор он начал записывать дурацкие шутки специально для неё. Некоторые были настолько нелепыми, что она только закатывала глаза. Но иногда, редко, она смеялась, и тогда день для него становился чуточку светлее. А потом случился пожар.

***

В тот день Дофламинго подарил брату новую шубу — роскошную, из блестящих чёрных перьев, купленную у какого-то торговца на одном из портов. Шуба была длинной, почти до пола, и наверняка стоила целое состояние. Росинант надел её, чувствуя себя немного нелепо, и спустился в мастерскую — показать Амаполе. — Ого, — произнесла она, откладывая гаечный ключ. — Кора-сан, вы теперь похожи на... я не знаю... на большую ворону. Он изобразил оскорблённое выражение лица и написал: «Это орёл. Чёрный орёл. Я теперь устрашающий». — Ага, — она ухмыльнулась. — Особенно когда спотыкаетесь о порог. Росинант хотел написать достойный ответ, но тут ему захотелось закурить. Он полез в карман за спичками, привычным жестом зажёг сигарету — и вдруг почувствовал запах горелого пера. Опустил взгляд. Рукав шубы, задетый спичкой, весело полыхал. Его глаза расширились. Он замахал рукой, пытаясь сбить пламя, но оно только раздувалось, перекидываясь на плечо. — Кора-сан! — вскрикнула Амапола, бросаясь к нему. Её взгляд заметался по мастерской, она схватила первую попавшуюся тряпку и накрыла огонь. Тряпка была пропитана мазутом. Пламя взвилось вверх с такой силой, что Росинант едва не подпалил себе брови. Он отпрыгнул, опрокинув ящик с инструментами, а Амапола с криком «Нет-нет-нет!» схватила ведро с водой, которое всегда стояло на случай таких происшествий, и выплеснула на него. Раздалось шипение, облако пара, и брат Молодого господина остался стоять посреди мастерской — мокрый с ног до головы, в дымящейся, прожжённой шубе, с перьями, прилипшими к лицу. Вид у него был такой жалкий и комичный, что Амапола, секунду назад готовая ругать себя за глупость с мазутом, вдруг замерла. Её плечи дрогнули. Росинант тоже замер. Посмотрел на себя. На обгоревший рукав. На лужу воды на полу. На неё — сжимающую пустое ведро с выражением крайнего ужаса и сдерживаемого смеха. И тогда его плечи начали трястись. Беззвучно, крупной дрожью, он смеялся, впервые за много лет по-настоящему, до слёз, до хрипа. Его рот открывался, но наружу не вырывалось ни звука, только дрожь в плечах и мокрые дорожки на щеках. Амапола не выдержала и расхохоталась тоже. Она смеялась, прижимая руки к животу, качая головой и приговаривая: — Я... я не хотела... я думала, что тряпка чистая... Кора-сан, простите меня! А он всё смеялся и смеялся, и в этом беззвучном смехе было больше искренности, чем во всём, что он делал за последние несколько лет. Когда они наконец успокоились, Амапола помогла ему стянуть испорченную шубу и повесила сушиться на трубу. Весь вечер они сидели в мастерской, она работала над схемами, он что-то рисовал в блокноте, и между ними повисло то самое, редкое, хрупкое чувство. Понимание. Молчаливое, спокойное, как гладь моря перед рассветом. Ничего не было сказано. Ничего не было обещано. Но в тот вечер Амапола подумала, что Кора-сан, кажется, её лучший друг. А Росинант, лёжа позже в своей каюте и глядя в потолок, подумал другое. Он подумал: «Ты не пиратка. Ты не такая, как они. И я не знаю, что с этим делать». Он вспомнил, как она смеялась — открыто, светло, не так, как смеются люди, видевшие смерть и несущие её другим. Вспомнил, как она объясняла ему про резонанс и качели, и как щёки её порозовели, когда она заметила его взгляд. Вспомнил, как она схватила ведро, даже не подумав о том, что вода могла повредить оборудование, она просто пыталась ему помочь. Ему — неуклюжему, бестолковому, ненавидящему себя за этот фарс со шпионажем. — Она заслуживает не этого, — прошептал он в потолок одними губами. Но он ещё не знал, что делать с этой мыслью. И поэтому просто закрыл глаза и заснул под шум машин, доносящийся из нижних ярусов.