Лепестки и перья

Шли месяцы. Корабль Семьи Донкихота рассекал воды Гранд Лайн, как хищная рыба, и повсюду, где он проходил, оставались дым, кровь и страх. Репутация Джокера гремела впереди его флота. Его имя передавали из уст в уста в портовых тавернах — одни с ненавистью, другие с завистью, третьи с суеверным ужасом. А Семья всё росла, вбирая в себя новых бойцов, новых информаторов, новых должников. Но внутри, за бронированными бортами, текла жизнь, и у этой жизни был свой, давно заведённый ритм. Утро начиналось с дозорных криков с мачт. К полудню в кают-компании гремели жестяными кружками, и повар, ругаясь на чём свет стоит, набивал топку камбуза углём пополам с порохом. Днём старшие офицеры проводили учения на палубе, и звон стали смешивался с хриплыми командами. Вечер был временем добычи — абордаж, грабёж, допросы с пристрастием. И наконец, в поздний час, когда корабль ложился в дрейф, наступал ужин. Традиция незыблемая, как морской прилив: все за одним столом, во главе — он. Донкихот Дофламинго. Амапола вросла в эту жизнь, как дерево врастает в почву. Она проводила дни и ночи в своей мастерской, в самой утробе корабля, где нижние ярусы пахли машинным маслом, нагретым металлом и канифолью. Там было душно, шумно и совершенно ей по душе. Она усовершенствовала стабилизатор, перебрала двигатель, начертила схемы новой системы откачки трюмных вод. Иногда она поднималась на верхнюю палубу — проверить такелаж, залатать пробоину, — и тогда матросы уважительно кивали ей, бросая «Мастер» или «Ама-тян». Маленькая, перепачканная, вечно с отвёрткой в зубах и с янтарными глазами, в которых горел огонь изобретательства. Дофламинго наблюдал за ней издалека. Всё это время — все эти недели и месяцы, он не переставал чувствовать, как в горле першит. Это было похоже на тонкую нить, обвязанную вокруг лёгких: дышать можно, но с каждым вдохом нить затягивается чуть туже. Он по-прежнему не придавал этому значения. Спрятал за ухмылкой, залил вином, заглушил кровью врагов. Но першение не уходило.

***

В тот день всё началось как обычно. Серое утро, спокойное море, ленивый дозорный на мачте, который разглядывал горизонт, щурясь от солёного ветра. Где-то на верхней палубе Диаманте разминал плечи перед тренировкой, в камбузе гремел котёл, а на корме молодой матрос драил пушку, что-то мурлыча себе под нос. Амапола спустилась на нижние ярусы сразу после завтрака. У неё был неоконченный проект — новая система креплений для ядерного погреба. Она работала с упоением, с головой уйдя в чертежи и расчёты. Рядом, на верстаке, лежала открытая книга «Физика полётов» — подарок Молодого господина, который она перечитывала каждый вечер. А на полке стояла шкатулка с механической птичкой, которая всё ещё заедала на третьем заходе. Росинант обещал заглянуть. Он часто заходил в мастерскую, когда хотел исчезнуть из поля зрения старшего брата. Здесь, среди чертежей и железок, никто не ждал от него слов. Можно было просто сидеть на перевёрнутом ящике, курить и смотреть, как Ама-тян работает, а потом записывать в блокноте дурацкие шутки. Однажды он написал: «Почему твои птички молчат? У тебя закончились ноты?», и она смеялась — это был редкий, короткий, почти забытый смех. Но сегодня Росинанта в мастерской не было. Он был наверху, с офицерами. А потом чей-то крик прорезал привычный шум корабля. Дозорные.

***

Первое ядро ударило в носовую надстройку. Грохот разорвал тишину утра — такой силы, что задрожали переборки. На верхней палубе люди повалились с ног, кто-то закричал, кто-то уже бежал к пушкам, хватая фитили. Второе ядро ударило ближе к корпусу — и этот выстрел стал роковым. Дозорный корабль вынырнул из утренней дымки, как призрак, и его пушки уже дымились. Это был тяжёлый фрегат, явно подготовленный к бою, явно знавший, на кого идёт. Охота на Джокера? Или просто случайная встреча патруля с пиратами? Никто уже не выяснял. Начался бой. Дофламинго действовал молниеносно. Его фигура в розовых перьях возникла на палубе. Длинные пальцы дёрнулись, и воздух наполнился звоном невидимых струн. Первая же волна нитей разрезала ванты дозорного фрегата, как гнилые верёвки. Паруса рухнули. Вторая волна прошлась по пушечной палубе, оставляя за собой крики и кровь. Джокер был великолепен — он не сражался, он танцевал, и каждое его движение несло смерть. Старшие офицеры насели с флангов. Требол, булькая смехом, покрывал вражескую палубу своей липкой слизью, пригвождая матросов к доскам. Диаманте, размахивая плащом, превращал его то в стальной клинок, то в развевающийся щит. Остальные шли на абордаж. И никто не заметил, что второе ядро, выпущенное фрегатом, пробило борт на нижнем ярусе. Там, где находилась мастерская. Там, где была она.

***

Росинант услышал грохот. Не тот, что снаружи, а другой, глухой, металлический, доносящийся из чрева корабля. Он обернулся, и что-то внутри него похолодело. Он знал, где её мастерская. Он был там вчера. Сидел на своём перевёрнутом ящике и пытался нарисовать в блокноте смешную рожицу Требола, чтобы рассмешить её снова. Блокнот выпал из его пальцев и шлёпнулся в лужу крови на палубе. Чужой крови, но это было уже неважно. Росинант бросился вниз. Его длинные ноги заплетались на трапах, плечи бились о переборки, капюшон слетел с головы, и никто из пробегающих мимо матросов не увидел выражения его лица. А там, под капюшоном, был ужас. Чистый, ледяной, скрутивший внутренности в узел ужас. Он ворвался в мастерскую через выбитую дверь. Картина, представшая перед ним, была страшнее любого абордажа. Часть стены отсутствовала. Обшивка — та, что ещё вчера была прочной и надёжной, — превратилась в рваные щепки и покорёженный металл. В полу зияла дыра, и сквозь неё было видно, как в трюме плещется вода. А посреди всего этого хаоса, между покорёженных балок и груды обломков, лежала она. Амапола. Её не убило, нет. Пушечное ядро прошло мимо неё, разворотив переборку и похоронив под обломками левую руку. Рука всё ещё была там — раздробленная, неестественно вывернутая, зажатая между двух стальных балок. Она не кричала. Может, от шока, может, от боли, которая была слишком сильной, чтобы её можно было выразить звуком. Она просто лежала, придавленная, веки были полуоткрыты, она вот-вот начала терять сознание. Росинант не мог крикнуть. Но он издал звук — хриплый, рваный, почти животный выдох. И бросился к ней. Он никогда не был ловким. Вся его жизнь была чередой падений, опрокинутых стульев и разбитой посуды. Но сейчас его руки, всегда такие неуклюжие, двигались с удивительной, неестественной точностью. Он схватил её — осторожно, но сильно и вытащил из завала. Балки заскрежетали, что-то рухнуло. Её левая рука... он не мог на это смотреть. Не хотел. Но смотрел. Левый рукав комбинезона был мокрым от крови. Горячей, липкой, пульсирующей крови, которая толчками выходила из того, что осталось от руки. Кисти не было видно — только месиво. Он вдруг с ужасающей ясностью понял: если ничего не сделать прямо сейчас, девушка умрёт. Истечёт кровью здесь, в трюме, пока наверху празднуют победу. Росинант стянул с себя ремень. Потом сорвал лоскут с её же разорванного комбинезона и скомкал в ладони. Жгут вышел неровным, кривым, все инструкции, которые он когда-то знал, вылетели из головы, но он затянул его — сильно, сжав зубы так, что они скрипнули. Потом надавил на бинт из тряпки, пытаясь остановить кровь. Кровь пропитала ткань мгновенно. Его руки стали красными. — Терпи, — хотел сказать он, но не мог. И вместо слов он просто поднял её на руки — маленькую, лёгкую в своей обмякшей беспомощности, и побежал. Вверх по трапам. Мимо изумлённых матросов. Мимо старших офицеров, которые только возвращались с поля боя. Его лицо было мокрым, то ли от пота, то ли от слёз, он сам не знал. Он бежал, спотыкаясь, проклиная свою неуклюжесть, и прижимал Амаполу к груди так крепко, как не держал ничего в своей жизни. Дверь медпункта он открыл плечом. Врач — старый, видавший виды корабельный лекарь по кличке Док — вскочил из-за стола, опрокинув склянки. Одного взгляда на девушку в руках Росинанта хватило, чтобы он всё понял. — Клади сюда. Быстро. Жгут? Хорошо. Теперь отойди. Росинант сел на пол. Прямо там, где стоял. Спиной к стене. Сигарета сама собой оказалась в зубах, спичка в дрожащих пальцах. Он закурил и только тогда понял, что весь, с ног до головы, перепачкан в её крови. В крови Амаполы. В коридоре уже топали ноги. Кто-то кричал, кто-то требовал пропустить. Весть о том, что Мастер ранен, ползла по кораблю быстрее пожара. У двери медпункта начали собираться матросы. Заглядывали, перешёптывались, качали головами. Док работал молча и быстро. Ампутация того, что осталось. Обработка. Швы. Перевязка. Амапола то приходила в себя, то снова теряла сознание, и в минуты просветления она смотрела на Росинанта. Не на лекаря. На него. И в этих янтарных глазах не было ни боли, ни ужаса — только что-то похожее на облегчение. Она была жива. Он был здесь. Он написал в блокноте корявыми, перепачканными кровью пальцами: «Ты справишься. Ты же мастер». И показал ей издалека, когда взгляды их встретились. Она попыталась улыбнуться. Попытка вышла слабой, кривой, но он её увидел.

***

Дофламинго узнал последним. Бой закончился. Дозорный фрегат догорал на волнах, абордажная команда возвращалась с добычей, офицеры собирались на палубе, возбуждённо обсуждая детали сражения. Всё шло как обычно. Очередная победа. Очередная груда тел. — Молодой господин, — к нему подошёл один из младших офицеров, запыхавшийся и бледный. — Там... Мастер... Дофламинго замер. Его улыбка, ещё мгновение назад широкая и довольная, исчезла. — Что — Мастер? — спросил он тихо, и офицер попятился. — Ранена. Сильно. Ядро... в мастерскую попало. Он не задавал больше вопросов. Он развернулся на каблуках и пошёл — сначала быстро, потом почти бегом, и его пальто из розовых перьев развевалось, как крылья раненой птицы. В коридорах перед ним расступались, прижимаясь к стенам. Никто не осмеливался заглянуть ему в лицо, потому что воздух вокруг него стал тяжёлым, спёртым, как перед грозой. Дверь медпункта он открыл резким движением. И вошёл. В каюте было тесно от скопившихся людей. Старшие офицеры, матросы, лекарь. И она. Ама-тян лежала на кушетке, прикрытая грубым сукном до груди. Левая сторона одеяла была плоской — там, где должна была быть рука, теперь была пустота. Культя была перевязана, белый бинт уже проступал розовым. Лицо девушки было бледным, почти серым, и только янтарные глаза горели тускло, но живо. Она была в сознании. На полу, слева от кушетки, сидел Росинант. Он не поднялся, когда вошёл брат. Просто сидел, прислонившись спиной к стене, с тлеющей сигаретой в зубах, и смотрел перед собой пустым, чёрным взглядом. Его руки до сих пор были в засохшей крови. Капюшон сполз, открывая лицо, и на этом лице застыло выражение холодной, сдерживаемой ярости. Дофламинго посмотрел на брата. Потом на Амаполу. Потом на её руку. Вернее, на то, чего больше не было. И взорвался. — Ну и что это такое?! — его голос хлестнул по каюте, как удар бича. Все, кто стоял у двери, вздрогнули. — Что за дерьмо здесь произошло?! Никто не ответил. Ама-тян медленно повернула голову и посмотрела на своего Молодого господина. — Ты чем думала?! — он шагнул вперёд, нависая над кушеткой. — Ты должна была быть в укрытии! Все, кто не участвует в бою — в укрытии! Это первое правило! Первое! Но ты! Ты, разумеется, не могла оторваться от своей работы! И вот результат! Она молчала. Не плакала. Не оправдывалась. Просто смотрела на него своими усталыми янтарными глазами, и от этого молчания у Дофламинго скрутило внутренности в тугой, горячий узел. Ему хотелось крови. Но враги были уже мертвы. Он лично разобрался с ними. Весь экипаж дозорного фрегата лежал на дне. Ему некого было убить сейчас и от этого ярости было некуда деться. И она, как расплавленный свинец, выплёскивалась из него едкими, ужасными словами. — Скажи мне, Ама-тян, — голос его стал тише, но страшнее, — ты вообще понимаешь, что ты наделала? Ты — мой мастер. Мой лучший плотник. И ты позволила какому-то дерьмовому ядру превратить тебя в калеку. Она всё ещё молчала. — Я надеюсь... — он помедлил, и это «я надеюсь» повисло в воздухе, как лезвие над горлом, — ...с одной рукой ты управишься со своими обязанностями. В противном случае... мне придётся поискать другого мастера. Росинант дёрнулся. Его пальцы сжались в кулак, сигарета хрустнула в зубах. Он смотрел на брата снизу вверх, и в его карих глазах разгорался такой гнев, какого Дофламинго никогда в нём не видел. Ему захотелось врезать. Встать и ударить. Так, чтобы заткнуть эти едкие, ужасные слова. Ударить за «калеку». За «другого мастера». За каждое издевательское «Ама-тян», которое теперь звучало не как ласка, а как плевок. В ответ на гневную тираду Джокера она отвернулась. Медленно, тихо, повернула голову к стене, пряча лицо. Не показывая никому, как трескается маска. Её плечи дрогнули всего раз — но этого хватило. Этого было слишком много. Дофламинго стоял ещё секунду. Две. Потом развернулся и вышел, не глядя ни на кого. И те, кто стоял у него на пути, отшатнулись, чтобы не быть задетыми его плечом.

***

Дверь капитанской каюты захлопнулась с таким грохотом, что задрожали переборки. Дофламинго не запер её, ему было всё равно. Он стоял посреди своего великолепного, заваленного трофеями жилища и смотрел на собственные руки. Они дрожали. У него дрожали руки. — Фу-фу... — попытался рассмеяться он, но смех вышел сдавленным. И тут начался кашель. Это не было похоже на то, что случалось раньше. Не першение. Не сухость. Полноценный приступ — дикий, рваный, сотрясающий всё тело. Он согнулся пополам, хватаясь за грудь. Воздух не шёл. Что-то внутри, в лёгких, словно росло и расширялось, разрывая ткани. Он закашлялся так сильно, что из-под розовых линз потекли слёзы. Кашель выворачивал горло наизнанку. Он упал на одно колено. И вместе с кашлем изо рта вышли лепестки. Маленькие, ярко-алые, невесомые, как папиросная бумага. Мак. Лепестки скомканные, влажные от слюны и крови — лежали на полу, как капли огня. Дофламинго смотрел на это, не в силах пошевелиться. Кашель стихал медленно, мучительно, но он не отводил взгляда от кроваво-красных лепестков у своих ног. Вот оно. Вот что скрывалось за першением в горле. Вот что росло в его груди все эти месяцы, недели, дни. Пока он смотрел, как она работает. Пока слушал её смех. Пока видел, как она краснеет от его похвалы. Пока его брат сидел на её верстаке и писал дурацкие шутки. Лепестки. Он любит её. Он, Дофламинго Донкихот, любит девчонку-плотника. И его тело буквально выплёвывает эту любовь наружу. — Фу-фу-фу... — смех, наконец прорвался — хриплый, мокрый, безумный. — Фу-фу-фу-фу!.. Он запрокинул голову и расхохотался. В пустоту. В темноту. В море за иллюминатором. Смех эхом метался по каюте, отражаясь от золотых кубков и разложенных карт. За окнами каюты занималась ночь, и корабль Семьи Донкихота шёл дальше, разрезая волны носом, который всё ещё помнил удар пушечного ядра.