Лепестки и перья

Слова Молодого господина застряли в Амаполе, как заноза, которую не вытащить. «Надеюсь, с одной рукой ты управишься. Иначе мне придётся поискать другого мастера». Она повторяла эти слова снова и снова, и с каждым разом они становились тяжелее. Не угроза — констатация. Не гнев — холодный расчёт. Дофламинго Донкихот не бросал слов на ветер. Если он сказал «другого мастера», значит, уже прикидывал, кто займёт её место. Может, уже искал. Может, уже нашёл. Рана затягивалась медленно, куда медленнее, чем хотелось бы Доку. Старый корабельный лекарь приходил каждое утро и каждый вечер, шаркал ногами по каюте, цокал языком, разматывал бинты. Амапола отводила взгляд, пока он работал. Она не хотела видеть то, что осталось от её левой руки. Культя была аккуратной. Док своё дело знал, но всё равно вызывала тошноту, когда взгляд случайно падал на забинтованный обрубок. — Плохо заживает, — бормотал Док, и от его ворчания у неё всё внутри сжималось. — Воспаление почти прошло, но края рубца грубые. Ты, главное, не дёргай культёй, поняла? И мазью мажь. И спи больше. И не реви. — Я не реву. — Ну-ну. Он оставлял обезболивающее в бумажном пакетике (от горького порошка сводило челюсть) и уходил. А Амапола оставалась одна в тесной каюте, где пахло лекарствами и сухой кровью. Спать было трудно. Боль возвращалась каждые несколько часов — тупая, ноющая, словно кто-то медленно проворачивал отвёртку в кости. Иногда, во сне, она пыталась почесать левое запястье правой рукой и пальцы натыкались на пустоту. Тогда она просыпалась с колотящимся сердцем и долго лежала, глядя в потолок, считая балки перекрытия.

***

Семья Донкихота не была местом, где принято проявлять сострадание открыто. Здесь царили другие законы — кто слаб, тот выбывает; кто ноет, тот мешает; кто не может держать строй, тот не нужен Молодому господину. Но даже среди безумцев и чудаков, находились те, кто не забывал о ней. Джолла приходила каждые три дня. От неё пахло приятными духами — лавандой и чем-то цитрусовым, и этот запах накрывал каюту, перебивая аптечную вонь. Она врывалась в дверь с корзинкой в одной руке и щёткой для волос в другой, окидывала Амаполу критическим взглядом и начинала свою обычную песню: — Дорогуша, ты выглядишь, как чучело, которое три недели провалялось в трюме! Ты хотя бы расчёсываешься? А ешь что? Опять сухомятку с камбуза? Я же говорила — свежие фрукты, овощи, мясо! Ты похожа на скелетину, честное слово! Губы, накрашенные ярко-алой помадой, кривились в недовольной гримасе, и голос звучал резко, почти грубо. Но её аккуратные руки с идеальным маникюром двигались мягко, осторожно, когда она помогала Амаполе переодеться, когда расчёсывала спутанные золотистые локоны, когда поправляла воротник рубашки так, чтобы он прикрывал забинтованную культю. — И не вздумай прятаться тут, как мышь, — продолжала она, работая щёткой. — Семья должна видеть, что ты в порядке. Молодой господин спросил о тебе. — Правда? — голос Амаполы дрогнул. — Конечно, правда. Я сказала, что ты идёшь на поправку. Так что не смей портить мою репутацию, девочка. Амапола давно научилась различать истинный характер этой женщины. За притворной грубостью, за язвительными замечаниями, за вечным недовольством скрывалась забота — неуклюжая, как у Кора-сана, но самая настоящая. Ещё приходил Сеньор Пинк. Он зашёл однажды вечером, когда солнце уже садилось за горизонт и в каюте горела одинокая масляная лампа. В одной руке тарелка с нарезанными яблоками и апельсинами, в другой соска. Он был в своём обычном костюме — подгузник поверх брюк, и при этом держался с такой пафосной серьёзностью, что любой новичок в Семье не знал бы, плакать или смеяться. — Мастер, — произнёс он низким голосом, ставя тарелку на тумбочку. — Я пришёл сказать: ты справишься. Ты сильнее многих мужчин на этом корабле. Я знаю, о чём говорю. Он круто подбросил соску вверх большим пальцем и поймал ртом. А потом пососав её, вышел, не дожидаясь ответа. Амапола осталась сидеть на кровати, глядя на тарелку с фруктами, и чувствовала, как в груди что-то сжимается — до боли, до спазма, до слёз, которые она не могла себе позволить. Она не привыкла к жалости. В её забитых формулами и чертежами мозгах возникал сбой, когда кто-то проявлял к ней искреннее участие. Она не знала, как реагировать. Слова застревали в горле, лицо каменело, а внутри всё переворачивалось. Ей хотелось забиться куда-нибудь в трюм, подальше от всех этих взглядов и слов, и там, в темноте, наконец-то расплакаться. Но она не позволяла себе этого.

***

Адаптироваться к одной руке оказалось труднее, чем пережить ампутацию. Из единственной правой руки всё валилось. Ложка, карандаш, отвёртка — предметы словно насмехались над ней, выскальзывая из пальцев в самый неподходящий момент. Она пыталась нарезать хлеб — нож уходил в сторону. Пыталась застегнуть рубашку — пуговицы не давались. Пыталась писать — блокнот скользил по столу, и она, рыкнув от бессилия, прижимала его локтем, но тогда карандаш оставлял только кривые, дрожащие линии. В мастерскую она вернулась через две недели после того, как Док разрешил вставать. И это было самое унизительное. Её убежище, её храм точности и порядка — теперь здесь всё было не так. Чтобы держать паяльник, приходилось зажимать деталь в штатив. Чтобы сверлить — прикручивать заготовку к верстаку струбциной. Каждое действие требовало вдвое, втрое больше времени, и каждая минута промедления отдавалась в висках глухой яростью на саму себя. Она начала носить рубашки с длинным рукавом, чтобы спрятать культю. Заправляла пустой левый рукав в карман или застёгивала булавкой, чтобы он не болтался. Когда кто-то из матросов смотрел слишком долго, она ловила себя на том, что разворачивается правым плечом вперёд, заслоняя увечье. И в эти дни, самые трудные, самые безнадёжные — к ней приходил Кора-сан. Росинант являлся без расписания, когда ему вздумается. То утром, с украденной с камбуза булочкой, завёрнутой в салфетку. То вечером, с пакетиком леденцов, которые он явно стащил с кухни. То ночью, когда ему не спалось, а в мастерской всё ещё горел свет. Он никогда не приходил с пустыми руками. Конфеты, фрукты, кексы — всё, что ему удавалось умыкнуть из-под носа у кока или стащить с общего стола, он тащил в мастерскую, как кот — добычу. Иногда он пытался помочь — подать инструмент, подержать деталь. Но его неуклюжесть превращала любое благое намерение в катастрофу. Однажды он умудрился стукнуться головой о проложенную под потолком трубу парового отопления, с его-то ростом! Труба загудела, сорвалась с крепления и рухнула прямо на полку с инструментами. Отвёртки, гаечные ключи, шестерни — всё посыпалось на пол с таким грохотом, что Амапола на мгновение пригнулась, ожидая, что сейчас обрушится потолок. — Кора-сан! — выдохнула она, когда звон стих. — Вы... вы... — она не находила слов. Росинант стоял посреди этого хаоса, прижимая к груди злополучную трубу, и на его лице застыло выражение такого искреннего, детского недоумения, что Амапола вдруг почувствовала, как уголки её губ дёргаются вверх. Первый раз за несколько недель. Вместо извинений он отложил трубу, залез в карман плаща и протянул ей пирожное с заварным кремом, слегка помятое, но всё ещё аппетитное. — Спасибо, — сказала она, всё ещё борясь с улыбкой и пробуя деликатес. — Мм, как вкусно. Откуда вы его стащили? Наш кок обычно не делает десерты. Он пожал плечами и написал в блокноте: «Там, на столе лежало. Решил — тебе надо». — Просто лежало? — Амапола подозрительно прищурилась. — На каком именно столе? Росинант отвёл глаза и закурил, делая вид, что не расслышал. А потом, словно нехотя, дописал внизу мелким почерком: «Возможно, это был десерт брата». Амапола замерла с пирожным в руке. — Ты... ты украл это с его стола?! И отдал мне?! Он снова пожал плечами, и в этом пожатии было столько непробиваемого спокойствия, что она не выдержала. Её голос испугано зашептал, словно они заговорщики и их вот-вот поймают: — Кора-сан! Вы меня подставили! Он будет вне себя. И вот тогда Росинант сделал нечто неожиданное. Его длинные плечи начали трястись. Беззвучный смех сотрясал его долговязое тело, и в карих глазах заплясали искры. Он смеялся, не издавая ни звука, но так заразительно, что Амапола вдруг обнаружила, что и сама дрожит от смеха. — Ты... ты безумец, — выдохнула она, прижимая ладонь к губам. — Ты просто безумец, Кора-сан. Он написал: «Я в семье безумцев. Вписываюсь». И добавил кривой смайлик. Она покачала головой, но так и не смогла на него по-настоящему разозлиться. В конце концов, он спас ей жизнь. Он сидел с ней в медпункте, пока она была без сознания. Он приносил ей конфеты и пытался помочь (пусть и проверяя трубы на прочность). И он был единственным, кто не смотрел на неё с жалостью. Вообще никак не смотрел — просто был рядом. И она была очень благодарна ему. Пожалуй, больше, чем кому-либо. Что до остальных членов Семьи, они, конечно, выражали сочувствие — с дистанцией. Диаманте кивнул в коридоре и сказал что-то про «крепкий дух». Гладиус со всей серьёзностью ответил что «хотя бы жизнь сохранила», Требол пробулькал своё обычное «бехехе» и куда-то уполз. Этого было достаточно. Этого было даже слишком много.

***

Труднее всего давались ужины. За общим столом собирались все. Грохот кружек, крики, смех, звон стали — обычный вечерний хаос. Амапола сидела на своём месте и почти не притрагивалась к еде. Потому что каждый раз, когда она поднимала голову, она ловила на себе взгляд. Дофламинго смотрел на неё. Не так, как раньше — с глумливой лаской или собственническим любопытством. Теперь его взгляд был другим. Холодным. Изучающим. Словно дрель, сверлящая висок. Он не отводил блеск линзов с неё, и она не могла понять, что он ищет в её лице. Слабость? Покорность? Или что-то другое? Она опускала голову, делала глоток воды и ждала, пока ужин закончится. Дофламинго и сам не знал, чего ищет. Он знал только, что зол. На кого — неясно. Те, кто стрелял тем ядром, были уже мертвы. Он лично разрезал их на куски, и это принесло лишь краткое удовлетворение. Теперь он корил себя за поспешность. Надо было растянуть наказание. Надо было наказать так, чтобы они молили о смерти. Надо было сделать их куклами и заставить танцевать, пока кости не сотрутся в пыль. А он просто убил их быстро, почти милосердно. И теперь злости некуда было деваться. Она сидела в дальнем конце стола — бледная, осунувшаяся, с пустым левым рукавом, заправленным в карман. Дофламинго смотрел на этот пустой рукав, и что-то в груди сжималось не от жалости, нет. От досады. От того, что его вещь была испорчена. Его мастер. Его Ама-тян. Та, на которую он потратил столько усилий. Буквально пару часов назад у него снова был приступ. Он стоял в своей каюте перед зеркалом, и его скрутило так, что он едва устоял на ногах. Лепестки мака — ярко-алые, мокрые от слюны и крови — посыпались в тазик для умывания. Он смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тошнотворная, унизительная волна страха. Болезнь, которую он лелеял. Болезнь, которую он не захотел вырезать. О ней он не сказал никому — ни Треболу, ни Диаманте, ни даже младшему брату. Требол узнав, немедленно решит проблему так, как решал всегда: быстро и безжалостно. Но Ама-тян — не проблема. Она мастер. Она держит флот в порядке. Даже с одной рукой она полезнее, чем половина его офицеров. А главное — она предана ему. От своих гениальных, забитых формулами мозгов до хрупких костей. Преданность — вот что он ценил в людях больше всего. И он не собирался разбрасываться таким ценным ресурсом из-за какого-то цветочка. Нет, он потерпит. Он не умрёт. Он достаточно знал о болезни... в теории, чтобы держать себя в относительном контроле. Ну а если ему всё-таки станет совсем худо... Ама-тян сама склонит голову, чтобы он отсек её. Сама пойдёт на жертву, лишь бы Молодому господину стало лучше. Она будет стоять на коленях и смотреть на него своими янтарными глазами, полными обожания и вины, и просить прощения за то, что не умерла сама, вместо того чтобы болеть ему. «Ну разве это не мило», — говорил он себе, разглядывая её лицо через стол. Она снова опустила взгляд в тарелку, не подозревая, о чём он думает.

***

Когда Амапола рассеянно ковыряла ложкой в тарелке с похлёбкой, стараясь не пересекаться взглядом с Молодым господином, она заметила странное движение. Под столом. Маленькая пухлая ручонка высунулась из-под свисающей скатерти и слепо зашарила по краю стола. Пальцы нащупали край тарелки, скользнули дальше, наткнулись на хлебную корзину и мгновенно утянули горбушку в темноту. Через пару секунд ручонка появилась снова. Теперь она тянулась к блюду с яблоками. Амапола замерла, не донеся ложку до рта. Она медленно обвела глазами сидящих за столом. Диаманте громогласно спорил с кем-то из младших офицеров. Требол размазывал сопли по скатерти, делился новостями с «мальчиком Доффи». Джолла поправляла причёску, глядя в ручное зеркальце. Дофламинго лениво цедил виски из бокала, краем уха слушая и глядя куда-то поверх голов. Никто не замечал. Никому не было дела до маленькой ручонки, которая методично опустошала стол. Амапола, стараясь сохранять непринуждённый вид, подтолкнула яблоко ближе к краю. Ручонка мгновенно утянула его вниз. Через минуту — куриная ножка исчезла следом. Ещё через минуту — ломоть сыра. «Да там целая стая» — подумала Амапола. Любопытство пересилило. Даже под сверлящим взглядом Джокера, который, кажется, заметил её оживление, она медленно наклонилась и заглянула под стол. Там, скрестив ноги на грязном полу, сидели двое детей. Маленькая девочка в светлом платье, перепачканном чем-то похожим на варенье, сжимала в руках надкусанное яблоко. Рядом с ней пухлый мальчик с дурацкой причёской, его волосы торчали двумя рожками и он облизывал куриную косточку с таким сосредоточенным видом, словно это было величайшее сокровище. Оба замерли, уставившись на неё круглыми глазами. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом девочка взвизгнула. — А-а-а! Нас нашли! — Бежим! — завопил мальчик, роняя косточку. Они вылетели из-под стола с такой скоростью, что скатерть вздулась пузырём и едва не утянула за собой чей-то бокал. Дети промчались вдоль стола, лавируя между ногами старших офицеров, и скрылись в коридоре. Кто-то из матросов проводил их ленивым взглядом, кто-то хмыкнул, а кто-то попытался поймать за шкирку. Амапола выпрямилась и уставилась на Джоллу. — Что забыли дети на корабле? Джолла открыла было рот, но ответил совсем другой голос — низкий, бархатный, с той самой глумливой растяжкой, которую Амапола знала слишком хорошо. — Фу-фу-фу... Это новые члены Семьи, Ама-тян, — Дофламинго смотрел прямо на неё, и его улыбка была чуть шире обычного. — Буффало и Детка 5. Мелочь. Пригодятся. Амапола перевела взгляд на Молодого господина. Он явно наслаждался её растерянностью. И, кажется, что-то придумывал, она видела это по тому, как дёрнулся уголок его губ. — Раз уж ты их заметила, — протянул он, откидываясь в кресле, — поручаю их тебе, Ама-тян. — Мне? — её голос дрогнул. — Ты самая младшая накама в Семье, — он повёл бокалом в воздухе. — Взрослые заняты. Ты справишься. Это было сказано тем же тоном, что и «надеюсь, с одной рукой ты управишься». Не просьба. Не приказ. Скорее насмешка, замаскированная под поручение. Дофламинго знал, что она всё ещё слаба. Знал, что у неё едва хватает сил на собственную работу. И всё равно скинул на неё двоих детей, просто чтобы посмотреть, как она будет выкручиваться. Амапола приняла это за приказ. И она приняла его с той же серьёзностью, с какой принимала всё, что говорил Молодой господин. — Я справлюсь, — сказала она уверенно.

***

Но реальность оказалась куда более извращённой, чем она могла представить. Оказывается появление мелюзги Амапола проморгала. Она вообще многое пропускала те дни, когда сказывалась боль, недосып и та проклятая слабость, которая наваливалась каждый раз, когда она пыталась сделать что-то посложнее, чем застегнуть рубашку. Детка и Буффало были не просто детьми. Они были воплощением хаоса, энтропии, второго закона термодинамики, который Амапола так ненавидела. Они были везде и одновременно нигде. Они появлялись в мастерской, когда она меньше всего этого ждала, и исчезали, оставляя после себя разрушения, достойные небольшого шторма. В первый же день они опрокинули стеллаж с инструментами. Во второй — устроили игру в догонялки, в ходе которой пострадали три чертежа и банка с мазутом. На третий день Буффало, используя свой Дьявольский фрукт, закрутился волчком и снёс с верстака всё, что там лежало. — Вы слушаете меня вообще?! — взорвалась Амапола на четвёртый день. — Я сказала: в мастерскую не входить. Никогда. Это место для работы, а не для игр! Детка надула губы. Буффало скрестил руки на груди и пробурчал: — А нам скучно. — Скучно?! — Амапола чувствовала, как у неё дёргается глаз. — Вы потратили мои чертежи на самолётики! Вы скормили мой припой какой-то крысе, которую вы завели в трюме! Вы… — Мы хотели посмотреть, что будет, — вставила Детка. — И что же? — Ничего. Крыса живая. — Замечательно! Просто замечательно! А теперь — вон! Она пыталась рассказывать им о корабле — они не слушали. Пыталась учить их основным правилам семьи — они хихикали и кидались друг в друга промасленной ветошью. Пыталась переходить на строгий тон — они отвечали ей тем же, передразнивая её интонации с удивительной точностью. Полное неуважение. Полная анархия. И Амапола уставала. До ломоты в висках, до дрожи в здоровой руке. Решение пришло вместе с фигурой, которая всегда пыталась втиснуться в дверной проём, неизменно задевая притолоку макушкой. Кора-сан зашёл в мастерскую своим обычным шагом: сигарета в зубах, блокнот в руке, пара булочек за пазухой. Он застал сцену полного разгрома: Буффало крутился на полу, рассыпая гайки, Детка носилась вокруг него, как угорелая, а Ама-тян стояла посреди этого хаоса с таким лицом, словно была готова убивать. Росинант посмотрел на детей. Дети посмотрели на Росинанта. Его лицо, обычно мягкое и чуть печальное, стало каменным. Огромные ручищи метнулись вперёд. Он схватил Детку и Буффало за шкирку, по одному в каждую руку и понёс к двери. — Эй! — заверещала Детка, болтая ногами в воздухе. — Пусти! Мы ничего не делали! — Мы только посмотреть! — поддакнул Буффало. Росинант не слушал. Он открыл дверь плечом и буквально вышвырнул обоих в коридор. Дети кубарем покатились по полу и затихли где-то за поворотом. Дверь захлопнулась. Амапола стояла с открытым ртом. — Кора-сан! — выдохнула она, когда к ней вернулся дар речи. — Что… зачем… вы так с ними?! Они же дети! Он пожал плечами. Потом достал блокнот и написал всего три слова: «Терпеть не могу детей». — Но… — она не находила слов. — Но вы не можете просто… Он перевернул страницу и приписал: «Могу. И буду. Они тебя не слушают. Меня послушают. Дай им конфет через час тогда перестанут реветь». И сунул ей в руку пакет с конфетами. Амапола посмотрела на пакет. Потом на дверь. Потом снова на него. Её губы дрогнули. Она хотела возмутиться, но вместо этого вдруг почувствовала, как напряжение последних дней, то самое, что сжимало грудь и мешало дышать, немного ослабло. — Спасибо, — сказала она тихо. С того дня Детка и Буффало обходили мастерскую стороной. То ли урок пошёл впрок, то ли Кора-сан, как стервятник, сидел где-то поблизости и охранял покой мастера. Скорее, второе.