Лепестки и перья

Детка и Буффало, наученные горьким опытом, обходили мастерскую стороной. Стоило им завидеть в коридоре чёрный плащ Коразона или услышать тяжёлый стук его сапог, как обоих словно ветром сдувало. Но за пределами мастерской — на палубе, в трюме, в узких проходах между ящиками с провизией, эти двое дьяволят преследовали Амаполу с упорством голодных чаек. Куда бы она ни шла, через минуту за спиной уже слышался топот маленьких ног и перешёптывание. — Мастер, а куда ты идёшь? А что ты несёшь? А можно мы с тобой? — Нет, нельзя, — сквозь зубы цедила Амапола. — А мы пойдём. — Нет! — А Молодой господин сказал, что мы должны помогать тебе! — выкрикивала Детка, и её круглые глаза наполнялись праведным возмущением. — Мы не смеем ослушаться приказа! Это была их коронная фраза. Амапола уже выучила её наизусть. И каждый раз, слыша это «Молодой господин сказал», она чувствовала, как в висках начинает пульсировать тупая боль. — Помогать — значит не мешать, — пыталась объяснить она. — А вы именно мешаете. — Мы не мешаем! Мы помогаем мешать! — радостно заявил Буффало и Детка хихикнула, прикрывая ладошкой рот. Амапола устало вздохнула и пошла дальше, стараясь не обращать внимания на две пары ног, семенящих следом.

***

Семья Донкихота пришвартовала корабль у острова Спайдер-Майлз. Это было мрачное, прокопчённое место. Заводы, выстроившиеся вдоль берега, извергали в небо густой серый дым, от которого воздух становился плотным и липким. Повсюду тянулись горы металлолома, ржавые остовы кораблей, списанные станки, груды бракованных деталей. Джолла, едва ступив на берег, скривилась и заявила, что от здешней вони у неё испортится цвет лица. И она была права: запах гари, мазута и гниющего железа пропитывал всё вокруг, вызывая уныние. Но для Дофламинго Спайдер-Майлз был идеальной отправной точкой. Заводы означали производство. Производство означало деньги, оружие и власть. А ещё здесь, среди дымящихся труб, процветал весьма специфический бизнес, который Джокер намеревался прибрать к рукам. Местные банды наладили подпольную торговлю оружейными чертежами. Новейшие разработки — мортиры с улучшенной баллистикой, скорострельные карабины, взрывчатые смеси, способные плавить броню, всё это перепродавалось из рук в руки, минуя дозорные патрули. Дофламинго оценил потенциал мгновенно: тот, кто контролирует поток оружия, контролирует пиратов, а тот, кто контролирует пиратов, контролирует целые моря. И в ближайший месяц вся Семья была занята именно этим. Рейды на вражеские базы, переговоры с поставщиками, демонстрации силы. Детка и Буффало, к ужасу Амаполы, тоже участвовали. Она провожала их взглядом каждый раз, когда они уходили с отрядом, и мысленно молилась за них. Сама она оставалась на заводе, который Семья обустроила под жильё. Завод всё ещё функционировал, но его прежние хозяева, как и рабочие не рискнули возвращаться. Огромные цеха пустовали, если не считать пары матросов, которых оставили для охраны. Амапола бродила по гулким коридорам, заглядывала в заброшенные кладовые и, к своему восторгу, обнаружила, что Спайдер-Майлз — лучшее место из всех, где они когда-либо бросали якорь. Потому что свалка была металлургической. Горы ржавого железа, отбракованные детали, списанные механизмы — для неё это было сокровище. Она копалась в мусоре часами, забывая про еду, про сон, про боль в правой руке. Редкие инструменты, которые ещё можно было восстановить. Позеленевшие от времени медные трубки. Целый ящик шестерёнок разного калибра, кто-то выбросил их за ненадобностью, идиот. Она тащила находки в свою комнату, раскладывала на полу, очищала от грязи и коррозии, смазывала машинным маслом. А потом, когда места на полу не осталось, начала распихивать добычу по углам и ящикам. Джолла, заглянув однажды в её комнату, застыла на пороге с таким видом, будто увидела крысу. — Дорогуша, — произнесла она ледяным тоном, — у тебя тут свалка! Самая настоящая. Ты спишь на свалке. Ты ешь на свалке. Ты скоро сама станешь свалкой! — Это рабочие материалы, — возразила Амапола. — Это хлам! — отрезала Джолла. — И ты пахнешь, как этот хлам. Я не пущу тебя за общий стол, пока ты не отмоешься! Детка и Буффало, разумеется, тут же включились в игру «кто больше принесёт мастеру железяк». Они тащили со свалки всё, что попадалось под руку: ржавые гвозди, дырявые вёдра, погнутые ложки. Амапола тратила вечера на то, чтобы отсортировать их находки, и только треть из этого шла в дело. Остальное она тайком выкидывала обратно, пока дети не видели. От постоянной возни с ржавчиной и маслом её правая рука, единственная живая, стала сухой, потрескавшейся, с твёрдыми мозолями на пальцах. Она уже не пыталась ухаживать за ней, какой смысл, если завтра она снова полезет в груду металлолома? Однажды вечером, когда она сидела на ящике у входа на завод и пыталась оттереть от ладони въевшуюся ржавчину, перед ней возникла фигура в чёрном плаще. Росинант. Он держал в руках свёрток из плотной коричневой бумаги и, как всегда, выглядел так, будто его застали врасплох. Немного помявшись, он сунул свёрток ей в руку и закурил, отворачиваясь. Амапола развернула бумагу. Внутри лежали кожаные перчатки — хорошие, добротные, с прострочкой, явно купленные, а не стащенные с чьего-то верстака. — Кора-сан, — она удивлённо подняла глаза. — Спасибо. Он кивнул и, всё ещё не глядя на неё, взял одну перчатку — правую, и помог натянуть ей на руку. Кожа была мягкой, но крепкой. Перчатка села идеально. А в его сжатых пальцах осталась левая. Он держал её, не зная, что делать, и на его лице отразилась та самая растерянность, которую она уже научилась распознавать. Амапола посмотрела на свою правую руку в новой перчатке. Потом на левую перчатку в его руках. И неловко улыбнулась: — Вряд ли мне понадобится эта. Она хотела, чтобы это прозвучало как шутка. Но улыбка вышла кривой, а голос дрогнул. Росинант не улыбнулся в ответ. Он посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом, и ей вдруг стало не по себе. Не потому, что он осуждал её. А потому, что в его карих глазах она увидела то, чего боялась больше всего. Не жалость. Понимание. Он медленно сложил левую перчатку и убрал её в карман плаща. Словно она могла пригодиться позже. Словно однажды всё изменится.

***

На следующую ночь в заводские ворота вломился мальчик. Амапола услышала шум со стороны главного цеха голоса, крики, звон металла. Когда она вышла в зал, вся старшая команда уже была там. Дофламинго сидел в центре, скрестив руки на груди, и его улыбка была той самой — широкой, предвкушающей. Рядом с ним стоял мальчик. Не старше десяти лет, щуплый, в помятой одежде. На поясе, на плечах, в руках гранаты. Десятки гранат, примотанных друг к другу. Он тяжело дышал, и его глаза — серые, холодные обводили зал с ненавистью, с яростью, с каким-то отчаянным, недетским вызовом. — Я хочу вступить в вашу банду, — произнёс он, и его голос прозвучал надтреснуто, но твёрдо. — Меня зовут Трафальгар Ло. Я убью любого, кого скажете. Мне плевать на деньги. Мне плевать на власть. Я хочу только одного — разрушать. В зале повисла тишина. Диаманте присвистнул. Требол, размазывая сопли, уставился на мальчика с мерзким интересом. Пика молча кивнул каменной головой. Амапола замерла. По её мнению, это было самое эпичное и одновременно самое отчаянное заявление о приёме в Семью, которое она когда-либо видела. Понимает ли кто-нибудь, кроме неё, что этот ребёнок одним дёрганьем чеки отправит их на тот свет? Она не участвовала в сражениях, не привыкла к ежедневному риску, и потому чувство самосохранения у неё ещё сохранилось. А остальные, казалось, даже не заметили гранат. Или заметили, но им было плевать. Ло говорил. Говорил ужасные, страшные вещи, куда страшнее, чем обычная пиратская жестокость. Пираты грабят ради наживы. Убивают ради власти или выгоды. А этого мальчика двигала одна единственная цель: месть. Чистая, незамутнённая, всепоглощающая ненависть ко всему миру, который отнял у него всё. — Мне плевать, что со мной будет, я итак обречён, — сказал он, и эти слова упали в тишину цеха, как камень в воду. — Я хочу уничтожить их. Всех. Амапола видела, как изменилось лицо Дофламинго. Обычно оно было скрыто за глумливой улыбкой, но сейчас ожесточилось, стало почти серьёзным. Джокер понимал, о чём говорит этот мальчик. Он сам когда-то стоял на коленях и смотрел, как его мир рушится. Он сам знал, что такое месть. И в эту минуту он был с мальчишкой солидарен. Детка, стоявшая рядом, вдруг прижалась к ноге Амаполы. Её маленькие пальцы вцепились в ткань комбинезона так крепко, что побелели костяшки. Амапола опустила руку и положила ладонь ей на голову молча, успокаивающе. — Фу-фу-фу... — Дофламинго откинулся на спинку импровизированного трона, и его улыбка вернулась. — Ты не первый, кто хочет стать частью нашей Семьи, мальчик. Были и другие. Не все выдержали. Ло не дрогнул. — Я выдержу. — Посмотрим. — Джокер повернулся к Диаманте. — Что думаешь? — Мелкий, тощий, — процедил Диаманте, разглядывая Ло так, словно тот был породистой лошадью на рынке. — Но глаза злые. Может выйти толк. Пусть ходит пока. Проверим, на что способен. Требол кивнул, размазывая сопли по подбородку: — Бехехе... пусть покажет себя. Пика молча поднял большой палец. А Росинант стоял в стороне, у стены, и смотрел на Ло. Его сигарета догорела до фильтра и обжигала пальцы, но он этого даже не замечал. В его груди разгоралась жалость. Острая, почти болезненная, смешанное с пониманием. Этот мальчик говорил что обречён на смерть. Так почему же вместо того чтобы провести их в покое, он пришёл сюда — в Семью безумцев, чтобы потратить драгоценное время на месть. Росинант достал новую сигарету и закурил, глядя в пол. А Амапола всё ещё прижимала Детку к ноге и думала о том, что этот вечер — только начало. Чтобы ни случилось дальше, теперь в их семье стало на одного ребёнка больше. И на одну трагедию.

***

Как и сказали старшие, Ло не сразу приняли в команду. Диаманте с Треболом решили для начала проверить, насколько пацан способен и решителен в своих заявлениях. Свалка на задворках завода стала ареной. Ло стоял по колено в ржавом железе, сжимая в руках обрезок трубы — единственное оружие, которое ему позволили. Напротив него, лениво поигрывая шпагой, возвышался Диаманте. Его плащ развевался на ветру, хотя ветра в тот день не было. — Ну, давай, малец, — протянул он. — Покажи, на что ты такой злой. Первый удар тыльной стороной шпаги пришёлся Ло по плечу. Мальчик отшатнулся, но устоял. Второй по рёбрам, и он услышал, как хрустнула ткань его рубашки. Третий рассёк воздух у самого уха. — И это всё? — Диаманте зевнул. — А я думал, ты хочешь кого-то убить. Ло бросился вперёд с занесённой трубой, но шпага играючи выбила оружие из его рук. Труба отлетела в сторону, звякнув о груду металла. Требол, сидевший на перевёрнутом ящике, зашелся своим мерзким смехом. — Бехехехе... слабак! А ещё говорил, что всех убьёт! Детка с Буффало, прибежавшие поглазеть на представление, прыгали на месте и кричали: — Сдавайся! Тебе не выстоять против Диаманте-сама! Он тебя в порошок сотрёт! Ло не сдавался. Он сцепил зубы так, что желваки заходили под кожей, и снова поднялся. Уворачивался, как мог, тело было слабым, но инстинкты острыми. Удар — он пригнулся. Ещё удар — перекатился через плечо, больно приложившись спиной о ржавый остов какого-то механизма. Он выплёскивал злость, но этого было мало. Слишком мало. Дофламинго наблюдал за разворачивающейся картиной с балкона. Его пальцы рассеянно поигрывали невидимой нитью, а на губах застыла жёсткая ухмылка. Избиение его не трогало. Он видел другое. Несмотря на худобу и возраст, малец показывал неплохой результат. В его глазах, когда он бросался на Диаманте с голыми кулаками, горело что-то знакомое. Та самая тень, что разожглась в самом Дофламинго много лет назад. Воспоминания нахлынули тучей, хотя он не хотел вспоминать. Он вообще редко позволял себе это. Но иногда в тишине каюты, или глядя на горящий город, или вот так, наблюдая за чужим унижением, память сама распахивала двери. Мари Джоа. Белый город, который он ненавидел каждой клеткой. Холодные взгляды Мировой Знати — этих напыщенных, самодовольных ублюдков, которые смотрели на него, ребёнка, как на грязь под ногтями, стоило его отцу отказаться от титула. Их презрение, их смех за спиной, их лицемерие. И отец — слабый, жалкий, с его дурацкими идеями о равенстве людей. Отец, который бросил их в этот ад, потому что ему, видите ли, захотелось пожить «простой жизнью». Простая жизнь обернулась трущобами, голодом, побоями и петлёй, которую толпа накинула на его собственную шею. Дофламинго до сих пор помнил запах горелой плоти. Помнил крики. Помнил, как сам, восьмилетний, стоял над телом отца с пистолетом в руке и понимал: он сам положил этому конец. Он сам. Потому что никто другой не пришёл бы их спасать. И теперь этот мальчик, Трафальгар Ло, стоял перед ним с тем же огнём в глазах. Месть. Ненависть. Готовность умереть, лишь бы утащить за собой хоть кого-то из этого проклятого мира. — Диаманте, — голос Джокера разрезал шум свалки, — не убивай его пока. Диаманте обернулся, вскинув бровь. Ло, тяжело дыша, упёрся ладонями в колени. С его разбитой губы капала кровь. И вдруг мальчик выпрямился. Его глаза, полные той самой обречённой злости, уставились на балкон. — Эй, Дофламинго, — прохрипел он, и его голос звучал так, словно он уже переступил черту, за которой страх перестаёт существовать. — Если я одолею его, я стану лидером вместо него? Тишина. А потом — взрыв. Диаманте захохотал первым. Его смех, резкий и каркающий, эхом разнёсся по свалке. Требол вторил ему, заливаясь своим мерзким «бехехехе», и капли слизи летели с его подбородка. Детка с Буффало, схватившись за животы, покатывались со смеху, тыча пальцами в Ло. — Он!... Он хочет!... — Буффало не мог договорить, задыхаясь от хохота. Диаманте отсмеялся, вытер несуществующую слезу и посмотрел на Ло почти с интересом. — Ты серьёзен, малец? — Вполне, — Ло бросился вперёд, целясь кулаком в колено. Шпага легко отвела удар. Диаманте крутанул её в пальцах и ударил снова, на этот раз сильнее, в грудь. — Одной силой духа, — процедил он, глядя, как мальчик отлетает назад, — ты никого не одолеешь. Ло поднялся. Из носа текла кровь, плечо ныло так, что рука почти не слушалась, но он снова встал. И снова пошёл вперёд. — Я найду способ убить. Мне всё равно. Я скоро умру, так что мне на всё плевать. — Ах ты щенок! — рявкнул Диаманте и ударил по-настоящему. Не тыльной стороной — плашмя, но с такой силой, что Ло оторвало от земли и швырнуло в груду металлолома. Он рухнул, проехавшись плечом по ржавому железу, и замер. — Не стоит со мной связываться, малец, — бросил Диаманте, вкладывая шпагу в ножны. — Усвоил урок? Бой, если его можно было так назвать, закончился. Дофламинго на балконе хмыкнул, теряя интерес. Он поднялся, поправил пальто и, не оборачиваясь, ушёл внутрь завода. Старшие офицеры потянулись следом. Детка с Буффало, разочарованно цокая, тоже засобирались. — Скучно, — протянула Детка. — Он даже не продержался. — Ага, — поддакнул Буффало. — Пошли лучше доставать мастера! Они убежали, и их звонкие голоса стихли вдалеке. Ло остался один на свалке, сидя по грудь в ржавом хламе. Он сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Слёз не было, он давно разучился плакать. Только глухая, жгучая ярость на самого себя. «Слабак. Ничтожество. Ты никого не сможешь убить». Ветер шевелил его спутанные волосы, где-то далеко гудели заводские трубы, и никто не пришёл, чтобы помочь ему подняться.

***

В это же время, на другом конце свалки, Амипола и Росинант ушли дальше от базы, чем планировали. Девушка шагала впереди, лавируя между горами металлолома, и время от времени издавала восторженные возгласы, которые Росинант уже научился различать по тону. Высокий, почти детский писк означал, что она нашла нечто ценное — редкую деталь, уцелевший механизм. Низкое, сосредоточенное «хм-м-м» — что вещь требует осмотра. Сейчас она стояла, склонившись над ржавым остовом какого-то станка, и с упоением разглядывала уцелевший маховик. — Кора-сан, посмотри! Здесь целый комплект шестерён! Почти без коррозии! Росинант подошёл. Тележка, которую он тащил за собой, жалобно скрипнула, она уже была забита доверху. «Это точно заработает?» — написал он. — Конечно, заработает! — Ама-тян возмутилась так, словно он усомнился в её профессиональной чести. — Здесь нужно только очистить и смазать. Видишь зубья целые, ни одного скола. Это очень редкая модель, её больше не выпускают! «Ты починишь?» — Я тебя умоляю, — фыркнула она. — Я и не такое чинила. Она уже потянулась за следующей деталью, но Росинант вдруг шагнул ближе и снова сунул ей под нос блокнот: «Откуда ты всё это знаешь?» Ама-тян замерла. Вопрос был простым, почти невинным, но что-то в том, как он её разглядывал — внимательно, мягко, заставило её ответить честнее, чем она собиралась. — Меня дядя научил, — сказала она, отряхивая руки. — Он был главным механиком в нашем городе. И, сама того не ожидая, начала рассказывать. — Я с детства была... ну, одарённой, что ли, — она слабо усмехнулась, словно оправдываясь. — Схватывала всё на лету. Дядя говорил, что у меня мозги работают быстрее, чем у его подмастерьев. Он был дотошным, упрямым; если что-то не так, переделывал по десять раз. Меня учил всему, что знал сам. Родителей я почти не помню. Не знаю, что с ними случилось, ни дядя, ни бабушка не рассказывали. А потом в городе начались беспорядки. Люди мародёрствовали, мастерскую разрушили. Дядя отправил нас на другой остров, но... Бабушка не перенесла переезд, а я добралась до другого острова одна. Росинант слушал, не перебивая. — Четыре года жила в порту, — продолжала Ама-тян. — Думала, может, дядя объявится. Может, кто-то за мной придёт. Но... — она пожала плечами, и это пожатие было слишком лёгким для того, что стояло за ним. — Никто не пришёл. Её лицо было мрачным, но вдруг, словно солнце вышло из-за туч, оно осветилось теплом. — Именно там меня и подобрал Молодой господин. На том самом порту. Я не встретила единственного родного человека, но встретила того, кто дал мне новую семью. Росинант смотрел на неё. Для неё эта история завершилась благополучно: она обрела новую семью, новый дом. А для него это было ужасное завершение ужасного начала. Его брат — вечный кукловод, нашёл одинокого, брошенного ребёнка и превратил его в свой инструмент. Красивая сказка со страшным концом. «Ты искала дядю?» — написал он. Ама-тян прочитала и нахмурилась. — Нет. И не буду. Если за четыре года он не искал меня, то вряд ли я ему нужна. И я вообще не уверена, что он жив. Она сказала это ровно, без дрожи в голосе, но Росинант видел, как напряглась её спина. Он хотел спросить что-то ещё, но девушка вдруг резко сменила тему; с той самой наигранной бодростью, которую он уже научился распознавать: —Кора-сан, какая ваша любимая еда? Это был намёк. Мягкий, почти игривый: «давай сменим тему». Он понял и принял его. Подумал секунду и написал: «Суши». — Суши? — она удивлённо вскинула брови. — Никогда не пробовала. Их же едят палочками. Я бы хотела посмотреть, как вы это делаете. Он представил себя с палочками в своих огромных, вечно всё роняющих пальцах и нахмурился. Амапола прыснула. — Простите, я просто представила, как вы каждую вторую роняете. Росинант сделал оскорбленное лицо и хотел написать что-то в своё оправдание, но именно в этот момент его нога запнулась о торчащий из земли обломок рельса, и он с грохотом рухнул в груду металла. Тележка покачнулась, с неё посыпались «сокровища», а сам он растянулся на земле, подняв облако ржавой пыли. — Кора-сан! — Амапола бросилась к нему, подхватила под локоть, помогая встать. — Ты цел? Он сел, потирая ушибленное плечо, и молча кивнул. Потом, не глядя на неё, достал блокнот и написал: «Вот так я и ем суши». Она рассмеялась звонко, искренне, впервые за долгое время. Мужчина пытался сохранить лицо, но уголки его губ дёрнулись в предательской улыбке. Они продолжили путь. Тележка скрипела, нагруженная новыми сокровищами, а разговор перетёк в другое русло — лёгкое, ни к чему не обязывающее. Амапола рассказывала про острова, где они побывали. Про вечно цветущие сады Сан-Фальдо, где она впервые увидела бабочку размером с тарелку. Про мрачные скалы Рейк-Айленда, где приливы были такими сильными, что корабли вышвыривало на берег, как щепки. Про маленький островок, названия которого она так и не узнала, где местные жители встречали их с копьями и вилами. — Терпеть не могу Фронтир, — говорила она, размахивая найденным гаечным ключом. — Там вечно сыро, всё ржавеет, и люди неприветливые. А вот Мирос-Парадизо — другое дело. Там такие закаты! Солнце садится прямо в море, и всё небо становится оранжевым. Я бы туда вернулась когда-нибудь. «А Норт Блю?» — написал Росинант. — Не была, — призналась она. — Говорят, там холодно. А вы? Где были? «Везде понемногу». — Это не ответ, — она покачала головой. — Где понравилось больше всего? Росинант задумался. «Остров, где нет пиратов. И нет Дозора. Тихо». — Звучит скучно. Но мне нравится, — усмехнулась Ами-чан. — Я если честно, тоже люблю тишину. Особенно вовремя своего... творчества. Ну, то есть, когда голова и руки заняты чем-то... Точнее рука. «Тебе бы большую студию для твоего творчества» — Тогда я бы днями напролёт не выходила. У меня столько идей! Столько всего не открыто и не изучено, Кора-сан. Росинант всё больше умилялся с неё. Она говорила с ним так восторженно и открыто, что глупое сердце начинало стучать быстро-быстро. «Когда откроешь какой-нибудь закон, назови в мою честь». — Но ведь закон свободного падения тел уже открыли, — Амипола за свою весьма оригинальную шутку неожиданно получила от Росинанта щипок по плечу. — Ай, Кора-сан! Это шутка. «Я серьёзен:(» — Ладно, ладно. Я обещаю, — Амипола извиняюще положила руку на своё сердце и торжественно объявила что обязательно откроет или что-то изобретет в его честь. — И назовём так: «Закон Коразона-самы»... «Роси» Мужчина уже протянул ей блокнот, и на странице было написано одно-единственное слово: — Роси? — произнесла она неуверенно, и звук его настоящего имени, слетевший с её губ, заставил его сердце сжаться. Он кивнул. — Роси, — повторила она, теперь чуть увереннее. Её щёки слегка порозовели. — Мне нравится. «Тогда зови меня так, когда мы одни». Амипола молча согласилась пытаясь унять смущение и они продолжали идти, переговариваясь. Острова, города, маяки, которые она хотела бы посетить. Небесные штили, о которых он читал, но никогда не видел. Моря, где вода ночью светится, и киты, поющие на глубине. — Ты говорил, что был на Ист Блю? — спросила она. «Да. Много раз». — А на Вест Блю? «Один раз. Там шторма. Корабль почти перевернулся». — Ух ты! — она даже остановилась. — Расскажи! Он рассказал — урывками, на страницах блокнота, которые кончались всё быстрее. Она слушала с горящими глазами, переспрашивала, смеялась. А потом вдруг спросила, чуть смущаясь, теребя найденную железку в руках: — Роси... а каким был Молодой господин в детстве? Ну... ты же его брат. Он был хорошим? Ну, то есть я знаю, что он хороший, он же заботится о Семье и всё такое, но... Она замолчала, не зная, как закончить фразу. Росинант замер. Внутри у него всё сжалось. Он хотел схватить блокнот и написать большими буквами, что его брат в детстве был настоящим гавнюком. Что ещё до отказа от титула, в Мари Джоа, Дофламинго до невозможности капризным, отыгрывался на рабах, швырялся вещами, требовал невозможного и никогда, никогда не знал слова «нет». Что жестокость была в нём с самого начала, с самых первых лет, и Росинант до сих пор не понимает, как у их родителей зародился этот демон. Но потом он вспомнил другое. Трущобы. Голод. Холод. И брата, который делился последним куском хлеба. Который заслонял его от пьяных матросов. Который, сжимая в руке окровавленный пистолет, сказал: «Я убью их всех, Роси. Всех, кто нас тронул». И он не мог вычеркнуть эту заботу из памяти. Как бы ни хотел. «Да», — написал он наконец. Амапола прочитала и, гордо подняв голову, сказала: — А я не сомневалась.

***

Чистые листы в блокноте кончились, а тележка была забита доверху. Они возвращались на базу, солнце уже клонилось к закату, окрашивая дым из заводских труб в розовый. У входа их уже ждали. Гладиус, Сеньор Пинк, Джолла только вернулись из города с купленной провизией. Женщина, едва завидев тележку, упёрла руки в бока. — Опять?! — её голос разрезал тишину, как сирена. — Ты опять натащила этого хлама?! Я же говорила никакого металлолома в жилых помещениях! — Я всё очищу, обещаю! — Амапола схватилась за ручку тележки. — Ты обещала в прошлый раз! И в позапрошлый! Твоя комната похожа на помойку! Никто тебя замуж не возьмёт, мусорщица! Амапола бросила быстрый взгляд на Росинанта. Он понял без слов. Девушка прислонилась плечом к тележке, он схватился за ручку, и они рванули вперёд, пока Джолла не перекрыла вход. — Стоять! Я кому сказала! — Прибавь скорость! — крикнула Амапола, и её голос дрожал от смеха. Росинант толкал тележку, она грохотала по камням, Джолла кричала им вслед что-то про «позор на всю Семью», но Амапола уже не слушала. Ветер бил в лицо, выбивая золотистые пряди из-под косынки, и она смеялась. А потом они влетели в коридор и резко затормозили. Потому что впереди, заполняя собой весь проход, стоял Дофламинго Донкихот. Его пальто из розовых перьев колыхалось от сквозняка, а на лице застыло выражение, которого Амапола не могла расшифровать. Он перевёл взгляд с неё — раскрасневшейся, запыхавшейся, со счастливым блеском в глазах, на своего брата, застывшего с тележкой. Росинант молчал, как всегда. Тележка скрипнула. Повисла тишина, нарушаемая лишь приближающимся цоканьем каблуков Джоллы. — Молодой господин, — выдохнула Амапола, замирая. Джолла, подоспевшая сзади, тут же воспользовалась моментом. — Донкихот-сама! — взвизгнула она, тыча пальцем в тележку. — Сделайте что-нибудь с этой девчонкой! Она превратила базу в свалку! У неё в комнате скоро заведутся крысы! И вообще, она чуть меня не сбила, крича, как портовый грузчик! Дофламинго молчал. Его глаза всё ещё изучали тележку. Амапола замерла, всё ещё сжимая в здоровой руке погнутый гаечный ключ. Росинант стоял у неё за спиной и ждал. — Ама-тян, — произнёс наконец Джокер, и его голос был обманчиво мягким, — ты, кажется, перепутала нашу базу с металлургическим цехом. — Я... это всё нужно для работы... — пробормотала она. — Твоя работа — держать корабль в порядке. Корабль, Ама-тян. Не забивать свою комнату ржавыми железками. Девушка опустила голову. — Я прикажу Джолле провести ревизию твоих «сокровищ». Всё, что не нужно для дела — выбросить. Ясно? — Да, Молодой господин. Он выдержал паузу. Потом поднял взгляд на брата. — Коразон, — сказал он, и его тон изменился, стал холоднее, — Ты, я вижу, очень свободен. Раз у тебя есть время катать тележки с мусором, у меня найдётся для тебя занятие. Пойдём со мной. Росинант бросил короткий взгляд на Амаполу, она всё ещё стояла, опустив голову, и двинулся следом за братом. Дофламинго, не оборачиваясь, добавил: — И ещё, Ама-тян. Чтобы я больше не слышал, как ты кричишь, словно портовая девка. Это недостойно члена Семьи. Она вспыхнула до корней волос, но промолчала. Джокер ушёл. Росинант следом. Амапола осталась стоять в коридоре, прижимая к груди злополучный гаечный ключ. Джолла, удовлетворённая результатом, развернулась и зашагала прочь. — Слышала что тебе сказали!— бросила она напоследок, — у тебя заведутся крысы. Помяни моё слово. И скрылась за поворотом. Амапола перевела дух. Тележка всё ещё стояла рядом, полная сокровищ, и теперь надо было от него избавляться. Вот же досада.